Помоги проекту - поделись книгой:
Вышли мы из тайги в посёлок — за сухарями, за хлебом.
В посёлке жило много охотников, и у каждого собака была. А у некоторых даже по две собаки.
Охотятся там зимой, потому что зимой у зверей мех теплей и красивее. А летом охотники ловят рыбу в реке и работают на огороде. А собакам летом вовсе нечего делать. Они бегают по посёлку, дерутся между собой просто так, а ещё из-за рыбы: им там рыбу сушёную бросают хозяйки.
А на людей собаки не лают, потому что знают всех людей в посёлке.
Нас они не знали, вот и выбежали навстречу. Очень много собак, и все на нашего Чукая похожи: чёрненькие и хвост калачиком. Это потому, что все они — родственники, одной породы: северная лайка.
Остановились собаки и думают: что им дальше делать, лаять на нас или нет? А некоторые уже начали потихоньку ворчать.
Вдруг наш Чукай бесстрашно выскакивает вперёд. Сейчас он с чужими собаками драться начнёт, подумали мы и уже за него напугались: вон их сколько, а он один! Но Чукай вовсе не драться хотел, а знакомиться. Он их обнюхивает, а они — его, будто о чём-то шепчутся. Пошептались чужие собаки с Чукаем, обнюхали и нас тоже и разбежались как ни в чём не бывало. Значит, признали за своих. А может, Чукай им что-то хорошее про нас шепнул?
Возле костра
Вечером, когда темнело, мы костёр разводили и рассаживались вокруг. У костра тепло и пахнет вкусным дымом. Тихо в лесу. Только иногда сырая ветка в огне стрельнёт.
Мы рассказывали разные истории, а то и просто сидели молча.
Чукаю тоже костёр нравился. Он ложился рядом на брюхо, вытягивал передние лапы и клал между ними голову, будто тоже о чём-то думал. А в его чёрных больших зрачках плясали рыжие огоньки.
Когда костёр догорал, мы вставали и говорили: «Спасибо, Чукай, интересно поговорили. Пора спать».
А он вместо «спасибо» — вилял хвостом.
Охотник в лодке
Подошла осень. Дожди начались, а по утрам наша брезентовая палатка хрустела от инея. Мы готовились к отъезду и всё чаще поглядывали на Чукая: а его куда же?
Кто-то сказал:
— Давайте с собой возьмём.
— Не пустят в самолёт с собакой, — сказал другой.
— Да и скучно в городе будет Чукаю, сбежит всё равно. Это ведь не городская собака: Чукай по тайге бродяжничать привык, а не в комнате жить.
Плыл по реке охотник-рыбак в остроносой и узкой лодке. Шестом от неглубокого дна отталкивался. Пел длинную песню. В этой песне — про быструю реку, по которой он плыл, и про крепкую лодку, которая ему послушна, и про большую рыбу-таймень, которую он изловит.
Понравилась нам его песня, вышли мы на берег, позвали к себе человека. Мы его угощали крепким чаем, какой любят на Севере, и расспрашивали про рыбную ловлю и про охоту. Он рассказывал, а сам то и дело на Чукая поглядывал.
Вот кому бы его подарить, подумали мы тогда. Да только разве Чукая подаришь: он ведь ничей, свободный! Захочет — пойдёт, не захочет — останется.
Мы сказали об этом охотнику, он сразу обрадовался:
— Со мной обязательно пойдёт, потому что настоящая охотничья собака всегда по охоте скучает.
И правда: взял в руки охотник свой длинный шест, поманил Чукая, тот не стал и раздумывать. Только в последний раз глянул на нас, попрощался и в лодку вскочил. Примостился на лавке, будто всегда здесь сидел.
Поплыла по реке лодка, вот-вот за поворотом исчезнет. А Чукай неподвижно, будто каменный, выставил нос, навострил уши и только вперёд смотрел. Так и не оглянулся.
Лосиные рога
У меня дома в Москве в прихожей висит лосиный рог. Он как очень широкая ладонь с растопыренными пальцами. Я на Севере в тайге работал, там и нашёл этот рог под сосной. Лоси ведь сбрасывают свои рога весной, а к зиме у них вырастают новые.
Когда ко мне приходят приятели, они вешают на лосиный рог свои шапки и шляпы. А когда уходят, снимают их.
Кто-то из них сказал, что у моего рога пять пальцев, потому что лосю было пять лет. Наверное, это так и есть.
А недавно ко мне приезжал товарищ издалека, с Севера. Мы с ним пили крепкий чай с клюквенным вареньем и вспоминали про разные случаи. Потом он достал из своего чемодана лосиный рог и говорит:
— Вот, бери на память. А я себе ещё другой найду.
Повесил я этот рог рядом со старым. Получилось, будто это лось через стенку рога просунул. Но потом я заметил, что у нового рога пальцев-то не пять, а семь. Ну конечно, он же совсем от другого лося. А вдруг это мой лось успел подрасти? Ведь в тайге я не был целых два года!
Теперь, когда я в полутёмной прихожей гляжу на эти рога, мне иногда кажется, будто я совсем не дома, в Москве. И рядом вовсе не пальто на вешалке, а старая замшелая сосна. И вовсе не калоши на полу, а чьи-то глаза блестят.
Гляжу я на лосиные рога, и кажется, будто они заманивают меня далеко-далеко. В края, где лес до небес — кедры да сосны стеной стоят, где в быстрых речках плещется озорная рыба хариус, где желтеет во мху сочная ягода морошка.
Наверное, я скоро снова туда уеду.
Подземное море
Это про чёрное море. Не про то Чёрное море, по которому пароходы ходят, а про другое, которого никто не видит. Ветры на нём не дуют, и волн не бывает, и рыба не водится. Но людям такие моря очень нужны, потому что это чёрное подземное море — нефть.
Рассказывают, позвали когда-то давно в наши края одного иностранца. Приехал он — очень важный, учёный и толстый. Стал искать такое подземное море. Там посмотрел, тут посмотрел, велел, чтоб ему ямки в разных местах копали. А после и говорит:
— Нет в этой земле нефти и не может быть.
Сказал и уехал в свою иностранную страну.
Прошло много лет. Задумались наши инженеры, посмотрели на свои карты и сказали:
— А всё-таки здесь должна быть нефть. Мы её найдём!
Привезли они разные приборы. На одни поглядишь — сразу можно узнать, что под землёй: твёрдый камень, глина или что-то жидкое. А другие дают знать, есть ли здесь нефтяной газ. Очень чуткие!
Посмотрели инженеры на приборы: ага, там внизу, глубоко под твёрдой землёй, будто болото дрожит, будто море большое!
А другие приборы показали, что пахнет нефтяным газом.
Вот теперь можно строить здесь вышку.
Построили на этом месте высокую железную вышку, стали с этой вышки сверлить землю и опускать в неё длинные трубы до самой нефти. А земля твёрдая, много камней. Сверлить её трудно и долго. Тогда стали работать и ночью. Днём солнце светит, ночью — электрические прожекторы.
Днём и ночью работают люди на вышке, хотят скорее до нефти дойти. Ревут моторы, сверло сверлит, лебёдки скрипят — шум такой кругом, будто это большой завод. А нефти всё нет и нет.
Стали поговаривать некоторые: вот, мол, работали, работали, а напрасно. Говорили же раньше: нет здесь ничего…
А инженеры на своём стоят: надо сверлить ещё глубже. Нефть будет!
И они оказались правы: хлынула нефть, пошла из огромного подземного моря по трубам вверх!
Отсюда проложили другие трубы, по земле, и по ним нефть потекла на химические заводы. Из неё теперь получают бензин и керосин, делают капрон, резину, разноцветные краски и даже большие пластмассовые пароходы.
