Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну и тяжёлая эта земля!
Поставили на самое жаркое место, стали ждать. А ждать-то недолго пришлось: скоро из чайника жёлтый дымок потянул. Заглянули — а земля-то в чайнике растопилась, как масло. Сверху плавает разный мусор, песчинки да щепочки, а внизу — словно ртуть блестит. Капнули из чайника — капля тут и застыла крупинкой-шариком: свинец!
— Вот так обыкновенная земля — ведь это, наверное, руда! — догадались приятели. — Та самая, из которой на заводах выплавляют нужные людям металлы.
Насыпали они этой земли ещё и в ведро, еле вдвоём донесли до лодки. Место на берегу приметили, чтоб не забыть. А когда приплыли в посёлок, сразу положили землю в посылку и отправили прямо в Москву, геологам. Так и написали на ящике: «Земля с Быстрой реки, возле Студёного камня». Получат геологи посылку с тяжёлой землёй, прочтут надпись и всё поймут.
Болван-гора
Есть на Урале гора, которую местные жители, коми, назвали Болвано-из. По-русски это значит: Болван-гора. Там на вершине болваны стоят. Какие?.. Да самые обыкновенные, каменные.
Когда мне про это рассказали, я тоже не поверил: кому это нужно — на вершине горы болванов ставить? А потом сам в тех местах побывал: действительно стоят. Только их там никто нарочно не ставил, они сами появились. Дождь льет, мороз морозит, ветер дует — вот и разрушаются старые горы. Те камни, которые мягче, выветриваются, водой смываются. А твёрдые — остаются. Остались на вершине горы три твердокаменных столба-болвана. Один — безносый, в шляпе. Другой — носатый, без шляпы. А третий — без носа и без шляпы.
Мы с товарищами-геологами поселились в палатке на берегу реки. Рядом с нами — тайга. За тайгой — горы. Только вечером, когда мы сюда приехали на лодке-моторке, гор не было видно.
А утром я вышел из палатки и сразу увидел болванов. Высоко на горе стоят болваны и смотрят вперёд. Наверно, им всё далеко видно.
Пошёл я к реке, умылся холодной водой. А болваны стоят, смотрят.
Разожгли мы с товарищами костёр, чай вскипятили, позавтракали. А болваны всё видят.
Взяли мы свои рюкзаки, молотки, лопаты — пошли на работу. А болваны стоят, с места не сдвинутся. Они ведь каменные. А сначала всё казались мне живыми.
Только скоро я привык и перестал замечать болванов. Так, наверное, и забыл бы о них совсем, если бы не один случай.
Остался я как-то в палатке за кашевара. Кашу сварил, суп заправил — скучно мне показалось сидеть без дела, ждать товарищей. Пошёл в тайгу за вкусными кедровыми орехами. Отойду, думаю, совсем недалеко, насобираю спелых шишек и вернусь. А возле палатки, как назло, и кедров-то нет. Зашёл в лес поглубже — тут их много. Только успевай обстукивать деревья дубинкой колотушкой да подбирать упавшие шишки.
Ходил от дерева к дереву — полный рюкзак насобирал. Пора и возвращаться. Да только куда возвращаться, в какую сторону? Пока орехи искал, забыл, откуда и пришёл. Компас в тот раз не захватил: недалеко ведь собирался. Смотрю налево, смотрю направо — одно дерево на другое похоже. Пошёл прямо. Ну да — вот и знакомая старая сосна, под ней яма глубокая. Наверное, в яме медведь зимовал. Прошёл мимо этой знакомой сосны и забрался в незнакомое болото. Нет, здесь я раньше не был…
Принялся кричать что было мочи: вдруг наши где-то близко. Прислушался — никто не откликается. Тут ещё дождик стал накрапывать. Ну, думаю, вот так история с географией. Придётся дожидаться вечера, когда товарищи с работы вернутся, бросятся меня искать. Если наугад идти — ещё хуже заблудишься. Тайга ведь, а не парк: можно неделю идти и две недели — и всё лес.
«Страшного ничего нет», — говорю я себе. А самому страшновато становится: вдруг товарищи подумают, что меня медведь утащил? Вдруг на самом деле зверь ходит рядом?
Прислонил рюкзак к сосне, а сам на дерево залез. Сперва на нижний сучок, потом поднялся повыше, до самой макушки: может, думаю, увижу палатку. Да только разве увидишь её отсюда? Кругом одни вершины — сосны, кедры, ёлки. Одна выше другой. Стоят не шелохнутся. А с неба дождь накрапывает.
Поглядел я прямо, налево, направо — то же самое. Изловчился, назад глянул — и чуть от радости сучок из рук не выпустил: там, вдалеке, на горе три неподвижные фигуры виднеются и прямо на меня смотрят! Родненькие мои, дорогие, золотые, каменные!.. Даже не пойму, отчего я им сразу так обрадовался. Вот что значит в чужих местах встретить старых знакомых! Гляжу на них, а сам соображаю: так-так, они ведь лицом к реке стоят. Значит, если я теперь пойду в эту вот сторону, обязательно выйду к реке.
Заметил, куда мне идти нужно, слез на землю и чуть не бегом припустил. Даже забыл, что за спиной тяжёлый рюкзак.
А берег оказался недалеко, и по берегу я совсем просто добрался до палатки.
Скинул со спины мешок, поглядел на гору, помахал болванам рукой: спасибо, мол.
Выходит, и болваны могут быть иной раз полезны. Конечно, если они каменные.
Лешина миска
У нас в экспедиции у каждого своя миска была. Обычную тарелку кто же берёт с собой в лес — в первый же день разобьёшь! А миска — небьющаяся, алюминиевая и совсем лёгонькая. Поел, скажем, суп или кашу, миску прямо в реке ополоснул — и в рюкзак.
Миски все одинаковые, и чтобы не перепутать, каждый свою отмечал: возьмёт вилку и нацарапает снизу на донышке — Миша там или Петя.
Кажется, такой уж пустяк — миска! А вот обойдись без неё попробуй…
Однажды переправлялись мы на плотах через таёжную реку. Река не очень широкая, но быстрая. А ещё там торчали со дна опасные камни: сверху-то не видно, они под водой, а ударится плот о такой камень — может перевернуться. Или, ещё того хуже, разлетится по брёвнышкам.
И вот все переправились благополучно, остался на другом берегу один только Лёша-художник. Мы потому его художником звали, что очень он любил рисовать в свободное время. А вообще-то Лёша вместе со всеми работал: копал в земле ямы-шурфы, доставал из них пробы, носил рюкзаки. И был у Лёши любимый сундучок. Нагрузятся все, бывало, — палатки на спину взвалят, инструменты, а Лёша сверх всего сундучок тащит. Ещё посмеивается над нами:
— Вам тяжело, а мне сундучок помогает — он у меня волшебный!
И правда, в Лёшином сундучке не обычные вещи хранились — рубашки да костюмы, — а разные краски, карандаши и рисунки. Все устанут после дороги, и кто спит-отдыхает, кто с товарищем в шашки сражается, а Лёша достанет краски, сядет на сундучок и рисует. Он всё рисовал: и лес, и людей, и наши палатки. Однажды меня тоже нарисовал — очень похоже получилось.
В тот день Лёша с утра тесал брёвна, сколачивал плоты, даже позавтракать не успел. Так и поплыл на своём маленьком плотике — с миской в руках: сидит верхом на сундучке, кашу уплетает.
И вдруг совсем недалеко от берега наскочил плот на камень. В один миг всё в воде оказалось: и сундучок, и Лёша. Река там, хорошо, неглубокая, да течение с ног сбивает. К тому же вода холодная: речка течёт с высокой горы, где тают снега. Кинулись мы на помощь — кто доску Лёше протягивает, кто верёвку кидает.
— Хватайся! — кричим. — Утонешь!
А он и не слышит: сундучок потерял. Стоит по грудь в воде и руками шарит по дну.
Только выбрался на берег, сразу сундучок открывать: не попала ли внутрь вода, не испортила ли краски? Улыбнулся потом:
— Живой!..
— Вижу, — говорю, — что живой: руки-ноги целы!
— Да нет, это я про сундучок: не протекла, значит, в него вода…
А миску и не пожалел: уплыла ведь миска вместе с кашей…
Впрочем, вскоре пришлось пожалеть.
Развели мы костёр, супу наварили, сели обедать. А Лёше-то не из чего есть.
— Ладно, — говорит, — обожду, пока у кого-нибудь освободится.
Ну жди… А суп тем временем остывает. Вспомнил тут повар, что где-то у него лишняя крышка от кастрюли была, тоже алюминиевая.
— На, держи, — говорит, — хоть крышку, ешь из неё.
Стал теперь Лёша из крышки обедать. Крышка широкая, плоская, много супу в неё не нальёшь, каша и та расползается. Да и ложкой зачерпывать неудобно. Только приладится, а все другие уже пообедали. Придёт за добавком, а в котле всё холодное.
— Тебе бы, Лёша, не сундучок — миску надо было спасать, — шутили мы над ним.
А Лёша сперва молчал, будто его не касается, а про себя всё же злился, наверное. Что-то придумывал. Положил, гляжу, крышку на камень, стал по ней молотком колотить.
— Ты чего это?
— Да так, — говорит, — постучать захотелось…
— Ладно, не рассказывай, сами увидим.
И правда, увидели. Является он к обеду с новой посудиной: крышка — не крышка, миска — не миска, а так, будто детская формочка для куличей. Знаете, ребятишки «пекут» куличи из песка? А это Лёша загнул молотком у крышки края. Стали они волнистыми, зато высокими, вот и получилась большая глубокая посудина. Подставил её повару, тот целый половник опрокинул, а в миске меньше половины.
— Лей ещё, — говорит ему Лёша. — Раньше вы надо мной смеялись, теперь я посмеюсь… Больше всех съем.
И вилкой ничего царапать на миске не надо: без того заметная, все знают чья — Лёшина!
Я даже позавидовал Лёше и у нашего повара спросил, нет ли ещё и для меня другой крышки: тоже хотел сделать такую же чудесную миску. Да крышки не нашлось подходящей.
Всё лето мы работали вместе. А когда расставались, Лёша подарил мне свою миску и ещё рисунок.
Рисунок я вставил в рамку и повесил дома на стенку. А в миске мама испекла красивый и вкусный пирог. Кто ел, все хвалили:
— В чём это испекли? В каком «чуде»?
— Не в «чуде», а в Лёшиной миске!
С тех пор, когда у нас дома праздник и надо пирог печь, сразу кидаются искать Лёшину миску.
Чукай
С таким не пропадёшь
Не помню уже, когда он к нам привязался. А только идём мы по лесу, а рядом пёсик бежит — сам чёрненький, гладкий, хвост аккуратным калачиком на боку, уши торчком, слушают, а нос таким хитреньким треугольным мыском. И всё в нашу сторону поглядывает: не прогоним ли? А зачем прогонять — вместе-то веселее! Наверное, когда мы в посёлок заходили, кто-то из наших его приласкал — вот он и увязался за нами.
Мы не быстро шли: у кого за плечами тяжёлый рюкзак, у кого — спальный мешок, палатка. Пёсик тоже не торопился, иногда отставал даже: всё принюхивался, прислушивался к чему-то. А то вдруг вперёд забежал да как зальётся — настоящий звонок!
Вася, наш техник, винтовку скорее взвёл, мешок с плеч долой — и за ним. Где-то поблизости затрещали кусты, воздух захлопал — ах-ах-ах-ах! — ударил выстрел. Смотрим, возвращается Вася и держит глухаря за крыло. Другое крыло по земле волочится — такой здоровенный, как настоящий индюк! Он бруснику на поляне клевал, наелся, отяжелел — вот и не смог быстро подняться. А Чукай — так звали собаку — почуял его и позвал нас.
— Ну, — говорим, — с такой собакой в тайге не пропадёшь с голоду! И себя прокормит и нас всех!
Вкусная сгущёнка
Нашли мы в лесу между высоких сосен место красивое. Вокруг сушняка для костра сколько хочешь. Внизу ручей журчит. Разбили палатку и спать в ней легли — очень устали за день. А продукты оставили рядом с палаткой: небо чистое, дождя, конечно, не будет — что с ними случится! Да и сторож у нас теперь: Чукай.
Утром встали — всё на месте: и крупа, и сахар, и сухари. Только вот банка со сгущённым молоком в стороне почему-то валяется, на боку. Заглянули в банку — она пустая, и так чисто вылизана — даже блестит. Эту банку с вечера кто-то из нас открыл, она почти полная оставалась, а Чукай не смог удержаться, очень уж он сгущёнку любил.
С тех пор мы всегда от него начатые банки прятали: на деревья повыше ставили, в палатку забирали. Нам не сгущёнку жалко — боялись, Чукай порежется об острые края банки.
А больше он никогда ничего не трогал.
Пропал карандаш
Утром каждый из нас брал пустой рюкзак, геологический молоток и лопатку и шёл на свой участок добывать образцы. И Чукай тоже за нами бежал. То за одним, то за другим — за всеми по очереди.
Однажды он и со мной побежал. Далеко в лес зашли, и, пока я работал, записывал, где какой камень нашёл, он где-то рядом по кустам гонял и совсем не мешал мне. А потом вдруг я потерял карандаш, которым писал. Выронил случайно, а найти не могу: трава кругом густая, высокая. Вот обидно: мне работать нужно, а тут — хоть за карандашом возвращайся в палатку. Я тогда крикнул:
— Чукай! Чукай!
Он сейчас же примчал: бока тяжело дышат, мокрый язык изо рта вывалился, бокам дышать помогает. Наверное, за мышью охотился — вот и запыхался.
Прибежал, лапы смешно растопырил и смотрит мне прямо в глаза: зачем, мол, звал?
А я ему под нос тетрадь сую:
— Нюхай, нюхай! Ищи!
Чукай морщит нос, отворачивает — не нравится ему так. Тогда я бросил тетрадь под дерево, чтобы он видел, и кричу:
— Ищи! Ищи!
Он подошёл к тетради, понюхал и принёс мне в зубах. А я ему снова:
— Ищи, Чукай, ищи!
Тогда он, наверное, всё понял: побегал-побегал по поляне, гляжу — несёт карандаш.
Я очень обрадовался и почесал Чукаю за ухом, как он любил, и спасибо ему сказал. А на карандаше остались отметины от острых его зубов.
Чужие собаки
Много разных камней, образцов нашли мы. Но тут у нас кончился хлеб, и сухари мы съели. Только тогда мы поняли, как всё невкусно без хлеба. Даже мясо, даже сгущённое молоко!
Поделиться книгой: