Олимп, штат Техас

Стейси Суон

Олимп, штат Техас

Olympus, Texas

by Stacey Swann

Перевела с английского Александра Глебовская

Copyright © 2021 by Stacey Swann

© Cover illustration by Ping Zhu

© Cover design by Emily Mahon

© Глебовская А. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2023

* * *

Моим родным

Но ведь каждый — бог для себя.

Овидий. Метаморфозы[1]

ПЯТНИЦА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Поездка во тьме, в тумане — белизна облепила фары и ветровое стекло. Мир, лишенный контуров и формы. Направление — по шороху гравия под шинами: он соскальзывает и смещается. Гладко и тихо — значит, сползаешь в кювет. По металлическим трубам, бум-бум-бум — на дороге решетка, преграда для скота. Вниз по склону, к болотине, бормотание лягушек и цикад перекрывает сочный хруст. Остановка. Ожидание. Солнце скоро взойдет и выжжет рельеф на плоскости.

С приходом утра машину обступает мельтешение деревьев и подлеска: крупнолистый дуб и листоватый вяз, пекан и гуарана, ядовитый сумах и лозы техасского винограда. Не лес для прогулок, а непролазная чащоба — многометровой ширины частокол с единственным проходом, этим проселком. Неподалеку коровьи пастбища, на границе между дубовой саванной и прибрежными прериями, но здесь — лишь маленькая прогалина с большим белым домом под охраной секстета дельтовидных тополей. Ветер срывает тополиный пух, тот снежными хлопьями опускается на здание: два этажа, четыре массивные колонны у входа, в проеме между ними — прихотливая решетка и балкон. Из фронтонов на крыше выглядывают окна. Газон зарос бермудской травой, средь нее — квадратные клумбы в обрамлении железнодорожных шпал; пахнет розами и креозотом.

С одной стороны к дому примыкает лес, с другой — река Бразос, медлительная, бурая. Пух с тополей падает в воду, плывет в пропитанном грязью потоке, потом его затягивает в глубину. Уровень воды часто меняется, из-за этого на глинистых берегах проплешины, а вокруг них лишь быстро растущая сорная трава. Река (не как Миссисипи, но достаточно широкая, камень не перекинешь) создает постоянный белый шум.

А что внутри дома? Питер и Юна в своей кровати, старой, латунной, с колоннами, как и их дом. Латунные столбики торчат, точно прутья тюремной решетки, в изножье и изголовье. Кровать много десятков лет простояла забытой в родительском сарае, а потом Питер ее отыскал. Он уже одиннадцать месяцев встречался с Юной и сказал ей в шутку, что кровать уж больно уютная и намекает на свадьбу. Он перетащил ее в дом и все чистил и чистил, пока не образовалась груда тряпок в пятнах зелени, которая раньше разъедала латунь. Зная, что никогда не захочет повторять этот подвиг, Питер покрыл эту махину лаком, чтобы не потускнела. Лак продержался долго, успели родиться все трое их детей. Но годы шли, патина возвращалась и вот поселилась почти повсеместно под лаком. Юне кровать все равно нравится. Или нравится, как кипятится Питер, если слишком долго смотрит на эту кровать.

Юна и Питер в кровати, которая ему маловата. Чтобы вытянуться, приходится втискивать затылок между столбиками в изголовье или сгибать колени. Питер — мужчина крупный, за метр девяносто. И широкий. Юна никогда не видела человека такой ширины и при этом нетолстого. Когда они только поженились, она садилась на него сверху и опускала ладонь на кончик одного соска, потом вторую — рядом, переставляла раз за разом. Ширина в пять ладоней — вот он каков. Даже теперь, хотя живот у него обмяк, подвис и слегка выдается вперед — в год Питер набирает по килограмму, — грудь остается могучей.

Или, может, нам стоит погрузиться в контрасты, сравнить до и после? Плоский живот с дряблым? Волосы Питера, оставшись кудрявыми, превратились из черных завитков в седые. Борода поблекла до белизны, черное осталось лишь над губой. Зеленые глаза — по-прежнему зоркие и суровые. Право же, не так уж сильно он изменился. Стал несколько мягче, несколько легче. Юна тоже не изменилась, по крайней мере, если смотреть, когда она спит. Светлые волосы в пятьдесят пять того же оттенка, что и в двадцать. В спокойствии сна морщин почти не видно, на коже ни складочки. В часы бодрствования что-то натягивается и морщится, что-то подвисает — она выносила троих, много времени проводила на воздухе с малышами, со скотом, со своим недовольством. Но пока спит, она молода.

Итак, в кровати: шестидесятилетний мужчина и его жена. Она ниже его на двадцать сантиметров — ей кровать вполне впору. Ступня ее слегка касается его голени. Его рука лежит рядом с ее бедром, разделяя его тепло. А потом внутри у него что-то смещается, латунное препятствие начинает ему мешать, он поворачивается, чтобы свернуться в клубок. От этого движения Юна пробуждается и, не дав ему закинуть тяжелую руку себе на грудь, придавить волосы тяжестью головы, выскальзывает из-под одеяла. Пора пить кофе.

И вот внизу насвистывает кофейник. Юна выпивает стакан воды, готовит тосты с маслом и ежевичным джемом. Кухня, как и весь дом, — смесь деревенского стиля с минимализмом, изящно приправленная антиквариатом двух семей. Юна наливает кофе, неслышно поднимается наверх, проходит мимо спальни — Питер все еще спит — и мимо бывших детских (теперь в одной — гостевая спальня, которой пользуются редко, в другой — кабинет). В конце коридора — стеклянная дверь на балкон, большой прямоугольник выкрашенного в белый дерева, обнесенный низкой оградой, тоже из выкрашенного в белый дерева, затененный свесом крыши, под которой расположен чердак.

Юна успевает доесть тост и пригубить кофе, когда внизу открывается входная дверь. Зимой ей выпадает больше времени наедине с собой, летом же Питер встает рано, встает вместе с солнцем. Подавай ему чашку кофе, большое деревянное рейчатое кресло, пока еще есть надежда на прохладу. Крыльцо внизу того же размера, что и балкон, но ветерок туда не залетает. Питер подвигает кресло поближе к дому — так, чтобы до него не дотянулись постоянно удлиняющиеся наклонные лучи света. Он устраивается, Юна ждет, когда прозвучит: «Доброе утро». Вместо этого у Питера звонит мобильник, стеклянная столешница, на которой он лежит, отзывается дребезгом.

— Айден. Все в порядке?

Брат Питера. Если по прямой, то они соседи, но поскольку их разделяет Бразос, путь в гости неблизкий. Юну это устраивает. Она не чурается ни кладбища, ни похоронного заведения, которыми Айден зарабатывает на жизнь. А вот самого его недолюбливает. Впрочем, в его оправдание можно сказать, что звонить так рано ему несвойственно.

— Он с тобой? — спрашивает Питер.

Юна наловчилась достраивать телефонные разговоры мужа, но сейчас ей не сообразить, что к чему: кто такой «он», почему голос у Питера едва ли не радостный. Впрочем, может, у нее и зародились подозрения, но она отмахивается от первого дуновения рока.

— В полдень отлично. Приютишь его?

Да чтоб тебя, думает Юна.

— Ну и ладно. Да, Айден, спасибо.

Юна слышит, как Питер кладет телефон обратно на стол, и ждет, когда он заговорит. Долгое молчание подтверждает: новости из тех, которые лучше не знать вовсе. Она вытягивает руку с полупустой чашкой, подальше от плетеного кресла и босых ног, переворачивает ее, смотрит, как кофе выливается, просачивается в щель между половицами. Мужа она не видит, но в точности знает его местоположение, что подтверждается его крепким словцом, когда горячая жидкость достигает цели. Этих своих мелких попыток его уязвить — а они теперь случаются еженедельно — она никогда не планирует заранее. Ее они удивляют даже сильнее, чем его.

— Хочу сразу сказать, прежде чем мы вообще начнем разговор, что я тут решительно ни при чем. Проснулся нынче в полном неведении, — начинает Питер. Первый их утренний обмен репликами часто происходит вот так — через ее деревянный пол, его деревянный потолок.

Юна фыркает, не потому что винит мужа за новость, которую он сейчас ей сообщит, а потому, что не верит в его неповинность. Питер из тех мужчин, что осмотрительны в любви, а вот похоть его не столь упорядочена. Трое их детей — лишь половина его отпрысков, и все появились на свет после свадьбы. Да, для него эти похождения остались в прошлом, но Юна про них не забыла. Отсюда и попытки уязвить.

— Марч вернулся? — произносит она.

Их младший, изгнанный, хранивший молчание эти два с половиной года.

— Хочет сегодня прийти к обеду.

— Нет, — говорит она.

— Я уже сказал «да».

— Я ветеринара вызвала к телятам. Мы к полудню не управимся, а уж готовить времени всяко не будет.

— Привезу барбекю. И припозднишься — ничего страшного.

Молчание.

— Если считаешь, что ветеринара не перенести ради встречи с собственным сыном…

Ей хочется вылить на него еще кофе, но тогда ей самой не останется.

— Я его пока не простила и вряд ли успею до обеда. А что Геп?

Старший брат Марча, которому прощать больше остальных. Юна знает, что Питер зла давно не держит, если вообще держал. Слишком много он впитал чужих прощений, чтобы отказывать в них другим. Если бы прощения можно было ссыпать в амбар, у Питера оказались бы полные закрома.

Юна волевым усилием давно уже убедила себя в том, что безопасность — функция от расстояния. Марч вдали от Олимпа не опасен — не опасен для Гепа, для нее, для самого Марча. Ей не нравится, что ее тщательно взлелеянное ощущение защищенности способно испариться между двумя глотками кофе.

— Можешь с ним пообедать, не прощая. Нельзя же вовсе-то ему отказать, — говорит Питер.

Юна перебирает свои чувства, ищет там хоть клочок счастья: знак того, что она рада будет встретиться с сыном. Подходит к перилам, осматривает участок Айдена за рекой, гадает: может, в бинокль удастся разглядеть Марча, и тогда проснутся материнские чувства. Ее отвлекает павлин, второе самое распространенное животное на их земле после коров: он шествует через двор. Подходит к самому крыльцу — хвост сложен. Юна слышит, как муж прихлебывает кофе, а потом, призвав на помощь долговременный опыт жевания табака, выпускает плотную струю и попадает птице прямо в шею. Павлин, не дернувшись, застывает на месте, потом поворачивается к Питеру задом и неспешно ступает дальше, распустив хвост. Солнце, едва поднявшееся из-за горизонта, подсвечивает перья сзади, приглушая цвета до темного переплетения кругов и линий; свет, проникающий в зазоры, рисует такое же переплетение на газоне. Все это так прекрасно, что просто нельзя отказать сыну в просьбе. Тем не менее согласие она выражает молчанием. Молчанием и вздохом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Зная, что дядя оскорбится, если собаки начнут поднимать лапы у надгробий, Марч уводит своих мастифов в поле по другую сторону улицы. Собаки забредают на луг к Джонсону, трава высотой метр двадцать скрывает их по самые уши, остается лишь перемещающееся колыхание стеблей. Марч смотрит, как Айден идет от края газона перед домом через пустую парковку к углу похоронного зала. На полпути обратно он останавливается посреди незаасфальтированной парковки, засовывает мобильник в карман рубашки. За фигурой дяди, на другом берегу реки, Марч видит белую точку — дом, в котором вырос.

Собаки возвращаются, громко дыша, смотрят на Марча — ему в их взгляде видится обвинение. Если бы они умели говорить, сказали бы: «Давай вернемся в горы». Собаки, как и все, кроме уроженцев Техаса, считают жару не просто погодой, а личным оскорблением. Дядя подходит, встает с ним рядом.

— Тебя позвали на обед к двенадцати.

Собаки обнюхивают руки Айдена в надежде, что их еще раз погладят. Ничего не дождавшись, они тяжело плюхаются на землю в тени Марча, где попрохладней.

— Вот так просто? — удивляется Марч.

— Да. Правда, Питер, кажется, еще не спросил у Юны.

— То есть могут позвонить и отменить приглашение?

У Марча с дядей достаточно близкие отношения, чтобы он мог приехать и попросить об одолжении не предупредив, рано утром, но недостаточно близкие, чтобы его исчезновение дядю обидело или потребовало извинений. Марч вряд ли так это для себя формулирует, но именно поэтому он сначала явился сюда, а не к родителям. Айден всегда любил Марча сильнее, чем его старшего брата, а Марч не такой гордый, чтобы этим не воспользоваться. Источник этого фаворитизма — сходство Марча с отцом: чуть-чуть уменьшенная копия — сантиметров на пять пониже ростом, черты чуть острее, те же зеленые глаза и темные кудри. Геп пошел в мать: светловолосый, довольно низкорослый, но без ее красоты.

— Она тебя не выгонит. Видеть, может, и не захочет, а постращать — точно постращает. — Айден улыбается, Марч — нет. — Ты ведь все это время ни с кем из нас не разговаривал?

Марч качает головой. Когда стало известно о его романе с женой брата, он ждал, что на него обрушится гнев Гепа, но не думал, что родные общим усилием выставят его из дома. Он, как ему свойственно, вообще не думал наперед. Защищаясь, он ушел за черту — границу штата, так, чтобы ощущать их отсутствие в своей жизни как собственный выбор, не как кару. Он так свыкся с мыслью о собственном выборе, что решил: можно передумать и вернуться. И только съехав сегодня утром с шоссе И-10 в сторону Олимпа, а до того всю ночь просидев за рулем, он понял, что, возможно, ошибся. Он считал свое изгнание тюремным сроком, который отмотал сполна, но у него не было никаких доказательств, что родные того же мнения.

— Сделай мне еще одно одолжение. Можно где-нибудь сложить мои вещи? — Марч кивает на кузов своего фургона, до половины заставленный коробками.

— В кладовой — от моего кабинета по коридору — полно места. Мне нужно принять душ. В восемь приедет одно семейство, договариваться о церемонии. Когда разгрузишься, приходи в дом завтракать. Приляг отдохнуть перед обедом, если хочешь. Стефани, как всегда, уехала на лето с детьми к матери в Айову, так что тут спокойно.

Отсутствие Стефани делает предложение Айдена еще более заманчивым. Дядина жена убеждена, что Марч дурно влияет на своих двоюродных братьев, двоих парнишек, еще не доучившихся до старших классов, и нельзя сказать, что у нее совсем нет к тому оснований. Роман Марча с его невесткой Верой стал лишь последним из длинной череды некрасивых поступков. Потасовка на школьном футбольном поле после того, как они проиграли чемпионат штата: «Титаны» прошли пять ярдов первыми, ровно за полторы минуты; уличная драка, закончившаяся пожаром, — он уничтожил столетнее здание клуба для игры в домино. Позорное изгнание из армии. Марч о своих проступках думает не кривясь, потому что ему кажется, что их совершил кто-то другой. Если его разозлить, тело его продолжает двигаться, а мозг отключается, будто он напился до бесчувствия. Через несколько минут Марч вновь начинает себя сознавать: гнев поутих, но о том, что он только что натворил, никаких воспоминаний. Трудно приложить к себе то, что не восстановить в мыслях. Ему даже собственный диагноз — синдром эпизодического нарушения контроля — кажется чужим. Да, он охотно верит тем, кто настаивает на его правдивости, то есть всем своим родным, и все же в душе считает диагноз недоразумением.

Айден идет обратно к дому, а Марч начинает перегружать вещи из грузовика в кладовую, стараясь как можно меньше задерживаться внутри молчаливого похоронного зала. Наконец он входит в дом через переднюю дверь; дядя успел принять душ и насыпает хлопья в две большие миски.

— Собак на крыльце оставь, ладно?

Марч повинуется, хотя и неприятно захлопывать дверь у них перед носом. Айден в шортах и футболке, с коробкой овсяных хлопьев, вдруг предстает моложе лет на двадцать, напоминая Марчу, что и у дяди была бурная юность. Может, еще и поэтому он любит Марча больше других.

— Ты думаешь, я зря вернулся? — спрашивает Марч, лишь сейчас осознав, сколько осложнений может повлечь за собой его приезд.

— Нет, конечно. Хорошо, когда человек готов отвечать за свои поступки. — Айден шлепает две миски и галлон молока на кухонный стол, кивком предлагает Марчу сесть. — Оно тяжело, понятно. Мы с Питером, в принципе, были как вы с Гепом. Питер весь такой правильный — открыл свой бизнес, женился, завел детей. Прямо как Геп. А я себя долго искал. Но в итоге нашел, так что и у тебя получится.

— Погоди, — говорит Марч. — Геп завел детей? Вера все еще здесь?

Айден, который собирался отправить в рот полную ложку хлопьев, кладет ее обратно в миску.

— Они не развелись. Малыш у них.

Дядя ищет что-то на лице племянника; может, ревность? Но Марч испытывает только шок.

— Может, так оно даже проще, — продолжает Айден. — Поможет Гепу забыть и простить.

Марч представляет себе ужин на следующий День благодарения: Геп и Вера с ребенком сидят напротив него за столом. Так не проще, а в точности наоборот.

Проводив Айдена на работу, Марч пытается вздремнуть в большом кресле в гостиной. Мало ему Гепа с его недавно увеличившимся семейством, придется еще как-то разбираться с матерью: наконец-то она найдет достойную цель для своего подспудно бурлящего гнева. С такими мыслями лежа не справиться. А кроме того, каждый раз, открывая глаза, он видит, как снаружи на него таращатся его собаки — брошенные, свесившие языки.

Он встает, в надежде хоть как-то поднять настроение и себе, и собакам. Они провожают его от крыльца до фургона, прыгают и повизгивают у задней двери, понимая: раз коробки разгрузили, им больше не придется тесниться на скамеечке, на которой они ехали всю дорогу из Нью-Мексико. Если в ушах свистит ветер, им даже жара нипочем. Марч стаскивает на землю кусок плотного картона, на котором стояли коробки, — так собакам проще будет втащить свои семьдесят кило живого веса в машину.

Медленно едет по однополосной, почти не мощеной дороге, радуясь возбужденному выражению на мордах собак в зеркале заднего вида и тому, что вокруг пейзажи, которых он давно не видел: просторные выпасы, разделенные заградительными полосами из деревьев: фермеры копнят сено; собаки лают сперва на коз, потом на коров. За десять минут навстречу ни одной машины, пока он не добирается до более широкого проселка, соединяющего фермы с рынком, — проселок выводит обратно к Бразосу. Солнечный свет елочной мишурой поблескивает на мутной поверхности воды, Марч пересекает мост и оказывается на городской окраине единственного места, где когда-либо ощущал себя дома.

Олимп основали в начале 1800-х, когда Техас еще был частью Мексики, однако лучшие его дни миновали даже до того, как на свет появился его богатый восточный сосед Хьюстон. Сперва город сожгли дотла во время Техасской революции. Через сорок лет отстроили, но новая железная дорога через него так и не прошла, зато сильно обогатился соседний Буллингер. Разлив Бразоса в 1899 году почти стер город с карты. За сто с лишним лет, прошедших с тех пор, даже тот факт, что Олимп стал окружным центром, не помог ему разрастись. Население достигло двух тысяч и на этом застопорилось.

Собственно говоря, Олимп настолько мал, что Марч знает: если поездить по нему подольше, он обязательно столкнется либо с Гепом, либо с кем-то еще, кто быстро отнесет весть брату. Вот и сейчас автомастерская Гепа всего в пяти кварталах к востоку. Марч поворачивает к западу и проезжает полмили до отцовского агентства недвижимости — до отъезда Марч и сам здесь работал. Ему нужно увидеть хоть кого-то, кто радуется его возвращению, прежде чем придется увидеть остальных.

Поднимаясь по трем ступеням на крыльцо старого викторианского особняка и глядя на надпись «Агентство недвижимости Бриско», выгравированную на стекле входной двери, Марч еще раз ощущает наплыв ностальгического покоя, который уже накрыл его в пределах города. Вот только контора закрыта. Марч оборачивается и видит, что собаки смотрят на него, опершись передними лапами в крышу кузова. Нужно было оставить этот выкрашенный в темный цвет фургон в горах, там, где он его купил, и приобрести что-то посветлее, чтобы отражало свет. Очередная мелочь, о которой он вовремя не подумал.

До обеда еще три часа, но Марч говорит себе: будь мужчиной. Пластырь нужно содрать с ранки. И потом, приехать рано — не то же, что приехать без предупреждения. Еще пятнадцать минут в дороге, снова по И-10, потом опять по узким проселкам, которые ведут к дому, где он вырос. На родительской земле он видит материнских коров: ищут тень посреди пастбища, сбились в кучу под большим дубом. Вниз с небольшого холма, мимо заболоченной низины со стоячей водой в пленке водорослей, а потом к большому дому, который уже проглядывает между деревьями. К великому облегчению Марча, на подъездной дорожке стоит джип Арти. Арти и ее брат Арло — дети Питера, но не Юны. То, что родители любят Гепа и их старшую сестру Тею сильнее, чем его, Марча никогда не удивляло. Но мать даже Арти, плоду похождений отцовской молодости, отдает перед ним предпочтение. Сколько Марч себя помнил, Арти бывала у них в доме. Сейчас она настучит ему по голове за то, что исчез с радаров, однако будет рада его видеть. Они всегда дружили крепче, чем положено сводным, а по опыту Марча, друзья всегда милосерднее родных. Кроме того, отцовской машины Марч не видит. Хорошо, что Арти здесь: удастся избежать разговора с глазу на глаз с матерью.

Машину он ставит чуть в стороне от дома, под деревом. Собак выпустить не успевает — до него доносится громкий голос Арти:

— Марч! Скотина ты вреднющая. Со всеми уже повидался, а со мной нет.

Арти, а с ней его мать появляются у перил балкона. Арти улыбается так широко, что видно даже на таком расстоянии. Юна не улыбается, стоит скрестив руки. На таком удалении, с высоты второго этажа, она кажется маленькой. Вот только, по его ощущениям, она совсем не маленькая. Его ладонь лежит на дверце машины, собаки мечутся — ждут, когда он их выпустит.

— Зверюг отведи на кухню, — громко командует мать. — Чтоб за павлинами не бегали. Они к дому приучены?

— Лучше, чем я! — кричит он в ответ.

— Это еще ничего не значит.

«Самое то приветствие для сына, с которым не виделась два с лишним года», — Марч прекрасно знает, что вслух этого лучше не произносить. Мать не выносит никаких шуточек, но, с другой стороны, не кричать же «прости меня», верно?

Юна разжимает руки, облокачивается на перила, встает на носки. Марчу она кажется горной львицей, которая сейчас прыгнет на добычу.

— Можно подумать, ты из города просто так уехал. Можно подумать… — Тут она, правда, умолкает, просто поворачивается к нему спиной. Арти же поводит рукой в сторону дома, приглашает войти.

Марч открывает дверцу, собаки вываливаются на землю, идут за ним следом. Поднявшись на крыльцо, он распахивает входную дверь, проходит через прихожую в кухню. Садится на барную табуретку у столика, ноги едва влезают под гранитную столешницу. Здесь все осталось как раньше, от синих стеклянных телефонных изоляторов у подоконника над раковиной до сахарницы возле кофейника.

Арти, сбежав вниз через две ступеньки, обхватывает его сзади в полуобьятии, потом опускается на колени, чешет обеих собак под подбородком. Арти переменилась — лицо тоньше, морщинки у глаз глубже. Неужели им обоим уже под тридцать?

— За два года ни единого звонка. — Она поднимает на него глаза, Рем пользуется моментом, чтобы лизнуть ее в щеку.

Марч выуживает телефон из кармана.

— Пришлось новый купить — ничьих номеров не осталось.