Москва разгульная

Богемная вилла Николая Рябушинского «Черный лебедь»

В отличие от своих братьев Николай Павлович не очень интересовался семейным бизнесом. Получив свою часть наследства, он занялся «веселой жизнью», сорил деньгами и промотал на некую певичку Фажетт больше 200 000 рублей. Он купал ее в шампанском, катал на лихачах, дарил драгоценности от Фаберже. За одно только колье с жемчугом и бриллиантами он заплатил десять тысяч двести рублей. Во спасение семейного имущества от непутевого брата, семеро его именитых братьев даже учредили над ним опеку сроком на пять лет, в течение которых он не мог распоряжаться своей долей наследства. Правда, после того как опека была снята, «Николашка» разошелся во всю ширь молодецкой души. Он ударился в бесконечные кутежи, жил на широкую ногу, ни в чем себе не отказывал и дружил с разгульной богемой.

Новоселье в новой вилле «Черный лебедь» справлялось с невиданной пышностью, поражая гостей роскошью и великолепием. Дорожки были обсажены редчайшими пальмами, на роскошных клумбах цвели изысканные орхидеи. В саду бил фонтан, вокруг которого, распушив веером узорчатые хвосты, прогуливались павлины, бегали золотистые фазаны, пели заморские птицы с невиданно ярким оперением. А в саду у собачьей конуры сидел на цепи молодой красавец леопард.

За строгим фасадом виллы скрывался не менее изысканный интерьер: причудливая мебель, обтянутая шелком, с маркой в виде черного лебедя. Все столовое убранство было с тем же вензелем: скатерти, салфетки, посуда, серебряные приборы. Черный лебедь красовался на бокалах и рюмках из тончайшего венецианского стекла, сделанных в Италии по заказу хозяина виллы.

Интерьер кабинета Н.П. Рябушинского на вилле «Черный лебедь»

У гостей экстравагантного хозяина была возможность полюбоваться картинами знаменитых мастеров, украшавших стены, и великолепной коллекцией хозяина, в которую входили драгоценные фарфоровые вазы и фигурки драконов, привезенные хозяином с Майорки. Здесь же размещалась коллекция живописи, включавшая как ценнейшие произведения европейских мастеров – Кранаха, Брейгеля, Пуссена, так и работы современных французских и русских художников. Была на вилле и мастерская самого Николая Рябушинского – одаренного художника-любителя.

Вилла «Черный лебедь» часто становилась местом пиров-праздников, которые Николай Рябушинский устраивал с невиданной пышностью. Художник Сергей Виноградов вспоминает устроенный в первую весну «Черного лебедя» «Праздник яблоневого цветения»: «Это было волшебно. По всему саду были сервированы небольшие столы, и пировали до утренней зари в благоухающем цветущем саду. Под яблонями около столиков были пущены прыгающие, ползающие, летающие заводные, вывезенные из-за границы кузнечики, лягушки, бабочки, ящерицы, пугавшие дам, а это еще прибавляло веселья». В другой раз, на Новый год, Николай Рябушинский украсил деревья перед домом сотнями электрических лампочек и устроил в саду прием, на котором дарил гостям картины и драгоценности.

О кутежах и оргиях на вилле «Черный лебедь» в Петровском парке слагали легенды. Завистники злобно шептались, якобы на этой скандальной вилле устраивались знаменитые «афинские ночи с голыми актрисами». А для того, чтобы эти разгульные ночи проходили более весело, Николай украсил виллу коллекцией отравленных стрел из Новой Гвинеи. Дело в том, что, путешествуя в юности по экзотическим странам, он побывал у папуасов-людоедов и даже пил вино из черепа побежденного врага у вождя гостеприимного племени.

Несмотря на расточительную богемную жизнь, Николай Павлович внес свой вклад в русскую культуру: на его средства издавался дорогой иллюстрированный журнал «Золотое руно», который объединил художников нового поколения и известных писателей-символистов – А. Блока, В. Брюсова, К. Бальмонта, З. Гиппиус, Д. Мережковского. В 1907 году на средства Н. Рябушинского открылась выставка «Голубая роза», которая стала настоящей сенсацией в мире искусства. Окунувшись в богемную жизнь Москвы, он и сам стал писать статьи по искусству, издал книжку стихов, сочинял музыку и пробовал писать картины.

