Император. Книга четвертая. Александр

– Николай! – окликнул я Саблукова младшего. – Спешу вас обрадовать. Ваш отец помилован.

– Неужели? – глаза его загорелись. – Как это произошло?

– Много обстоятельств, – уклончиво ответил я. – Но вашего батюшку приказано вернуть в Петербург и восстановить в должности.

– Так вы к нему с приказами? Я с вами.

– А полк?

– Меня отпустят. Вы не представляете, как я счастлив! Наш император страшен в гневе, но справедлив.

* * *

Я работал в приёмной императора, разбирая корреспонденцию. Павел принимал доклады от министров, заодно готовил новые указы. В окне я увидел великолепную карету, запряжённую шестёркой высоких лошадей. Она не спеша подкатила к парадной Зимнего. На дверцах красовался герб посла Франции. Форейтор в высокой шляпе с пышными перьями правил передней правой лошадью. Кучер покрикивал, предупреждая зазевавшихся прохожих. Лакеи в красных ливреях стояли на задней подножке. Карета остановилась у подъезда. Лакеи соскочили с задка, опустили ступеньку и открыли дверцу. Из кареты вышел высокий человек с военной выправкой. Он немного прихрамывал на правую ногу. Одет был весьма элегантно, хотя заметно было, что к гражданскому платью он ещё не привык.

Вскоре я встречал его в дверях приёмной.

– Арман де Коленкур, – представился он. – Уполномоченный первого консула Франции, Наполеона Бонапарта.

Я попросил его подождать и направился в кабинет императора. Павел в этот момент строго отчитывал военного министра Гагарина.

– Что-то срочное? – недовольно спросил он, переведя гневный взгляд на меня.

Я доложил о прибытии посланника из Франции. Глаза императора вспыхнули. Он выскочил из-за стола, нетерпеливо крикнул:

– Зовите!

Арман де Коленкур, слегка прихрамывая, но твёрдой поступью прошёл в кабинет и легко, изящно поклонился. Передал императору конверт.

Щеки Павла порозовели. Он вскрыл ножиком конверт, вынул письмо. Стал быстро и жадно читать.

– Гагарин! – воскликнул радостно он.

– Я, ваше величество, – откликнулся министр.

– Я нашёл в Европе настоящего рыцаря! Что за благородство! Я восхищаюсь этим человеком!

– Простите, кем? – не понял министр.

– Бонапартом Наполеоном.

– Но он же…, Гагарин с опаской посмотрел на посланника. – Якобинец.

– Какой к черту! – Павел запыхтел от злости. – Он отпускает без всяких условий всех наших пленных, возвращает им оружие, пушки и знамёна. Всем пошито новое обмундирование за счёт французской казны. А! Каково?

Павел сердечно поблагодарил посланника за радостную весть! Тот только сдержано поклонился, заверив, что Франция всегда готова дружить с Россией.

– Добров, немедленно распорядитесь, чтобы раздобыли где угодно портрет Наполеона и повесили в мой кабинет, – приказал мне император. – И вызовите ко мне фон Палена. Сегодня же устроим праздник в честь вызволения наших воинов. Я лично буду пить за здоровье первого консула Франции.

* * *

В Аничковом дворце был устроен бал с маскарадом. Собрался весь город. Лакеи разносили на серебряных подносах шампанское и лёгкую закуску. Один оркестр сменялся другим. Император восседал на троне и с лёгкой, довольной улыбкой победителя взирал на танцующие пары. Мария Фёдоровна сидела рядом, прикрывая нижнюю часть лица пушистым веером. Всем известно, что императрица ненавидела Наполеона, революционную Францию и все, что с ней связано. Конечно же, мы с Соней танцевали без устали. Но вскоре Соня попросила проводить её в дамские покои, чтобы сменить платье.

Генерал Багратион первым подошёл к императору и сердечно поблагодарил его за счастливое освобождение пленных.

– Не надо меня благодарить, – скромно ответил Павел. – Мой дог – заботиться о подданных, а тем более о солдатах. Единственное, что меня огорчает, так это то, что Александр Васильевич не дожил до сего счастливого дня.

Но офицеры продолжали подходить к императору и выражать ему свою благодарность.

– Что за фарс, – услышал я за спиной тихий презрительный смешок, и тут же вскипел.

– Позвольте, – обернулся я к насмешнику. – Не вижу никакого фарса.

Я удивился, узнав Никиту Панина. Узнал я его, не смотря на полумаску, скрывавшую верхнюю часть лица. Оставались открытыми только красивые губы и волевой, чисто выбритый подбородок. А удивился потому, что Панину было строго запрещено появляться в столице. И вдруг он тут, в самом центре событий. Геройство или наглость?