А тот иностранец, который когда-то сюда приезжал, всё наврал. Он просто хотел, чтобы мы у него за деньги покупали его нефть, а про свою бы не знали.
Портфель
Учился я в школе. Носил на спине потрёпанный ранец. Он мне ещё от братьев достался, а я его донашивал.
Стал студентом — купил на стипендию коричневый картонный чемоданчик. Туда у меня всё втискивалось: и учебники, и толстые тетради, и завтрак в газете, а когда на каток идти, то даже длинные беговые коньки с ботинками.
С войны я привёз плоскую офицерскую планшетку: с одной стороны прозрачная слюда, а с другой — гладкая кожа.
Стал я с планшеткой на работу ходить. Планшетка красивая да и дорога́ она мне: я её всю войну проносил!
Одно плохо: мало в планшетку вмещается. Она ведь только для карты и карандаша, а у меня и книги, и чертежи, и линейка счётная.
И вот узнали как-то товарищи на работе про мой день рождения — подарили мне толстущий жёлтый портфель.
Вот те на́! Никогда в жизни портфелей не носил. С двумя блестящими медными замками, с ремнём посередине, с пряжкой… Тоже сообразили!
Взял я портфель, товарищам, конечно, спасибо сказал. И стал его на работу носить.
Портфель и правда оказался удобный, вместительный такой. И совсем не тяжёлый. Только вид с ним очень уж важный. Наверное, дорогущий портфель, думаю. Наверное, думаю, какой-нибудь там крокодиловый. Или бегемотовый. Вон весь в каких пупырышках! И пряжки так и сверкают!
Неудобно мне как-то с ним по улице ходить, кажется, будто все глядят на меня. Чего доброго, знакомые или ребятишки подумают: «Совсем дядя Федя зазнался, вон какой себе завёл портфелище!» Они-то ведь не знают, что я тут ни при чём, что мне его подарили.
А закинуть куда-нибудь тоже неудобно: всё же подарок. От товарищей!
Ну, думаю, один выход: надо этот портфель скорей износить.
И вот стал я новый портфель повсюду таскать: и в магазин за хлебом, и в прачечную за бельём, и даже в баню.
Однажды где-то в краске его перепачкал. Ничего, отмылся!
В другой раз попал в грозу. Ливень так и хлещет. Вымок я до нитки, чуть не заболел после.
Поставил ботинки сушить возле горячей батареи — скрючились, затвердели, потрескались. А портфель — прямо на батарею, и хоть бы что!
Год протаскал — ни царапинки. И так лукаво, так весело глядят на меня пупырышки, будто насмехаются.
Не утерпел я, спрашиваю товарищей:
— Из какой такой крокодиловой кожи этот ваш портфель, признавайтесь?
А они только смеются:
— Какая там крокодиловая! Да он из химической кожи, из искусственной…
Вот оно что! Оказывается, это никакой не крокодил! Просто раньше таких не умели делать. А теперь научились. Красивый он — верно, но вовсе никакой не дорогущий!
Ну, думаю, тогда ещё ничего. Тогда можно с ним и по улице.
А лучше бы он всё-таки был чемоданчиком. К чемоданчику я как-то больше привык.
Город, который будет
У меня есть друг. Он очень хороший. Только мы с ним так редко встречаемся! То он работает, то я. Он инженер, он химик. А я пишу книжки, значит — писатель. То я пишу, то он своим делом занят. Вот так.
Однажды я заболел и много дней никуда не ходил и не ездил, а только лежал в постели. Это очень скучно — болеть и лежать в постели. Я ничего не хотел есть. И мне иногда казалось, что я буду лежать так долго-долго, всё время. А за окном дул ветер и было холодно.
Тогда ко мне пришёл мой друг. Он открыл дверь и сказал:
— Я пришёл. Я хочу, чтобы тебе не было скучно. Когда людям скучно, они долго болеют. А я не хочу, чтобы ты болел.
Поделиться книгой: