Император. Книга третья. Суворов

А мы с офицерами уже делили заплесневелое сокровище.

Около нас остановилась уставшая лошадь. Животное тяжело дышало, раздувая бока. Всадник, похожий на мокрое огородное пугало слез на землю и плюхнулся рядом с чадившим хворостом. Протянул окоченевшие руки к дыму. В пугале я узнал генерала Милорадовича.

– Лошадь на обе передние ноги расковалась, – пожаловался он. – Бабки сбила в кровь. Не дойдёт. А пристрелить – жалко.

– У вас не осталось коньяку? – с надеждой спросил Константин.

Милорадович горько усмехнулся.

– Пустая бутылка. Только запах. Можно понюхать и ободриться.

– Мне порой кажется, что мы не дойдём, – упавшим голосом проскулил Константин.

– Говорите тише, – сердито попросил Милорадович. – Солдаты без того в отчаянии. А мы должны им подавать пример стойкости.

– Какой, к черту пример? – чуть не заплакал Константин. – Что мы вообще тут делаем? Зачем вообще пошли в Италию? Поверили англичанам и австрийцам, а они нас предали…

Он был на пределе и вот-вот готов сорваться в истерику. Я крепко сжал его холодную маленькую руку. Он всхлипнул, глубоко вздохнул и твёрдо прошептал:

– Ничего, сейчас пройдёт. Простите меня, господа.

Мимо прошёл проводник-швейцарец в дерюжном плаще с капюшоном. Тащил за собой клячу, на которой сидел Суворов. Шляпа главнокомандующего намокла, раскисла и напоминал колпак.

– Чего приуныли? – крикнул он сильным голосом, и громко, сильно запел:

Солдатушки-ребятушки,

Петух кукареку.

Мы в мушкетик пулю в дуло,

Да забили крепенько.

Вокруг раздался дружный смех.

– А отец наш, Александр Васильевич, вон, каков!

– Живой, да ещё нас переживёт!

Солдаты стали подниматься, затянули строевую песню, и вновь двинулись по нескончаемой горной тропе. Мы тоже поднялись. Милорадович передал лошадь адъютанту и зашагал вместе с нами. Несколько солдат не смогли встать. Их оставили. Если смогут, отползут обратно, нет – подберёт арьергард. А может, не дождутся помощи, замёрзнут. Им оставили сухарей и воды, отобрали лядунки с картушами.

Вечером передохнули на небольшом плато. Когда мы подошли, передовой отряд, возглавляемый Багратионом, уже уходил с плато. Тропа становилась совсем невидимой. Снег укрывал скалы. Передним особенно тяжело приходилось идти, протаптывая дорожку в глубоком снегу. Сбоку шумела горная река, промывая в скалах извилистое русло. Сверху с уступов нависали огромные сосульки. По ним струйками стекала вода на наши головы.

– Жмись! – закричал сзади Григорий.

Мы тут же прижались к скале. С жутким шуршанием нас осыпало мокрым снегом и осколками льда.

– Ох, ты! – услышал я за спиной. Обернулся. Лошадь моя испугано фыркала и топталась на месте. Григория не было.

Я посмотрел вниз. В скальной чаше, промытой рекой, стоял рядовой Таракан по пояс в воде. Вылезти ему не было никакой возможности – кругом отвесные стены.

– Ты цел? – крикнул я.

– Господь с вами, – упавшим голосом сказал он и перекрестил меня. – Ступайте, ваше благородие, ступайте. А я уж как-нибудь…

– Погоди. Я тебя вытащу.

Аршинов пять. Надо связать несколько ружейных ремней. Я пожалел, что шарф мой остался на Чёртовом мосту.

– Дайте ружейные ремни, – потребовал я у солдат. Связав три ремня, я встал на четвереньки и бросил один конец Григорию. Не хватало чуть-чуть.

– Идите, оставьте меня, – совсем упавшим голосом молил Григорий. – Начал шептать молитву, закатив глаза.

– Не смей! – потребовал я.

Пришлось лечь на живот. Начал сползать вниз по скользким камням. Солдат схватили меня за сапог. Голенище лопнуло, и я скользнул вниз. С головой окунулся в ледяную купель. Барахтался, пытаясь схватить воздуха. Григорий вытащил меня за шиворот. Дыхание спёрло.

– Ваше благородие! Какого лешего? – заорал на меня Таракан. – Вот стоял бы я да потихоньку помер. Ужо бо в Раю был. А теперь вас придётся спасать. Чего вы сюда полезли?

– Я тебя не брошу, – попытался сказать я, но получился какой-то невнятный хрип.

– Эй, – крикнул он вверх. – Отцепи от лошади сундук. Бросай его сюда.

Мой морской сундук плюхнулся в воду и остался наплаву.

– Цепляйся, ваше благородие, – приказал мне Григорий.

Я ухватился обеими руками за сундук, что есть сил. Руки окоченели, но ещё слушались. Григорий обнял меня, подтолкнул, и мы заскользили вместе с потоком. Нас швыряло по промоинам, било о камни, но боли я совсем не чувствовал, до того тело окоченело. Один раз мы сорвались в водопад. Летели вниз, с головой ушли в глубину. Я на мгновение упустил сундук, но вновь вцепился в него. В одной из промоин стоял гренадёр с посеревшим лицом. Глаза его были закрыты. Я указал на него Таракану, мол, надо помочь.

– Помер, – коротко ответил он.

И вновь заскользили вместе с потоком. Я почувствовал, что больше не смогу сопротивляться. Жизни во мне осталось совсем немного. Тела я не ощущал. Сознание туманилось. Не знаю, как мой товарищ по несчастью, а я готов был отпустить сундук и будь, что будет…

– Вон! Вон! – захрипел над ухом Григорий. – Пологий! Влево давай!

Из последних сил мы прибились к пологому берегу. На наше счастье здесь оказались солдаты из интендантской роты. Нас выволокли на сушу. Отнесли в каменный грот, где ветер не пробирал до костей.

– Ребятушки, плащи натяните шатром, – попросил Григорий.

– Огня бы вам, да тут жечь нечего, – сказал один из солдат.

– Как, нечего? – удивился Григорий. – Вот ентот сундук ломай. Дерево знатное.

Солдаты враз прикладами и штыками разломали мой сундук и сложили из него костёр. Белье внутри сундука оказалось сухим. Плотник на совесть сделал ящик. С меня содрали мокрую одежду, растёрли и надели сухую исподнею. Костер уже ярко пылал.

– Всё сразу не жгите, – требовал Григорий. Сам он тоже сидел на корточках в сухой исподние. У него ранец был кожаный, добротный и не промок. Нас укрыли рогожами, мешками. Руки и ноги ломило, но тепло постепенно проникало в тело. Откуда-то капрал раздобыл по глотку шнапса. Мне его буквально влили в горло. Я не мог даже рот открыть. Один из солдат аккуратно разжал мои челюсти ножом.

От нашей одежды, распластанной на камнях, поднимался пар. В котелке закипела вода. Вместо чая туда бросили какие-то листья, горсть ягод. Я не мог держать кружку. Мне её сунули в руки и обвязали куском тряпки, чтобы не уронил. Я глотал обжигающий напиток и чувствовал, что прихожу в себя.

– Как же так? – наконец смог произнести я, обращаясь к Григорию. – Мы должны были замёрзнуть.

– Да, бросьте вы, ваше благородие, – махнул он рукой. – Мороз не сильный. Это вам не в Сибири. Там плюнь – и кусок льда до земли долетает. А тут так – баловство. И чего нам так глупо умирать? Вспомните, как мы Сен-Готард брали. Вот там сто раз могли погибнуть. Знать уберегла нас Богородица. – Он перекрестился. – Знать, нужны мы ещё на этой земле.

– А как же мы без обуви пойдём? – вспомнил я. Один сапог я потерял в реке. Второй развалился. Башмаки Григория представляли собой бесформенные куски кожи без подмёток.

– В поршнях потопаем, – ответил он.

– В чем? – не понял я.

– Вот, для этого случая я тогда кусок свиной кожи приобрёл. Вы все спрашивали: Зачем тебе шкура? А, вот, сейчас пригодилась.

Григория расстелил на камнях шкуру с тонким слоем сала. Поставил на край одну мою ступню и ножом вырезал овал, со всех сторон больше ступни на четыре пальца. Затем от той же шкуры отрезал тонкую полоску. Сделал дырки в краях овала, продёрнул шнурок и стянул его. Получилось подобие башмака. Внутрь положил солому.

– Ну, как? – довольно спросил он.

– Непривычно.

– Ничего. Надо обмотки сделать. Шкура толстая, промерзать не будет и не промокнет. Правда, идти надо аккуратно: в поршнях скользко.

– Вот это – лапти! – удивлялись солдаты, когда мы в поршнях, высоко задирая ноги, пробирались по сугробам.

– Покажите, как обувку сделали, – попросил майор мушкетёров, шедший в сапогах без подмёток, Ноги его были замотаны тряпками.

– Так, шкуру надо, – объяснил Григорий.

– Шкуру раздобудем. Вон, в ложбинке мул падший.

Солдаты содрали шкуру с животного и принесли к костру. Григорий показал, как делать поршня.

– Век не забуду, – поблагодарил его майор и снабдил нас горстью сухарей. – Думал, уж без ног останусь. Спасибо вам!

К вечеру догнали авангард.

– Господи! Вы живы! – обрадовался Константин. – Я уж подумывал заупокойную читать. Как же вы в ледяной воде смогли не околеть?

– Смогли, Константин Павлович, – сказал я.

– А это что за неуставная обувь? – удивился он, разглядывая наши обмотки с поршнями.

– Променяли, – усмехнулся я.

Шли ночью. Тем, кто возглавлял роты, раздали по огарку свечи. Разодрали старую книгу. Из листов сделали подобие кульков. Внутрь кульков ставили свечку. Ветер не задувал пламя, и такой фонарик давал хоть какой-то свет.

– Чувствую, если присяду, больше не поднимусь, – пожаловался Константин. – Уж лучше идти до последнего. Мы все идём, идём, а подъем не кончается.

Впереди попалось какое-то препятствие. Колонна остановилась. Константин тут же сел на снег. Я невольно плюхнулся рядом. Все тело ломило. Воздуху не хватало. Легкие готовы были разорваться. Ветер завывал меж камней жуткую песню.

– Послушайте, Семён, я знаю всю правду, – сказал еле слышно Константин.

– О чем вы? – спросил я

– Вам дан приказ: в случае опасности плена, убить меня. Это правда?

– Правда, – признался я нехотя.

– А как вы намерены это сделать? Ножом или пистолетом?

– Я не задумывался над этим.

Его лицо в темноте казалось бледным овалом без глаз, без носа, без рта…

– У меня к вам просьба. Если ножом, то прямо в сердце. С пистолета – стреляйте в висок. Не хочу мучиться перед смертью.

Господи, о чем он говорит? Не буду я его убивать. Если нас окружат враги. Я первым приму смерть… Я прикрыл воспалённые веки. По телу пробежала волна неги. Ветер уже не выл. Кто-то играл на звонкой лире. Выглянуло солнце. Стало хорошо, тепло, уютно…

Удар под ребра, от которого перехватило дыхание. Ещё один…

– Сдурел, ваше благородие! – орал Григорий. – Не спи!

Я начал постепенно приходить в себя. Григорий рванул меня за шиворот вверх и поставил на ноги. Я вновь чуть не упал.

– Не спи, благородие! – требовал он.

Рядом Константина поднимали казаки, тормошили, хлестали по щекам. Я вновь получил удар под ребра. Сразу пришёл в себя.

– Хватит меня бить! – зло запротестовал я.

– О! Очухался, – с облегчением сказал Григорий. – Шагайте вперёд.

– Кто там отстал? – спрашивал унтер-офицер.

– Троих не смогли поднять, – ответили ему.

– Патронные сумки с них снимите и епанчи. Им они уже не пригодятся.

Вскоре подъем прекратился. Мы шли по плато. Ветер чуть не валил с ног. Константину стало плохо. Его вели под руки двое казаков. На пути встретилась скала, за которой мы укрылись. Константина посадили в снег.

– Как бы не помер, – испуганно сказал Аркадий Суворов, растирая его холодные руки.

– Отогреть его надо, – предложил один из казаков.

– Как же мы его отогреем?

– У нас одна пушка в пропасть свалилась, а лафет остался.

– Тащи его сюда, – приказал я. – И вот, что, казачки, на кой вам пики? Спустимся вниз – новые сделаете.

Казаки недовольно переглянулись, но согласились. Вскоре пылал яркий костёр, вокруг которого сгрудились солдаты и офицеры.