Олимп, штат Техас

Не будет он ей говорить, куда подевался старый: в мусорный бак на заправке по пути из Техаса — не доверял он себе, боялся, что позвонит.

— Хрень и увертки. — Арти берет у него телефон, вносит себя в контакты. Потом снова опускается на пол рядом с Марчем и собаками. — Звать как? — Арти сразу обоими большими пальцами разглаживает собакам лбы.

Марч сообщает, что палевый — Ромул, а пегий — Рем.

Он так привык к собакам, что удивлен: как это они заполнили собой почти всю кухню. Возвышаются над стоящей на коленях Арти, а она совсем не крошечка.

Входит мать, минует его, даже не взглянув, шарит по ящикам, отыскивает большую металлическую миску. Наполняет водой, собаки идут с ней в прихожую — пить. Юна выкладывает коробку печенья — два уже съедены — Марчу под нос, достает из холодильника джем, масло, наливает ему кофе. Выполнив хозяйские обязанности, садится рядом с сыном на табуретку, а Арти залезает на разделочный стол, сидит, болтая ногами.

— Рано приехал, — сообщает Юна, наконец удостоив его взгляда.

— Да, рано.

— Где был? Что делал?

— Работал в Руидозо, в Нью-Мексико. Охранником в казино.

Юна хмурится.

— Красивое место. Озеро есть, поле для гольфа. Настоящий курорт.

Мать все еще смотрит неодобрительно.

— Арло даже выступал там в прошлые выходные.

— Мне он не сказал, что вы виделись, — говорит Арти и вслед за его матерью хмурит брови.

— Он не знал, что я там. Собственно, меня и не было. Уезжал из города.

Марч не следил за музыкальными событиями, поскольку в их края не приезжали те, кого он хотел бы послушать, только всякие там «Вечер собачьего дня», «Чужак», имитаторы Элвиса и старые комедианты. Он ушел в поход с собаками к Белым Пескам, а когда вернулся на работу, обнаружил имя сводного брата на афише за вечер субботы.

— Тебя там тоже не было? — спрашивает Марч.

Арти организует почти все гастроли Арло, по крайней мере серьезные. Она качает головой, начинает говорить, но Юна ее перебивает:

— Ты домой вернулся. Почему сейчас?

Хотел бы Марч, чтобы она поняла, что он почувствовал, прочитав имя Арло, частицу дома, в изгнании. И на него как волна накатила — те, кого он не видел последние тридцать месяцев, встали перед глазами. За несколько дней он уволился с работы, нашел жильцов в свой съемный кондоминиум, уложил вещи и поехал домой. Но мать все щурится, и ему хочется сказать, как он по ней скучал, как скучал по всем. Но даже такую незамысловатую фразу просто так не выговорить.

На помощь ему приходит Арти.

— Мы так рады, что ты вернулся, — произносит она, вытягивает ногу и лягает Марча в колено.

— Ты когда собираешься поговорить с братом? — интересуется Юна.

— А это возможно? — спрашивает он.

— Не только возможно, но и неизбежно. — Мать отвлекается, потому что Рем кладет свою огромную голову на столешницу и нюхает печенье. Юна берет одну штучку из коробки, разламывает, бросает половинки в противоположные стороны. Собаки кидаются за лакомством. — Впрочем, если ты считаешь, что не обязан извиняться ни перед ним, ни перед нами, я в принципе не понимаю, зачем ты приехал.

Гнев Юны он всегда ощущал как нечто осязаемое, слой горячего свинца у себя на коже. За долгие годы он притерпелся, научился не отшатываться, но теперь удержаться трудно, ведь он так давно ее не видел.

— Прости меня, — говорит он, но слова звучат ей в спину — мать идет к кухонному окну. Они слышат, как подъезжает машина.

Хлопает дверца, грубый голос выкрикивает: «Сволота!» Мать вздыхает, отворачивается от окна — глаза закрыты. Собаки поднимают головы, вслушиваются в резкий звук — металл скребет по металлу, потом бьется стекло, потом глухой удар — что-то тяжелое стукается обо что-то еще тяжелее. Марч выскакивает на крыльцо, Арти — за ним по пятам, Ромул и Рем вылетают следом. Юна кричит ему: «Отзови собак!» — еще до того, как он успевает сообразить, что к чему.

— А ну, ко мне. Живо!

Собаки застывают — шерсть на загривках стоит дыбом. Он хватает обеих за ошейники, они позволяют затолкать их обратно в дом. Марч закрывает дверь, чтобы не выскочили.

Снаружи, на газоне, Геп лупит по боку фургона Марча тяжелой кувалдой. Марч заранее знал, что так будет. Геп не заставлял его уехать из города, не гонялся за ним с винтовкой. Если внутри скопился гнев, выместить его на машине не так уж плохо. Марч даже успевает сообразить, что, поскольку Геп — владелец единственной в городе автомастерской, именно ему придется заплатить за ремонт. А потом Геп прерывается, переводит взгляд на Марча на крыльце, замахивается сплеча и вдребезги разносит лобовое стекло. Марчу это как удар по телу, он чувствует, что проваливается в то самое тайное место, про которое потом забудет. Он несется через лужайку прямиком к Гепу, стремительно, орет так громко, что собаки на кухне разражаются лаем, рвутся наружу, трясут дверь. Марч — он сантиметров на пятнадцать выше брата — накидывается на него прямо с разбегу.

Когда Марч приходит в себя, он лежит на спине и тяжело дышит, плечо саднит. Геп — в полуметре, на четвереньках, губа разбита, левая сторона лица перепачкана травяным соком и грязью. Арти, явно ошеломленная, стоит между ними, в руках лопата. Геп пытается подняться, но тут мать становится между ними. Марч устремляет глаза в безоблачное небо, скрытое ветками пекана, глубоко вдыхает и выдыхает, чтобы слегка успокоиться.

— Говнюк, предатель, — говорит Геп. — Падла безнравственная.

Марч пытается изобрести достойный ответ, но тут видит над собой материнское лицо — на нем написано такое пронзительное ожидание, что Марч, к собственной досаде, не в силах его игнорировать, тем более от него только и нужно, что не дергаться.

— Один из моих парней приметил тебя у отцовской конторы, — поясняет Геп. — Ты что, думаешь, что сможешь просто вернуться к прежней жизни? Думаешь, что ты этого достоин?

Марч с удовольствием отмечает, что мать бросает на своего любимчика взгляд, полный ярости.

— Ты сюда ругаться приехал? — интересуется она.

— С ним только ругаться и можно.

Марч садится, опускает руки в траву, цепляется за нее, удерживая равновесие. Геп выпрастывает из бороды обрывок стикера с лобового стекла. За спиной у Гепа, рядом со старинным фургоном, стоит мужчина средних лет — Марч раньше не видел ни автомобиля, ни гостя.

— А мы с Арти должны все это слушать? — произносит мать. А потом тоже видит незнакомца рядом с фургоном и густо краснеет. — Вы рано, — говорит она незнакомцу. — Подождите возле выпаса.

Еще раз обозрев всю сцену, незнакомец кивает и залезает обратно в свой «форд».

Вместо того чтобы ответить матери, Геп закидывает кувалду в кабину своего фургона-эвакуатора. Потом подходит к Арти и что-то шепчет ей на ухо, после чего говорит Юне:

— Я обратно в город.

Потом бросает на Марча взгляд, по которому видно, что он с удовольствием отходил бы и его кувалдой. Тем не менее забирается в кабину и едет следом за незнакомцем.

— Еще не поздно вернуться туда, откуда приехал, — обращается мать к Марчу. — Заставить тебя я не могу, могу лишь напомнить о такой возможности. — Она закидывает голову к небу, растирает шею, а потом пешком направляется к выпасу.

