Помоги проекту - поделись книгой:
Я давлюсь своим холодным напитком, и теперь точно не крутая. Но в свою защиту скажу, что немного застигнута врасплох. Знай я, что мы собираемся это сделать — кокетливо подшучивать, — подобрала бы нижнее белье. Я бы подхватила идею Нины с необычным платьем и попросила освободить квартиру до конца дня на случай, если нам с Винсентом понадобится уединиться.
Я снова оглядываю Starbucks и встречаюсь взглядом с бариста. Нет. Здесь нет уединения.
— В каком смысле подходишь? — спрашиваю я. Кажется, это опасный вопрос, поэтому дополняю: — Насколько я помню, в последний раз у тебя не было земли в Англии.
— Но я хорошо целуюсь.
Мое сердце замирает.
— Ну, это самонадеянно с твоей стороны…
— Я играю в баскетбол в Клементе, поэтому дисциплинирован и понимаю ценность тяжелой работы. Также я был капитаном команды, так что могу взять на себя ответственность. Могу руководить. Все это хорошее дерьмо. И у меня средний балл 3.7, скорее всего, я не получу диплом с отличием, но определенно буду с высшим образованием…
— Есть причина, по которой ты даешь свое резюме? — перебиваю я.
— Я пытаюсь доказать свою точку зрения, Холидей, — Винсент пожимает плечами. — Похоже, у тебя довольно высокие ожидания от любовных увлечений. И ты явно не заинтересована ухаживаниях от кого-то, кто не является миллиардером, членом королевской семьи или каким-то сверхъестественным существом.
Этот удар слишком близок к цели, поэтому я прибегаю к своему обычному защитному механизму: язвлю.
— Ухаживал? Прости, мы в Викторианской Англии?
— Нет, мы в Starbucks.
Я была на шаг близка к тому, чтобы пнуть его. Действительно близка.
— Ты неисправим.
— А у тебя нереалистичные стандарты.
Его колено ударяется о внутреннюю сторону моего бедра, которое не подогнуто на стуле. Я вздрагиваю от прикосновения, но Винсент не двигается, чтобы разорвать его. Позволяет весу своей ноги и теплу кожи прижаться ко мне.
Я думаю о напутственных словах Нины, сказанных этим утром:
«
В одном безудержном порыве воображения я вижу привлекательность. У меня длинные руки. Все, что потребуется — это несколько умелых, осторожных маневров и я могла бы засунуть руку ему под рубашку и прижаться к нежной коже чуть выше пояса. По крайней мере, я думаю, что она мягкая. Мозг довольно хорошо воспроизводит остальную часть сцены: маленькую дорожку волос ниже пупка, щекочущую подушечки пальцев. Натяжение резинки, когда я просовываю руку в шорты. Горячая кожа твердеет в ладони, в то время как темные глаза Винсента пригвождают меня к месту и безмолвно говорят все, что хочется услышать.
Я хочу тебя. Я тоже это чувствую.
«
Проблема в том, что я ни хрена не понимаю, что делаю. Я прочитала достаточно любовных романов, позволяющих оценить механику всего этого: позы, движения, диалоги, но читать о сексе — совсем не то же самое, что смотреть в глаза парню и знать, что ты хочешь его внутри себя.
Винсент — не пустая оболочка, на которую я могу спроецировать. Больше нет.
Прямо сейчас я не чувствую той наэлектризованной уверенности, которая присутствовала в темном уголке библиотеки. На самом деле, трудно быть уверенной в себе, если вспомнить, как Винсент ушел той ночью. Он не задержался, чтобы попрощаться, не позволил помочь ему ознакомиться с антологией Энгмана11, не отговорил от приступа паники в женском туалете. Он никак не дал понять, что хочет видеть меня в своей жизни в качестве кого-то другого, кроме наставника. Итак, чего он хочет? Интрижку на одну ночь? Девушку? Маленькую дурочку, за которой будет волочиться месяцами, просто чтобы потом посмотреть, как далеко она за ним побежит?
— Поговори со мной, Холидей, — Винсент толкает меня коленом. — Ты выглядишь так, словно борешься с панической атакой.
Потому что так и есть.
Я фыркаю и выплескиваю кофе со льдом на стол, между нами.
— Чего ты от меня хочешь? — спрашиваю гораздо резче, чем предполагалось. — Из-за записки… Я просто… подумала, что это репетиторское занятие, а потом прихожу сюда, и ты…
Я неопределенно показываю на то, как он развалился в кресле напротив, широко раскинув руки и ноги, так что те могут легко обхватывать меня.
Выражение лица Винсента меняется. Он садится прямо, но ссутулив плечи. Это движение, которое я, как высокая девушка, хорошо узнаю. Он съеживается. Делает себя меньше.
— Мне действительно нужна была помощь со стихотворением, — говорит он. Затем, более мягко признается: — Но хотел увидеть тебя снова. Очевидно.
Сердце бешено колотится. Мне действительно не следовало пить так много кофе.
— Очевидно?
Винсент раздраженно вздыхает.
— Ты знаешь, почему я здесь, Кендалл.
Но я не знаю. Винсент наблюдает, как я моргаю, глядя на него с открытым ртом и слишком ошеломленная, чтобы что-то сказать, и наклоняется над столом, достаточно близко, чтобы я уловила запах стирального порошка и теплого пряного одеколона, аромат, по которому до сих пор не осознавала, что скучаю.
— Вопрос в другом, — говорит он, прищурив глаза, — почему ты здесь?
Потому что хотела знать. Потому что должна знать, ситуация две недели назад во время ночной смены была случайностью или я могла снова почувствовать то же самое. И теперь кажется, что сожалею об этом любопытстве, потому что, увидев Винсента снова, убедилась: что-то в нем заставляет меня чувствовать головокружение и заземленность одновременно.
Никогда раньше я не чувствовала себя такой уязвимой.
Итак, я говорю безопасную вещь:
— Потому что тебе нужен был репетитор.
Слова даются легко, даже если явно фальшивые, они приземляются, как шлепок животом в бассейн. Винсент откидывается на спинку стула, его лицо внезапно становится пустым. Темные глаза — такие притягательно красивые под густыми пушистыми ресницами — ничего не выдают. Я наблюдаю, как он вытирает ладони о спортивные шорты, взгляд задерживается на мускулистых бедрах, и тогда я понимаю, что облажалась сильнее, чем считала возможным.
— Отлично, — говорит он с улыбкой, в которую я не верю. — Рад, что мы это прояснили.
Я чувствую, что потеряла контроль и забыла, как разговаривать на английском языке. Не знаю, какие слова вытащить из картотеки в голове, чтобы исправить это. Хотела бы я знать, как прервать сцену и перенести нас в какое-нибудь новое, уединенное место, полное правильного повествования и диалогов, которые приведут к тому, что губы Винсента снова окажутся на моих.
— Я имею в виду… — произношу я, затем вздрагиваю. — Я не…
Винсент качает головой, и это очень любезно, но как-то отстраненно, что жалит.
— Не волнуйся. Ты сказала, что оплата картой подойдет, верно?
Я сдуваюсь, как лопнувший воздушный шарик. Не хочу, чтобы это было просто сделкой. Но мое сердце застряло где-то в горле, а Винсент тянется к карману и достает телефон, и если он заплатит, да поможет бог, я потеряю его. Рука взлетает прежде, чем я полностью осознаю, что делаю. Она приземляется на запястье Винсента. То, на котором нет бандажа. Ощущение его обнаженной кожи на кончиках пальцев посылает дрожь вверх по руке. Когда Винсент замирает и смотрит мне в глаза, я чувствую это в двух местах: между ног и в ложбинке ноющей груди.
— Не надо, — говорю я с излишним волнением. Я прочищаю горло. — Не плати. Пожалуйста.
Винсент смотрит так, словно я говорю на латыни.