Николай Рябушинский, прозванный родными «беспутным Николашкой». Автопортрет

«Николай Рябушинский, – писал в эмиграции знавший его князь Сергей Щербатов, – мог бы сойти за обычного „купчика-голубчика“, кутилу… если бы в нем не была заложена все же какая-то сумбурная, но несомненная талантливость. Эта талантливость расплескивалась по-московски в проявлениях всяких экстравагантных затей с ориентацией на красоту».

Однако художественная богема так и не приняла выходца из купеческого сословия, а в деловых кругах скептически относились к сумасбродным идеям нового мецената, дав ему прозвище «Лаврентий Великолепный». Намекая: мол, хоть ты и «великолепный», но все же, не Лоренцо Медичи, а всего лишь московский Лаврентий.

В 1909 году «беспутный Николашка», разорился: слишком велики были расходы на «Золотое руно», организацию выставок и роскошных пиров для богемы. Подкосило его и увлечение карточной игрой. Известен случай, когда за одну ночь он проиграл более миллиона рублей нефтепромышленнику Леону Манташеву. По словам современников, в это сложное для него время он жил и играл, как одержимый, так как незадолго до этого пережил испепеляющую любовную драму и даже пытался покончить с собой, и не где – то, а в легендарном доме Пигита на Б. Садовой, где М. Булгаков позже поселит самого Воланда.

После революции, оказавшись в эмиграции в Париже, Николай Павлович попросил денежной помощи у братьев, которые помогли ему, и вскоре он открыл антикварный магазин. В семье грустно шутили, что Николаша оказался умнее всех, так как жил богато и весело, в свое удовольствие, и промотал баснословное состояние еще до революции, поэтому большевики не смогли его разорить.

Следующим владельцем виллы стал приятель Николая Павловича миллионер Левон Манташев, сын богатейшего нефтепромышленника и мецената А.Н. Манташева, в руках которого было сосредоточено больше половины общего запаса российской нефти. Левон продолжил дело отца и сумел приумножить вдвое наследство. К началу ХХ века состояние Манташевых составляло более 10 миллионов золотых рублей, что в пересчёте по сегодняшнему курсу равно примерно 110 миллионов американских долларов!

Левон Манташев – крупнейший российский нефтяной магнат и филантроп

Не смотря на свою деловую хватку, Левон был человеком весьма разгульным, экстравагантным, любвеобильным, кутилой и повесой. Поговаривали, что он выиграл у Николая Рябушинского виллу «Черный лебедь» в карты, за одну ночь. На фронтоне виллы и сегодня красуется вензель Левона Манташева – «ЛМ», аналогичный тому, что расположен на гербе его конюшен, расположенных неподалеку на Скаковой улице. Кстати, той же роковой для Николая Рябушинского ночью Левон оставил его и без автомобиля «Роллс-Ройс», добавив его к своим двум. По слухам, в 1913-ом, узнав, что император Николай 11 заказал себе в Манчестере роскошный «Роллс-Ройс», тщеславный Левон купил себе сразу две машины.

На фронтоне здании и сегодня красуется вензель Левона Манташева – «ЛМ»

От Левона не отставал и его брат Иосиф, который выиграл в карты у Николая Рябушинского коллекцию картин, по которым он, как уверяли очевидцы, время от времени постреливал от скуки, не вставая с дивана. Однако запомнились братья Манташевы не только своими гусарскими разгулами. Их главной страстью братьев были лошади. И для своих любимцев они не жалели буквально ничего, построив настоящие дворцы вместо конюшен – с горячей водой, вентиляцией и душами. Их главным вкладом в историю города стал московский Ипподром, на строительство и содержание которого братья вложили немалые деньги. Братья не раз говорили: «Мы, Манташевы, больше всего в жизни любим лошадей и женщин!», подчёркивая именно такой порядок приоритетов.

Павильон бегового общества – детище Манташевых. Фото 1901–1903 гг.

Пленники судьбы:

Леон Манташев был известным коннозаводчиком и одной из ключевых фигур российского скакового дела. Ему принадлежали более 200 чистокровных породистых скакунов. Рядом с московским ипподромом на Скаковой улице в 1912 году Леон выстроил великолепный ансамбль конюшен, способный разместить всех его лошадей. Зодчие Измиров и братья Веснины отделали комплекс конюшен в духе венского барокко – стиля затейливого, больше подходящего для театра, чем для обиталища лошадей. И как в воду глядели – в советское время здание перешло во владение Государственного академического театра классического балета.

Конюшни Леона Манташева на Скаковой улице

На лошадях Леона Манташева брал призы знаменитый чернокожий жокей из Кентукки Джеймс (Джимми) Винкфильд, по прозвищу «Черный маэстро». Младший из семнадцати детей Джимми с семи лет сидел в седле, а в 1903 году эмигрировал в Россию. Он завоевал столицу, выиграв все существовавшие тогда призы в области конного спорта. Так, в 1914 году нанятый Левоном жокей Винкфилд выиграл Всероссийское Дерби. По словам очевидцев, «Черный маэстро» был весьма экстравагантным – он жил в роскошных гостиничных номерах, ел икру на завтрак и у него был свой личный камердинер. Со временем он научился разговаривать на шести языках.

Жокей Джеймс (Джимми) Винкфильд, по прозвищу «Черный маэстро»

После революции нефтяные промыслы Левона Манташева были национализированы, их бывший владелец в 1920 г. как и его братья эмигрировал с семьей в Париж. Там он участвовал во всевозможных проектах, и, словно Остап Бендер, пытался продать свои предприятия иностранным компаниям. Советская власть запретила лошадиные скачки, так как это был спорт буржуев и аристократов. Тогда Винкфилд переехал в Одессу, где спас 200 лошадей, перегнав их через границу с Польшей. Эмигрировав во Францию, Винкфилд принес удачу бежавшему туда же Левону Манташеву. В 1924 году его чистокровная кобыла Трансвааль под руководством «Черного маэстро» взяла в Париже Гран-При, выиграв миллион франков. За ее сказочным бегом во все глаза следила 100-тысячная русская колония – Оболенские, Шаховские, Вяземские, Шереметевы и Юсуповы.

О Левоне Александровиче писал любимец Сталина, «красный граф» Алексей Толстой, правда, воспоминания, вернувшегося из эмиграции и обласканного властью писателя, были очень пристрастны. В его повести «Эмигранты» Левон был подвергнут показательной «публичной порке»: «Нефтяной магнат, расточитель миллионов, липнувших к нему безо всякого, казалось, с его стороны, усилия, человек с неожиданными фантазиями, лошадник, рослый красавец Левон Манташев находился в крайне жалком состоянии. Он занимал апартаменты в одном из самых дорогих отелей – „Карлтон“ на Елисейских полях, и только это обстоятельство еще поддерживало его кредит в мелких учетных конторах, ресторанах, у портных. Но окружение кредиторов непреклонно сжималось, душило его ночными кошмарами. <…˃

В Москве (в двенадцатом году) неожиданный скачок биржи однажды подарил ему восемь миллионов. Он испытал острое удовольствие, видя растерянность прижимистых Рябушинских, меценатов Носовых, Лосевых, Высоцких, Гиршманов. Восемь миллионов – бездельнику, моту, армянскому шашлычнику! Чтобы продлить удовольствие, Левон Манташев закатил ужин на сто персон. Ресторатор Оливье сам выехал в Париж за устрицами, лангустами, спаржей, артишоками. Повар из Тифлиса привез карачайских барашков, форелей и пряностей. Из Уральска доставили саженных осетров, из Астрахани – мерную стерлядь. Трактир Тестова поставил расстегаи. Трактир Бубнова на Варварке – знаменитые суточные щи и гречневую кашу для опохмеления на рассвете.

Идея была: предложить три национальных кухни – кавказскую, французскую и московскую. Обстановка ужина – древнеримская. Столы – полукругом, мягкие сиденья, обитые красным шелком, с потолка – гирлянды роз. На столах – выдолбленные глыбы льда со свежей икрой, могучие осетры на серебряных цоколях, старое венецианское стекло. В канделябрах – церковные, обвитые золотом свечи, – свет их дробился в хрустальных аквариумах с драгоценными японскими рыбками (тоже закуска под хмелье). Вазы с южноамериканскими двойными апельсинами, фрукты с Цейлона. Под салфетками каждого куверта ценные подарки: дамам – броши, мужчинам – золотые портсигары. Три национальных оркестра музыки. За окнами на дворе – экран, где показали премьерой фильмы из Берлина и Парижа… Гостей удивили сразу же первой горячей закуской: были предложены жареные пиявки, напитанные гусиной кровью. Ужин обошелся в двести тысяч…». Остается предположить, что среди гостей был и сам писатель Алексей Толстой, столь детально описавший это роскошное застолье.

В мемуарах Александра Вертинского есть также несколько слов о Левоне: «Манташев жил широко, славился своими кутежами на весь Париж. Его конюшни были одними из лучших во Франции, и его лошади брали первые места на дерби». Леона не стало в 1954 году. Умер бывший миллионер, один из самых богатых людей своего времени, за рулем простым таксистом.

Недалеко от виллы Леона Манташева «Черный лебедь» находится загородная вилла его родного брата, нефтяного магната, Иосифа Александровича Манташева. Это последняя уцелевшая дача из роскошных дач, стоящих вокруг Петровского парка. Это здание, расположенное на Ленинградском проспекте, дом № 21 (бывшем Петербургском шоссе), уникально тем, что является первой каменной постройкой за пределами Тверской Заставы после пожара 1812 года.

Особняк нефтяного магната Иосифа Александровича Манташева, брата владельца виллы «Черный лебедь» – Леона

В XIX веке особняк неоднократно перестраивался, но несмотря на это, общие пропорции, и колонный портик на фасаде уцелели. Первым известным владельцем дома с прилегающим садом был купец Андрей Михайлович Постников, который с 1892–1900 гг. сдает часть своего участка знаменитому антрепренеру Шарлю Омону, который превращает ее в увеселительный сад «Аркадия».

После смерти Постникова одна из частей участка в 1900 году переходит в руки серпуховских фабрикантов Коншиных. По заказу Сергея Николаевича Коншина архитектор Федор Шехтель значительно увеличил дом, оформил интерьеры и сделал специальную пристройку, чтобы хозяин, страстный лошадник, мог держать своих лошадей для скачек на ипподроме. Здесь у него были свои лошади и конюшни. Вокруг дома был разбит и до сих пор существует небольшой парк. Вдоль каменной ограды растут липы, в глубине двора находился каретный сарай, фронтон которого украшали лошадиные головы. В советское время каретный сарай использовался как гараж, а позже он был перестроен в жилой дом.

В мае 1911 г. при рождении жеребенка, будущего чемпиона Антония, кобыла ударила С.Н. Коншина копытом в голову, от которого он умер. Следующим владельцем и стал – Иосиф Александрович Манташев, брат Леона.

Пленники судьбы:

Про Иосифа Манташева известно немного, зато про его разгулы и кутежи ходили легенды. Так, 24 февраля 1911 года в «Московских ведомостях» появилась заметка «Скандал в ресторане „Метрополь“»: «22 февраля потомственный почтенный гражданин И.А. Манташев (сын известного миллионера нефтепромышленника), будучи в нетрезвом виде в кабинете ресторана „Метрополь“, около 11 часов вечера вышел в общий зал, где произвел шум, у одного из посетителей-офицеров выхватил шашку и стал ею размахивать. Публика переполошилась. Прислуга бросилась на Манташева и обезоружила его, причем один из официантов получил удар плашмя шашкой по руке. О скандале составлен протокол, и Манташев привлекается к ответственности».

Известный кутила Иосиф Манташев на холсте Мартироса Сарьяна

По словам очевидцев, известный кутила Иосиф Манташев угодил на холст Мартироса Сарьяна совершенно случайно. Однажды, в 1915 году, на одном из богемных вечеров знаменитого художника заинтересовал колоритный молодой человек. Договорились, что художник напишет его портрет. Когда Сарьян явился к своему натурщику, слуга сказал ему, что хозяин еще почивает. Оказалось, что, «бездельник и прожигатель жизни, – как вспоминал Сарьян, – только под утро вернулся домой после ночных похождений. С трудом проснувшись, он потянулся, протяжно зевнул и надел пестрый халат, сразу став похожим на индийского магараджу. Мучивший меня несколько дней вопрос сразу прояснился: я решил писать его именно в таком виде. Халат подходил ему больше, нежели европейский костюм. Впечатление было таким сильным, а образ так сильно „въелся“ в меня, что я мог написать его портрет даже по памяти». Даже не глянув на свой портрет, с купеческой надменностью Иосиф попытался заплатить художнику больше, чем договаривались. На революционной волне, покидая навсегда Москву, он напрочь забыл о картине и оставил ее в своем доме на Петербургском шоссе.

Художник М. Сарьян, находясь в Париже в 1927 году, еще раз встречался с Иосифом Манташевым. По словам художника, не было больше у его бывшего натурщика выражения прежней могущественности в манерах, в осанке. Он вспомнил прошлую, московскую жизнь, о том, как сорил деньгами, рассказал, что женился, имеет двух детей. Человек, живший раньше разгульной, богемной жизнью, сейчас имел семью, но был полностью и окончательно разорен. Старший брат его Левон помогал ему материально, свою же долю он размотал уже в первые годы беспечной жизни за границей. Скончался бывший миллионер Иосиф Манташев в 1940-х на чужбине – в Париже, окончив дни, как и Леон, за баранкой такси.

После Октябрьской революции, когда же всё пошло крахом, в особняк Иосифа Манташева запустили оголтелую шайку строителей светлого будущего, которые, как лучше других описал Булгаков, пели в квартире хором и мочились мимо унитаза Затем старинный особняк был то общежитием НКВД, то в нем жили сотрудники и слушатели Военно-воздушной инженерной академии им. Н. Е. Жуковского.

По словам очевидцев, в трех парадных залах вплотную друг к другу стояли кровати, на первом этаже оборудовали умывальник с длинным рядом цинковых раковин, которые все время засорялись, мыльная вода стояла до краёв, переливалась на пол. Остальные помещения дома были заселены сотрудниками Академии из числа командного состава ВВС. В 1949 году жильцов расселили, а дом передали пионерской организации.

Через четверть века во время ремонта Дома пионеров в квартире его директора нашли самый настоящий клад! Редчайшие драгоценности, серебряная посуда, уникальное оружие – в общем, всё как в хорошем приключенческом фильме. После нахождения клада, Дому пионеров срочно выделили другое помещение, а особняк передали бдительным чекистам, которые долго и упорно его громили: поднимали наборный паркет, ломали потолки, стены, роскошный камин, выламывали великолепные оконные рамы. Вероятно, искали еще не найденные клады нефтяного магната.

Революция 1917 года открыла черную страницу в истории всеми любимого Петровского парка.

Петровский Дворец был передан Военно-воздушной инженерной академии им. Н. Е. Жуковского и получил новое революционное имя – «Дворец красной авиации», как считается, придуманное лично Троцким. Благовещенский храм был закрыт, а вилла «Черный лебедь» была занята районным ЧК. В ходе обысков в ней была обнаружена уникальная коллекция икон Николая Рябушинского, которая пополнила экспозицию Третьяковской галереи.

В годы советской власти все здания Петровского парка были национализированы и отошли военному ведомству. В «Мавритании», в частности, расположился Институт авиационной медицины, в недрах которого зародилась отечественная космическая биология и медицина; там же ученые занимались подготовкой первых полётов в космос собак, а потом и человека. Ресторан «Стрельна» также просуществовал недолго. В 1930-х годах здание некогда роскошного ресторана было снесено, а внук первого хозяина – Иван Сергеевич Натрускин был расстрелян на Бутовском полигоне.

Дачи были ликвидированы, значительную часть парка вырубили и отвели освобожденную территорию под строительство стадиона «Динамо». Не пощадили даже конюшни Леона Манташева, «Дворец для лошадей» подвергся разорению. Здание использовали то под гараж, то под различные конторы, то отдавали под театр балета и автосервис.

Пострадал и сам Петровский парк, и его обитатели. Любимый москвичами увеселительный парк стал одним из самых трагических мест советской Москвы. Здесь, на глухой окраине, проходили чекистские расстрелы, особенно после покушения Фанни Каплан на Ленина и объявления красного террора. Оставшаяся часть, дожившая до наших дней Петровского парка – лишь маленький скверик, по сравнению с его былыми масштабами.

1.4. Москва разгульная

Народные гулянья и развлечения

Любимым развлечением старой Москвы были всевозможные гулянья. Большинство из них приурочивалось к какому-либо празднику, например, Святкам, Масленице, Вербному воскресенью. Особенно торжественным были гулянья, посвященные коронационным торжествам. Местами их проведения были площади и парки, как в самом городе, так и в ближайших пригородах. Гулянья были «чистые», для аристократов и денежных тузов, и народные, для простолюдинов.

Приманками народного гулянья были шатры с угощениями и напитками, так называемые «колокола» и обвешенные яркими вывесками балаганы. В них «почтеннейшей публике» предлагались удивительные зрелища. Здесь демонстрировали восковые фигуры, различных уродцев, экзотических животных, различные аттракционы, иллюзии, диорамы и панорамы, а также фантастические редкости – какого-нибудь теленка о двух головах, мумию фараона, негра-геркулеса, женщину-невидимку или недавно пойманную в море-океане рыбаками сирену. Гвоздем программы была татуированная женщина, плечи и бока которой покрывали изображения императоров, например, Наполеона, Фридриха Великого или Петра Великого.

Подробно описала подобный «театр-аттракцион» известная актриса Алиса Коонен. «У входа обычно стоял сам хозяин – огромный рыжий мужчина – и зазывал посетителей, громко выкрикивая: „Почтеннейшая публика! Сегодня вы увидите в театре всемирно знаменитых артистов, а также чудеса техники и иллюзии“… Потом демонстрировался „аттракцион-иллюзия“ „Женщина-рыба, или Русалка“. Хозяин пояснял, указывая палкой: „Сверху у нее все, как полагается, зато снизу заместо ног рыбий хвост. Марья Ивановна, помахайте хвостиком“. И толстая Марья Ивановна, с распущенными волосами, сидевшая в каком-то зеркальном ящике, к общему восторгу действительно приветственно помахивала рыбьим хвостом».

Карусель на Девичьем поле во время народных гуляний

На месте Политехнического музея со стороны Яблочных рядов постоянно стояли деревянные павильоны-балаганы, где гастролировали различные заезжие штукари и умельцы. Так, в 1846 году здесь показывали «огромного кита в 14 сажен длины, между ребрами которого помещен хор музыкантов, играющих разные пьесы».

Горожане были большие охотники до всего нового, необычного и яркого, особенно до причудливых зрелищ. То демонстрировались какие-нибудь удивительные конные представления; то бриллиантовые фейерверки, то привозилась панорама «знаменитой американской реки Миссисипи», то показывали редкий феномен «верблюд и пудель, играющие в домино».

Популярным зрелищем были «ученые» медведи, которые олицетворяли плодородие, здоровье и силу. По народным поверьям, медведь способен устрашать нечистую силу и отвращать порчу. Он чует ведьму в доме, отгоняет черта и способен снимать злые чары. Вожаки заставляли своих зверей ходить на задних лапах, бороться с ними, подавать лапу, кувыркаться через голову и показывать, «как бабы пьяные падают». Гвоздем программы были медвежьи «танцы» с «козой». Помощник вожака надевал на голову мешок с воткнутой в него палкой с козлиной головой и рогами на конце, и начинал дразнить Потапыча. Рассерженный медведь рычал, поднимался на задние лапы и кружил вокруг вожака – «танцевал», после чего Мишке давали водки, которую он лихо и быстро выпивал из горлышка, а дальше вручали шапку, и он на задних лапах обходил честную публику, собирая деньги.

Ряженные. Рождественская дореволюционная открытка. Н. Н. Каразин

Лубок «Медведь с козою прохлаждается»

Очень полюбились москвичам балаганные театры, в которых ставились коротенькие пьески душещипательного или сатирические характера и развлекательные пантомимы. Кроме того, здесь можно было подивиться мастерству акробатов, заморского фокусника и шпагоглотателя. Между колоколами и балаганами стояли качели – карусели, шныряли разносчики со всевозможными лакомствами, а с 1860-х годов – и с новинкой – воздушными шарами. Вокруг грохотала разнокалиберная музыка, голосили зазывалы и разносчики, палили бутафорские ружья и заунывно звучали шарманки. Часто для привлечения публики шарманщик водил с собой забавных «ученых» собачек или обезьянок, показывающих нехитрые трюки. Иногда на шарманке сидел попугай, который за отдельную плату вытаскивал из нарядного ящика заранее написанные «билетики» с предсказаниями судьбы.

Подвыпившая публика дивилась на чудеса, прогуливалась, толкалась, грызла семечки, глазела по сторонам, разогретые компании мастеровых куражились и задирали народ, а молодые люди сводили «приятные знакомства». Домой возвращались поздно и навеселе…

Образованной, «чистой» публике участвовать во всех этих забавах считалось неприлично, а вот поглядеть на народное веселье на возбранялось, поэтому вокруг площади устраивались дорожки, по которым шло «катанье» карет и колясок с аристократией и богатым купечеством, а рядом были мостки для желающих гулять пешком.