Арти подбирает осколок стекла из фары, усаживается рядом с Марчем, роняет стекло ему на колени.

— Полагаю, тебя придется подвезти.

Они оба ошарашены. Лобовое стекло теперь представляет собой вогнутое непрозрачное переплетение трещин с зияющей дырой посередине. Марч понимает: двухлетнее изгнание не было карой. Кара еще впереди.

— В этом дурацком черном фургоне все равно было слишком жарко, — говорит он, и Арти улыбается краешком рта.

О ТОМ, КАК У МАРЧА НАЧАЛИСЬ ПРИСТУПЫ ЯРОСТИ

Время колос седой из зерна погребенного гонит.

Овидий

Марчу было четыре года. Гепу — шесть.

В тот день в школе Геп соскучился по брату. Очень обрадовался, когда после того, как он отшагал полкилометра от решетки на дороге, где останавливался автобус, мать встретила его, распахнув дверь на веранду и выставив на крыльцо несопротивляющегося Марча.

— Идите играйте, — распорядилась она и ушла обратно.

— Что случилось? — спросил Геп.

Марч передернул плечами, вытянул руку, толкнул отцовское кресло, потом привалился к стене дома с выражением, которое все чаще появлялось у него на лице: не то чтобы гнева, но и не печали. Геп опустил ладонь Марчу на затылок, погладил, потом сказал:

— Тебе водить. — И спрыгнул с крыльца, крикнув: — Все деревья — домики!

Рядом с домом деревья росли довольно редко, а бегали братья примерно одинаково. Ростом Марч уже догнал брата и быстрее срывался с места, зато Геп за два лишних года лучше освоил координацию. Геп побежал к тополиной роще — до нее было довольно далеко. Марч преследовал его от дерева к дереву, но не успевал запятнать — Геп очень ловко проскакивал между стволами. Через пять минут Марч перестал обзывать его трусом, а потом гадом и только крякал на каждом рывке. У Гепа до сих пор болел локоть после недавней потасовки с Марчем, так что старший брат подскочил к еще одному огромному тополю, обежал его, начертив круг вытянутой рукой. А потом остановился, потому что младший издал вопль отчаяния, слишком громкий для такого тщедушного тела.

Марч стоял расставив ноги, сильно запрокинув голову и выплескивал свой гнев на зеленые листья в десятиметровой вышине. Крик не смолкал. Геп подумал бы, что Марча укусила оса или змея, но в звуке не было ни боли, ни боязни. Лишь океан гнева, слитый в единый поток.

Страх слегка отступил, когда Геп услышал, как на веранде хлопнула сетчатая дверь-ширма. Мать вышла на крыльцо. Он медленно приблизился к Марчу, тронул его за плечо.

— Ладно, хватит.

Марч толкнул брата в грудь кулаком, не прекращая кричать. Геп хотел было толкнуть брата тоже, но замер, когда заглянул Марчу в глаза.

Движения брата Геп уловить не успел. Лишь понял внезапно, что под спиной у него земля, а Марч сидит сверху. На свое, видимо, счастье, он тогда не знал, что впереди десятки лет, когда он снова и снова будет оказываться в том же самом положении. Пройдет немало времени, и он придумает, как лучше всего вырываться, но в этот первый раз он лежал, опешив, и не мешал брату себя душить. Ему казалось, будто он нырнул и задержал дыхание, чтобы вода не залилась в горло. Ручонки брата так тесно стиснули ему горло, что выбора не осталось. Своей способностью дышать он более не распоряжался. Паника уже захлестнула его окончательно, но подбежала мать, вцепилась в Марча, дернула назад. Но Марч и тут его не выпустил, Геп почувствовал, как плечи отрываются от земли.

Юна видела, как покраснело лицо старшего сына — Гепу явно не хватало воздуха. Она выпустила Марча, но не повернулась к нему лицом, не стала уговаривать или угрожать, отрывать его пальцы от горла брата, — вместо этого она вытянула обе руки вперед и зажала Марчу рот и нос. Она чувствовала, как под ладонью ходит его челюсть — ему не раскрыть рта, чтобы ее укусить, — и прошло целых десять долгих секунд, прежде чем он отпустил Гепа и попробовал вцепиться Юне в пальцы. Тогда она опустила руки, подхватила его бьющееся тело — все так же со спины. Геп набрал полную грудь воздуха.

— Я в порядке, — просипел он. — Забери его.

Юна зашагала к дому, но Марч так бился, что она едва не упала на колени. Она обездвижила его, повернула к себе, крепко прижала, скрутила руки, будто пытаясь выдавить гнев наружу. Марч все вырывался, кричал — без слов. Юна зашагала размашистее, думая, что, если его запереть одного в комнате, он угомонится.

Таких припадков гнева она не помнила с самого раннего возраста Марча — он тогда еще не умел говорить. А в три месяца случалось, что кроватка ходила ходуном, так он бился. Поначалу Юна пробовала успокаивать его так же, как Тею и Гепа в младенчестве, — давала грудь, меняла пеленки, брала на руки, укачивала, но вскоре поняла, что с Марчем нужно просто пережидать. Подойди к нему слишком рано, попытайся приласкать — заорет еще громче. Выжди, когда он начнет утихомириваться, оставь в покое — и в конце концов он угомонится.

Юна пинком распахнула дверь, тут Марч на мгновение умолк, и она ощутила, как он прижался головой к ее шее. Она вошла в дом, надеясь, что он успокаивается, а потом почувствовала, как он, широко раскрыв рот, впился зубами ей в кожу, дернул головой назад. Шею пронзила такая боль, что на миг Юна испугалась, что потеряет сознание. Постояла неподвижно в полуметре от порога, потом посмотрела на сына: рот перемазан кровью, глаза пустые. Без единой мысли она отбросила его и даже не поморщилась, когда он ударился спиной об пол и покатился к стене, ударившись о нее щекой. Потом сел, а мать, оставив его, побежала в уборную. Она чувствовала, как по шее течет кровь, огибает ключицу, капает на блузку.

Юна схватила с края ванны полотенце, намочила, глянула на укус в зеркало. Столько крови — не увидеть, что сын с ней сделал. В шее пульсировала боль, а когда она прижала к ней полотенце, пульсация обернулась пожаром. Юна сморщилась и сказала:

— Мелкий псих.

Отняла полотенце, пытаясь понять что и как, прежде чем рану снова залило кровью. Вроде неглубоко, однако круг, приблизительно соответствовавший по форме челюстям четырехлетки, отпечатался явственно.

— Больной на голову злобный псих, — добавила она.

— Мам! — Геп стоял в дверях ванной.

Когда она обернулась, вся в крови, он резко побледнел.

— Ничего, малыш. Все пройдет.

Геп указал на пол. За спиной у нее сидел Марч, вытянув ноги прямо перед собой, крепко вцепившись пальцами в коврик. Щека горела от удара о стену, рот все еще был перемазан кровью, мальчик трясся от слез, но не издавал ни звука. Юна знала: нужно взять сына на руки, но вместо этого отвернулась, сполоснула полотенце, вновь прижала к шее и глубоко вздохнула, прежде чем посмотреть на него снова. Геп встал рядом с братом на колени, накрыл его ладонь своей.

Марч посмотрел на Гепа, на мать, потом снова повернулся к брату.

— Мы были у леса. Как мы сюда попали?

В первый момент Юна подумала было, что младший ее врет, но нутром поняла: все гораздо хуже. Марча отвели к врачу, потом к детскому психологу в Хьюстоне. Выяснилось, что он не способен контролировать свой гнев, но это, собственно, и так было понятно. Через год Тея объявила, что ее достало проявлять понимание и она запрещает родителям наказывать их с Гепом, если они будут отбиваться алюминиевой битой для софтбола. Отец пошел на компромисс: наказания не будет, если потом не понадобится вызывать врача.

Питер выбрал собственную тактику: когда требовалось, ходил вокруг сына на цыпочках, Юна же отказывалась потакать его истерикам. Не обращать внимания на плохое поведение — значит отринуть все родительские правила. Чем старше Марч становился, тем реже случались припадки. Однако Юна никогда за это сына не хвалила, хотя всегда ругала за срывы. Его постоянный рефрен: «Но я не помню, как это сделал», как будто это оправдание, оставался неизменным. Впрочем, именно с его помощью Марчу удалось избежать увольнения из армии вследствие нарушения дисциплины, а в итоге был поставлен диагноз — синдром эпизодического нарушения контроля. И все равно трудно было сказать, что думает его семья: что он страдает от тяжкого бремени или что сам он — тяжкое бремя, которое им суждено нести.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Забравшись в джип, Арти с Марчем некоторое время перекладывают охотничье снаряжение, чтобы освободить место для собак. Проезжают мимо Юны — она шагает к выпасу, — но не останавливаются.

— Могло быть и хуже, — комментирует Арти. Руки у нее гудят — она по-прежнему ощущает заскорузлую поверхность деревянного черенка лопаты и вес Марча, которого оторвала от Гепа. Впрочем, об этом она молчит. Никогда ей не нравилось рассказывать Марчу, что именно он пропустил, пока был в отключке: ведь тогда, чего доброго, у него проснется чувство вины.

— Я мог вышибить из тебя дух? — спрашивает Марч.

Арти поворачивается к нему, но он избегает ее взгляда. Собаки повизгивают — машину трясет на ухабах, над ними нависают удочки и мягкие чехлы с ружьями.

— Прости, что тебе пришлось нас разнимать.

— Не в первый раз и не в последний. Судейство — плата за вход, когда я приезжаю к вам, Бриско. Куда едем, командир? — интересуется она.

— Если не собираешься пожизненно работать моим шофером, поехали к торговцу машинами. Устроим трейд-ин.

— Ну-ну.

— А гастролями Арло не ты занимаешься?

— С февраля не занимаюсь. У него прибавилось заявок, как раз когда мне захотелось передохнуть. Арло нашел нового менеджера, настоящего профессионала.

— Недолюбливаешь его?

— Наоборот, сильно ему признательна. Арло, похоже, слегка обиделся, что я сошла с дистанции. Но у этого новенького хорошие связи с площадками, да и пыль в глаза он пускать умеет. Так что выиграли все. Впрочем, месяц назад мне позвонил ударник и пожаловался, что с этим новеньким не так весело пить.

— А ты?

— Наконец-то осуществляю старую задумку: работаю охотничьим гидом. Как выяснилось, при организации гастролей я освоила все необходимые профессии: групповой психотерапевт, специалист по логистике, поставщик и организатор всего, связанного с оборудованием. Зато теперь работаю на воздухе, занимаюсь тем, что мне нравится, а не мотаюсь в тесном фургоне с пьяными придурками.

— Зато твои новые придурки все с ружьями.

Арти смеется. Впервые на охоту она пошла с Питером — тот был счастлив, что хоть кто-то из детей этим заинтересовался. Геп и Тея решительно отказались после первой же охоты на оленя — их возмутило то, что они сочли вопиющей несправедливостью. Марч делал вид, что ему и пробовать-то не хочется, хотя все знали: родители никогда не дадут ему в руки ничего огнестрельного. Арти подозревала, что именно поэтому Марч после школы пошел в армию, а не в колледж: продемонстрировать, что они зря боялись.

— У меня бывают и охотники, и рыбаки, так что не все с ружьями. Вот только клиентов маловато, чтобы зарабатывать на жизнь. Так что я пустила в дело свой диплом животновода: помогаю c племенной работой на нескольких ранчо.

Марч ухмыляется:

— В смысле продолжаешь портить быкам весь кайф своим искусственным осеменением.