– Ах, Семён, – он взял меня под локоть и отвёл в дальний угол. – Не хотел обидеть ваши чувства, но согласитесь, это же нелепо: сначала ввязываться в сомнительные военные компании, а потом заключать союз с врагом, против которого выступает вся Европа. Ох, не смотрите на меня таким огненным взглядом, – засмеялся он. – Я все равно рад вас вновь увидеть.

– Вы здесь нелегально? – спросил я.

– Конечно. Как же иначе? Но, надеюсь, вы меня не выдадите. Завтра я ужинаю у адмирала де Рибаса. Присоединяйтесь. У Осипа Михайловича будет отличное греческое вино. Поговорим, посмеёмся, вспомним прошлое. Хотел перекинуться парой фраз с фон Паленым, но вижу, в данный момент ему некогда. А сейчас я вынужден удалиться. Прощайте.

* * *

В следующий вечер я был приглашён к адмиралу де Рибасу на дружеский ужин. С посыльным он прислал записку и попросил, чтобы я держал приглашение в тайне, так, как на вечере будут присутствовать особы, которым пребывание в Петербурге было нежелательно.

Особняк у Летнего сада, в котором жил адмирал, принадлежал действительному тайному советнику, Бецкому Ивану Ивановичу, известному просветителю. В одно время Бецкий служил даже личным секретарём императрицы Екатерины и был президентом Императорской Академии художеств. Своих детей Бецкий не имел, но содержал воспитанников. Одна из воспитанниц, Соколова, Анастасия Ивановна вышла замуж за адмирала де Рибаса и подарила ему двух дочерей.

Лакей открыл мне массивную дверь, держа в руке канделябр с тремя свечами. Оглядел меня с насторожённостью. Я протянул ему приглашение. Он прочитал, тут же раскланялся и попросил войти. В доме было подозрительно темно и тихо. На втором этаже в небольшом зале собрались несколько человек, среди которых присутствовал и опальный Никита Петрович Панин.

За столом говорили о всякой ерунде: немного о политике, об охоте, обсуждали новый сорт кофе, завезённый из Индии. После ужина Панин пригласил меня в диванную, где нам подали трубки с отличным турецким табаком. Панин завёл разговор о положении в России.

– Есть государство нынешнее, где во главе стоит император. Он издаёт указы, творит законы. По его воли начинаются войны, и заключается мир. Император – единственный законодатель.

– Так и есть, – согласился я. – Но что в таком устройстве противного.

– Противного? Представь, на троне деспот, и вся страна у него в рабстве. Нет свободы совести. Нет свободы печати. Жёсткая цензура во всем. Повсюду полицейский надзор. Не государство – казарма.

– Дисциплина и порядок, – возразил я.

– Нет не порядок и не дисциплина. Дисциплина по закону – это одно, а дисциплина под кнутом – это рабство. И что это за порядок, в недрах которого постоянно тлеет бунт? У нас гвардия существует не для того, чтобы защищать государство, а чтобы свергать одних правителей и возводить на трон других.

– Что же, по-вашему, настоящее государство?

– Государство – сложный политический аппарат, и в основе его должен главенствовать закон. Но закон не тот, который придумывает монарх по собственной прихоти, а закон незыблемый, сочинённый комиссией образованных людей. Главенство закона – вот настоящий порядок. Беспрекословное и обязательное выполнение закона – вот настоящая дисциплина.

– Конституционное правление, – сообразил я.

– Совершенно верно.

– Но во Франции из-за этого произошла революция. Крови много, а толку мало. Нынче же Наполеон провозгласил себя первым консулом и, практически, стал единственным законодателем. Все вернулось на круг.

– Во Франции случилась беда, а именно – серьёзное межсословное разногласие. Кто такой Максимилиан Робеспьер? Его дед по отцу был адвокатом, по матери – пивоваром. Жан-Поль Марат – просто врач. Дантон – адвокат. И так далее. Весь этот разночинный слой решил возглавить борьбу за новую свободу. Вместо того чтобы договориться с дворянством и провести совместно реформы, якобинцы вошли в конфликт с роялистами и повергли страну в кровавый хаос. В России этого допустить нельзя. Во главе государства должно стоять дворянство, тот круг, что имеет высокий имущественный ценз.

– А как же монарх?

– Монарх, конституция, парламент – вот священный треугольник, фундамент, на котором будет зиждиться государственное здание. Отсюда: справедливые законы, беспристрастные суды, правильные товарно-денежные отношения. Государственная казна должна принадлежать банкам, а не монарху. Финансовые законы тоже весьма сложные, и простыми действиями, как печатание на бумаге казначейских билетов или сжигание их потом на площади, проблемы не решить.

– Я все понимаю. Но как вы хотите все эти планы воплотить в жизнь? Император Павел не тот человек, который согласиться на конституционный передел власти.

– Вот в этом вся загвоздка, – философски произнёс Панин, попыхивая трубкой. – Кого-то надо принести в жертву ради будущего.

– И как это будет выглядеть?

– Самое мягкое – составить договор с правителем о разделе власти.

– Павел Петрович на это не пойдёт.

– Тогда придётся принимать другие меры.

– Идти против императора?

– Только дав пути: революция или эшафот.

– Но нужна поддержка гвардии.

– Гвардия поддержит. Я в этом уверен.

– А как же присяга, а верность государю?

– Вам плевать на будущее России? – сверкнул глазами Панин.

– Но не такими же радикальными мерами строить будущее, – возразил я.

– А других нет, и вы сами это понимаете, Семён.

– Я понимаю, что вы пригласили меня на ужин с какой-то целью. Что вы хотите от меня в данный момент?

– Небольшую услугу. Пустячок. Мне необходимо встретиться с великим князем Александром. Не могли бы вы устроить эту встречу?

– Почему я?

– Вы единственный человек из свиты, который может это сделать и не вызовет подозрение у Александра Павловича. Вы же знаете, как он всего боится. Мне нужно ему сказать лишь пару слов.

– Если об этом узнает император?

– Случится катастрофа. Я буду арестован, и вы вместе со мной. Думаю, и Александр подвергнется наказанию, – честно объявил Панин.

– Хорошо, – согласился я. – Попытаюсь. Где должна состояться встреча?

– У Жеребцовой.

– Её дом под наблюдением.

– Я вам больше скажу, соглядатаи лично докладывают фон Палену, а он уже решает, что доносить императору, а что – нет.

– Почему же сам фон Пален не желает устроить вам встречу?

– Во-первых, Александр боится фон Палена, а во-вторых, нашему генерал-губернатору нельзя рисковать. Если Пётр Алексеевич попадёт в опалу, как нам без него? В его руках полиция.

– Действительно, – с иронией согласился я. – Мной рисковать можно.

– Семён, прекратите. – Панин недовольно качнул головой. Выпрямился. – С вас спрос маленький, да и мы вас вытащим хоть из Сибири, хоть из петли. Если уж братьев Зубовых фон Пален сумел оправдать, так вас – и подавно.

– Хорошо, я попробую уговорить Великого князя, хотя заранее успеха не обещаю.

У истоков заговора

С Александром я смог переговорить после вечернего вахтпарада. Передал ему просьбу Панина встретиться в доме Жеребцовой.

– Нет, нет! Ни в коем случае, – испуганно замотал он головой. – Проведите его ко мне вечером. Переоденьте его в гвардейца…. Придумайте что угодно. Но только поздно вечером, и только на минутку.

– Делать нечего, – согласился Панин.

Уваров нашёл под рост Панина мундир унтер-офицера Преображенского полка. Как раз преображенцы должны были к вечеру этого дня заступать в караул у дворца. Мы подъехали к Зимнему на карете фон Палена. Проскочили во двор ко входу для прислуги. Темной лестницей поднялись к столовой. Нас встретил Уваров и провёл через караульные посты прямо к покоям Александра.

Великий князь был в кабинете один. Единственная свеча горела на столе в тяжёлом бронзовом канделябре. Шторы на окнах плотно задёрнуты. Мы с Паниным поклонились.

– Я слушаю вас, господа, но прошу излагать дело кратко, – предупредил он. Александр очень нервничал, от чего голос его дрожал.

– Моя речь займёт не более минуты, – ответил Панин уверенно.

– Ради бога, говорите тише, – попросил Александр.

– Хорошо, – не сбавляя тона, согласился Панин. – Осмелюсь говорить от имени передового просвещённого дворянства. Россия нуждается в срочных переменах государственного устройства.

– Я знаком с трудами Новикова, – поспешил заверить нас Александр.

– Надеюсь, вы согласны с его теорий преобразований?

– Возможно, – уклончиво ответил Александр.

– Во избежание новой пугачёвщины и во имя экономического и политического процветания России, нужно немедленно приступать к реформам.

– Но я здесь причём? – раздражённо пожал плечами Александр. – С этими вопросами вам надо обратиться к императору.

– Вы прекрасно понимаете, что это невозможно.

– От меня вы что хотите? Чтобы я предложил отцу проект реформ?