В этот момент я хотела бы быть больше писателем, чем читателем. Хотела бы знать, как управлять сюжетом и как заставить события происходить так, как я хочу. Читать весело, но я устала чувствовать, что все лучшие моменты жизни были прожиты в собственной голове.
Я встречаюсь взглядом с Винсентом и надеюсь, что он видит написанные на лице слова, которые я не в состоянии произнести.
И затем, за его плечом, я замечаю размытое движение.
Там группа из шести необычайно высоких парней — некоторые в одинаковых белых футболках Клемент. Компания заходит в Starbucks. Сначала я узнаю Джабари Хендерсона. После этого достаточно легко опознать других баскетболистов, которые рядом с ним. Большинство — стартовая пятерка. Остальные — запасные игроки. Все они невероятно крупные.
Мы с Джабари встречаемся взглядами. Он тут же отворачивается и даже почти правдоподобно, словно мы просто два незнакомца в кофейне, которые случайно посмотрели друг на друга. Но мгновение спустя он поворачивается, чтобы сказать что-то парню рядом, прежде чем очень осторожно наклонить голову в нашу сторону. Все, что Джабари сказал, передается остальным членам группы и они быстро перебираются к столику на другой стороне Starbucks, прямо напротив того места, где сидим мы с Винсентом.
И какой бы невежественной себя сейчас не чувствовала, я достаточно умна, чтобы понять, что происходит.
За нами наблюдают.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Не знаю, как это могло стать еще более унизительным, но появление небольшой толпы баскетболистов, которые стали свидетелями всего этого, определенно не помогает.
Моя рука все еще обхватывает запястье Винсента, которое слишком велико, чтобы я могла дотронуться большим пальцем до среднего. С запозданием я понимаю, как это, должно быть, выглядит, поэтому пытаюсь изобразить, словно смахиваю воображаемую ворсинку, застрявшую в тонких, как пух, волосах на его руке. Это, к сожалению, означает, что в итоге я поглаживаю тыльную сторону его предплечья способом, который в сто раз более компрометирующий.
Винсент выгибает бровь.
Я сжимаю руки вместе и зажимаю их между бедер.
— У тебя было немного… неважно. Извини. Продолжай.
— Я определенно заплачу, — настаивает он, все еще настороженно наблюдая за мной. — Ты заработала эти деньги, Холидей. Ты хороша в том, что делаешь. И ждала полчаса, поэтому я заплачу за дополнительный час. Не спорь.
Я действительно надеюсь, что его друзья находятся вне пределов слышимости, потому что в сочетании с моим интимным прикосновением руки, все вышесказанное могло быть драматически неверно истолковано.
— Меня не волнуют деньги. Это была хорошая практика, — да, это определенно прояснит, о чем мы говорим. — Мне нравится преподавать поэзию, — добавляю я чуть громче, чем следовало. — И бесплатный кофе. И это было… весело.
Винсент смеется, больше от недоверия, чем от чего-либо еще.
— Знаешь, — говорит он, — иногда тебя труднее интерпретировать, чем Шекспира.
— Я чертовски ненавижу Шекспира, — признаюсь я.
Винсент улыбается.
— Знал, что есть причина, по которой ты мне нравишься.
Эти слова окутывают меня плотнее, как утяжеленное одеяло. На один прекрасный момент нет профессора, который через три стола перебирает бумаги. Нет девушки за стойкой, которая просила бы бариста убедиться, что ей нальют овсяное молоко, потому что непереносимость лактозы не простит такого проступка. Нет группы баскетболистов, следящих за каждым моим движением, чтобы потом проанализировать, как это делают трансляторы ESPN после игры.
Это только я, мое колотящееся сердце и мягкая, непринужденная улыбка Винсента.
Отдаленный смех разрушает иллюзию.
Это Джабари. Мы снова смотрим друг другу в глаза. Не в первый раз в жизни я чувствую себя животным в зоопарке — или, может быть, частью шутки, которую даже не слышала.
Похоже, товарищи Винсента по команде точно знали, где нас найти, что наводит на мысль, не сказал ли им Винсент прийти сюда и посмотреть… на что бы это ни было.
Прийти посмотреть, как играет с той, кто поцеловала его в библиотеке во время своей смены, когда в здании были люди. Прийти посмотреть, сделает ли это снова.
Джабари, сдерживая улыбку, подталкивает локтем парня рядом. Этот парень поднимает телефон и не так уж незаметно направляет его в нашу сторону — и это переломный момент, потому что теперь я знаю, что не просто слишком много надумываю.
Надо мной определенно смеются.
Глаза Винсента расширяются, когда я встаю со стула, врезаясь в стол между нами так, что ножки издают пронзительный скрежещущий звук по кафельному полу. Я одергиваю закатанные края джинсовых шорт, вытираю ладони о рубашку спереди, а затем наклоняюсь, чтобы собрать вещи — книги, рюкзак, первую пустую кофейную чашку, вторую еще полную кофейную чашку. Может быть, не выпей я так много холодного кофе, не была бы такой дрожащей и встревоженной.
Глаза предательски щиплет. Я не начну плакать в Starbucks. Это то самое дно, на которое не позволю себе опуститься.
— Мне пора идти, — говорю я, слова вылетают в спешке, когда набрасываю лямки рюкзака на плечи. — Хотя, серьезно. Мы квиты. Спасибо за кофе.
Я успеваю сделать два шага, прежде чем Винсент ловит меня за руку. Ему не нужно тянуть. Одного ощущения его кожи — кончиков пальцев на тыльной стороне моей ладони, большого пальца, вдавливающегося в ладонь, — достаточно, чтобы заставить меня остановиться. Я привязана к нему, разрываясь между отчаянным желанием убраться отсюда к чертовой матери и желанием остаться и погреться в тепле его внимания. Потому что он смотрит на меня из-под густых ресниц, изгиб губ такой розовый и нежный, и…
— Мой день рождения в четверг, — говорит Винсент.
Я моргаю, не зная, что делать с этим открытием.
— С наступающим?
— У нас дома вечеринка. Ты должна прийти. Можешь привести соседок по комнате.
— Я… мы… по четвергам…
— Вечер кино, — заканчивает за меня Винсент. — Я знаю. Но ты приглашена, если хочешь прийти.
Ненавижу, что он помнит то, о чем я мимоходом упомянула три пятницы назад. Ненавижу, что это пробуждает во мне глупую, упрямую надежду. Надеюсь, что он такой же сентиментальный, как и я. Что, возможно, он не может перестать думать о том, какая я на вкус или как я смеялась, и что я чувствовала, когда мы были прижаты к книжным полкам.
— Я не собираюсь снова целоваться с тобой, — выпаливаю я, страх подавляет здравомыслие.
Винсент отступает. В удивленном взгляде, который он бросает на меня, искренняя обида.
— Я не просил об этом, — говорит он.
— Извини, — добавляю я, голос срывается. — Я знаю, что это не то… очевидно, ты этого не делал… не знаю, почему я это сказала. Это не твоя вина. Просто… я не в своей тарелке. Не из-за репетиторства, а из-за всего остального. Флирта. Намеков. Я не сильна в этой игре, не знаю правил, и не думаю, что хочу играть.
Он отпускает мою руку. Я сразу же скучаю по его прикосновению.
— Это не игра, — настаивает Винсент, поворачиваясь на стуле так, чтобы смотреть мне прямо в глаза. — Послушай, я тоже не силен в этом. Ты не обязана приходить на вечеринку, если это доставляет неудобства, но я… я бы хотел, чтобы ты находилась там и соседкам по комнате было весело, а ещё там будет куча бесплатного алкоголя, и я уверен, мы могли бы устроить чтение стихов, как только все сыграют несколько партий в пиво-понг.
Мне хочется смеяться.
Вместо этого я говорю:
Поделиться книгой: