Помоги проекту - поделись книгой:
И в этот момент за стеной кто-то отчетливо, протяжно, с шершавой хрипотцой вздохнул.
Лида испуганно и беспомощно уставилась на Ксеню, как будто это невозмутимая Ксеня была мамой, а Лида — маленькой девочкой, которую одолели нелепые детские страхи.
— Ты слышала? — неожиданно для самой себя спросила Лида.
Ксеня спокойно кивнула:
— Это Забытый человек, мама.
Ошарашенная Лида беззвучно и вопросительно шевельнула губами.
— Его забыли, — Ксеня положила пакетик с конфетами на стол. — И теперь он там живет…
Немного смущенная пристальным и взволнованным маминым вниманием, Ксеня рассказывала, водя пальцем по изрисованным страницам своей тетрадки:
— …Тут раньше была еще одна комната. И в ней жил человек. Он всегда тут жил, он был очень-очень старый. А потом комнату замуровали, а его забыли внутри…
— Зачем замуровали? — удивилась Лида.
— В ней плохо было жить, — пожала плечами Ксеня.
— Но ты же говоришь, что там уже жил кто-то?
Ксеня кивнула:
— Только никто не знал, что человек там живет. Он был ненужный. Он был старый и спал на кровати, а когда проснулся — дверь уже заделали. Там теперь шкаф. А человека забыли внутри. С тех пор он всегда там живет. И не может выйти…
Лида помолчала немного, пытаясь постигнуть Ксенину логику, а потом решительно сказала:
— Нет, Ксень, это глупая история. И жуткая. Не придумывай такое больше.
— Это не я, — глянув на нее исподлобья, ответила всегда такая честная Ксеня.
Выйдя вечером на кухню, Лида обнаружила там всех своих соседок. Три разнокалиберные старушки пили чай с вареньем и конфетами. Лиду бессловесно, одним звяканьем и бульканьем, пригласили к столу. Она села в уголок, долго стеснялась, жалобно поглядывая на умиротворенных, слегка вспотевших от горячего чая соседок, а потом совершенно невпопад сказала:
— Извините, я вот хотела попросить… чтобы вы вот… вы не рассказывайте, пожалуйста, Ксене всякие байки, ладно?..
Старушки смотрели удивленно.
— Это какие же, и вы нас извините, байки мы рассказываем? — с богемным ехидством поинтересовалась Надежда Павловна.
— Про человека… замурованного… — малиновая от стыда Лида подняла голову, не увидела понимания ни на одном из смятых жизнью лиц и совсем сникла. — Про комнату… у нас за стеной… что там жил человек, его замуровали… и сделали шкаф… и он там до сих пор… шумит…
— И действительно шумит? — оживилась Зоя Федоровна.
Лида кивнула.
— Это дом, — смилостивилась Надежда Павловна. — Ничего мы не рассказываем. А это дом шумит. Ему лет знаете сколько? В нем душа наросла. Вот и шумит теперь.
— Не дом, а домовик, — возразила Зоя Федоровна. — У меня тоже в стенке стучит. И иголки пропадают, тогда сказать надо: «Домовой-домовой…»
— Полтергейст, — отрезала Вера Яковлевна. — По телевизору передавали про один такой случай…
И на кухне еще долго и очень серьезно спорили о том, что же стучит и вздыхает за стеной, заставляя Лиду мучительно вслушиваться в домашний шум. А Лида смотрела на вспыхивающие вдруг круглыми слепыми глазами очки соседок, на их живые еще, но уже тронутые благостной отрешенностью лица и постепенно понимала, что добродушные старушки — совсем не такие, как она. Что они — заодно с домом, потому что и они тоже — неровно отрезанные кусочки прошлого. И живут они в своем мире, где все уже было, где от времени «нарастает душа», где давно состарились дети и лысеют внуки, а дом шумит по ночам, как лес от ветра, и продолжает свое тайное, но законное существование за стеной не то домовой, не то и правда призрак Забытого человека…
И ее, Лиду, постепенно затягивает в этот мир.
Лида купила новые обои — с самым современным, по ее представлениям, рисунком, какими-то хаотично разбросанными по светло-оранжевому простору разноцветными прямоугольниками. Сняла со стены томную бабушкину сестру. Раздарила соседкам допотопные, по-стариковски напыжившиеся фиалки. Положила у двери коврик с какими-то мультяшными уродцами, которых даже Ксеня, кажется, не признала. А потом, как появятся деньги, надо будет купить и телевизор плоский, и ламинат постелить, и повесить на окно жалюзи — все только новое, только светлое, холодное, гладкое…
Рулоны новых обоев дважды с грохотом падали посреди ночи, вставали дыбом половицы, сбивая коврик, в течение трех дней три лампочки последовательно взорвались в люстре, упала книжная полка, остановились часы, и даже компьютер стал выключаться сам по себе. Все это было по отдельности так мелко, так легко объяснимо. Думать о том, что комната, кажется, бунтует против нее, Лида себе запретила.
Она втайне от Ксени просмотрела ее тетрадки, боясь, что найдет там портрет этого жуткого в своей нелепости Забытого человека или историю о нем. Но в тетрадках все было нормально: домики, цветочки, принцессы, кособокие зверьки и обрывки каких-то важных Ксениных впечатлений, записанные довольно плохим почерком. Разве что домиков было, пожалуй, многовато.
За стеной теперь стучало и шуршало громче, настырней и как будто злее. Лида купила беруши, но и с ними по ночам она все-таки слышала то, что Надежда Павловна назвала «шумом дома». Лида засовывала беруши поглубже и теперь уже под шум крови в ушах целенаправленно, злорадно даже мечтала о новой, пластмассово-электронной комнате, хромированной люстре, легкой и лаконичной мебели, и о гладком ламинате, и о большой телевизионной панели на проклятой стене, которая заглушит все раз и навсегда, и о том, как она забьет досками, замажет цементом, заклеит беззаботно-оранжевыми обоями дверь стенного шкафа…
А еще через несколько дней Лида простудилась так сильно, что пришлось вызывать врача, прописавшего постельный режим, «обильное теплое питье» и какие-то таблетки. Болело горло, кружилась голова, и Лиде казалось, что и сама она, и все вокруг немного распухло от жара. Лида лежала в постели и все думала в полудреме о том, что надо бы отодвинуть кровать от стены, чтобы ничего не слышать. Ей постоянно чудилось, что она встает, берется за край кровати, тащит ее на себя, и кровать такая легкая, только ножки почему-то сильно царапают паркет… Потом Лида просыпалась, кровать была на месте, а у изголовья на табуретке остывал принесенный Ксеней чай с лимоном.
К вечеру опять громко и сердито завозилось что-то в стене или за стеной, в неведомой замурованной комнате. И Лида, масляным пятном расплывшаяся по поверхности жаркой дремы, вдруг отчетливо эту комнату увидела. Темно-серые стены в многолетних слоях пыли и паутины — нельзя было понять, прикасались ли к ним когда-нибудь человеческие руки. А если прикасались — это было невероятно давно, много слоев назад. Даже пауки, поколения безобидных домашних пауков, сплетавших эту паутину, давно передохли. Застывшие пыльные кружева на стенах казались каменными, все здесь было неподвижным и успокоившимся. Комната не боялась Лиды. Она пережила всех, кто селился рядом, все их драмы и радости, серые, как пыль, пережила плач и грохот войны, первый полет хрупкого теплого человека в космос, первые взрывы в метро… Ее, наверное, и не замуровывал никто, в ней никогда не было ни окон, ни дверей, она была слепым внутренним органом дома. Ее не строили и не проектировали, она выросла здесь сама, потому что дом — когда-то новый и удобный, образцовое человеческое вместилище — давно ожил от старости и пустил глубоко в землю корни. Корни переплетались в коллекторах, трубах и тоннелях метро, тянули наверх непристойные соки старого центра, и, питаясь этими соками, в недрах дома кубическим плодом завязалась комната.
А может, права была Ксеня, потому что в комнате, как она и говорила, стояла кровать. Пунктир кровати — тонкий железный каркас с пружинной сеткой. Лида долго всматривалась в нее, и постепенно кровать обрела весомость и прочность, а на сетке заворочалось что-то большое, серое, похожее на саму комнату — слепое и непонятное. И чем внимательнее Лида в него вглядывалась, чем подробнее представляла себе, какой он — Забытый человек, — тем шумнее он ворочался.
«Нельзя кормить его своим воображением», — подумала Лида. Страдальчески жмурясь, она снова начала строить мысленно свою новую комнату — прямо поверх этой, серой и слепой. Там не будет никакого стенного шкафа, даже намека не останется, а на стену можно положить слой какого-нибудь звукоизоляционного материала — сейчас таких много делают. Так, отгородившись, можно будет относительно спокойно дожить до того дня, когда коммуналку расселят перед сносом дома, а им с Ксеней дадут хорошенькую, ровную, маленькую, как спичечный коробок, «однушку» в нормальном панельном доме. Где-нибудь на окраине. Соседки говорили, что когда-нибудь это точно произойдет, ведь уже почти все коммуналки в городе расселили…
И вдруг новая Лидина комната задрожала, затуманилась, и вместо нее проступили очертания другой, замурованной, которой не должно было быть. И снова Лида помимо своей воли представила себе расплывчатого, огромного Забытого человека — точнее, его силуэт из дымчато-серого тумана, слишком высокий, со слишком длинными руками и шеей, с круглой и большой, как арбуз, головой. Лида видела, как он встает с кровати (ноют пружины), медленно (туп-туп-туп) идет к стене, за которой под горячим одеялом лежит она сама. И начинает бить по стене бесформенными кулаками, кидаться на нее всем своим колеблющимся телом. Летят во все стороны обрывки тончайшего паутинного кружева, и стена как будто понемногу поддается, и в Лидину комнату уже просачивается запах древней пыли.
— Мам, чай, — раздалось над ухом, и Лида проснулась. Над ней склонилась Ксеня с чашкой в руке, темная сладкая жидкость капнула на подушку.
Лида взяла чай и облегченно вздохнула. Но спустя секунду, по привычке прислушавшись, уловила необычно громкий шум за стеной: стуки, шорохи, скрипы и даже как будто какое-то глухое рычание, которое, впрочем, вполне могло оказаться шумом далекого перфоратора.
— Он сегодня громкий, — кивнула Ксеня. — Ему не нравится, что ты весь день дома.
И снова Лида дремала, и ей чудился серый длиннорукий силуэт в слепой комнате, где нет ни окон, ни дверей. Может, и правда жил здесь когда-то человек, который никому не был нужен. И его — слабого, старого, спящего — замуровали прямо в его собственной каморке. Все равно никто не будет искать. Может, он был классовый враг. И все эти годы он рос там, крепчал и наливался силой, как младенец в утробе матери…
Дверь открылась, и в комнату сунула стриженую голову Зоя Федоровна. Она посмотрела на стену, на раскрасневшуюся спящую Лиду и, наконец, на Ксеню, которая сидела за столом и рисовала.
— Стучит, — кивнула Ксеня. — Бабушка Зоя, я что-то боюсь…
— А ну пойдем, — сказала растроганная Зоя Федоровна, у которой никогда не было внуков.
Вскоре Ксеня вернулась с кружкой молока, поверх которой лежал большой кусок батона «Ароматный». Лида все еще спала. Ксеня открыла стенной шкаф, поставила кружку на одну из полок, поправила ломтик хлеба и старательно, неторопливо поклонилась:
— Домовой-домовой, прими угощение, — и, уже закрывая дверь, тихонько добавила: — Ну, то есть не домовой, так положено просто…
Лида открыла глаза и, будто продолжая прерванный разговор, зашептала:
— Вот и переедем. Будем жить в нормальном доме… Вот поправлюсь, и уедем… И чтобы не шумело. А то все шумит, шумит… — Лида всхлипнула.
— Уже нет, — возразила Ксеня.
Лида прислушалась. За стеной действительно царила хрустальная тишина — видимо, она и разбудила Лиду, уже привыкшую к стукам и шуршанию.
— И я не хочу уезжать, — Ксеня приложила к двери стенного шкафа раскрытую ладошку. — Хочу здесь жить. С ним. Он живой.
И изнутри в дверь шкафа громко постучали — трижды, с равным интервалом, полновесно и уверенно.
— Он живой… — повторила Лида и закрыла глаза.
— И он нас никуда не отпустит, — спокойно добавил из жаркой темноты Ксенин голос.
Супруги Сивоконь
Было воскресенье, шесть часов вечера — то самое муторное, прозрачно-тягучее время, когда умирают выходные. Толпы людей, вцепившихся в последние мгновения почти свободы, осаждали магазины и кафе.
Супруги Сивоконь ссорились. Сил и желания для открытого, трескучего конфликта у них давно уже не было, и супруги бурлили тихо, изредка идя друг на друга в атаку с привычными обвинениями наперевес. К полосатым обоям прилипла гречневая каша из тарелки, запущенной ранее гражданкой Сивоконь не то чтобы в супруга, а скорее в изначально несправедливые основы мироздания. Гражданин Сивоконь пытался демонстративно смотреть передачу про автомобили, но его мысленный взор был прикован к жене, с глухим ворчанием перемещавшейся по квартире. Он представлял ее в виде темного, дымчатого пятна.
Зайдя в ванную, гражданка Сивоконь увидела на полу комочек мужского носка, пахучий и слегка отвердевший. У ее супруга сильно потели ноги, и она регулярно приобретала для него специальные стельки. Гражданка Сивоконь взяла носок двумя пальцами и мстительно понюхала. Потом вернулась в гостиную, где на диване перед телевизором клокотал гражданин Сивоконь, и, швырнув носок на пол, возвестила:
— Хам и неряха!
Гражданин Сивоконь выключил телевизор, испепелил жену неподвижным взглядом беспомощно близоруких глаз и скривил побелевшие губы:
— Истер-ричка!
Гражданка Сивоконь, заметив, как сжимаются его интеллигентные кулаки, отступила в другую комнату.
Гражданин Сивоконь рычал, как старый бульдог, пытаясь перемолоть во рту самые грубые и непростительные ругательства, адресованные жене, а сам думал о дряблости ее тела, которое вот уже несколько лет предоставлялось ему редко и неохотно. И соски ее теперь смотрели вниз, как будто им было стыдно. И родинка на подбородке, по которой он, рассеянный и подслеповатый, когда-то учился отличать ее от других миловидных брюнеток, выросла в ведьмину бородавку с тремя волосками. И в голове у нее теперь гулко и пусто, а стоит задать ей вопрос чуть сложнее обычного «что на ужин?», как она теряется, выкатывает ничего не понимающие глаза и начинает бессмысленно переспрашивать. Скоро она станет еще одной глупой старухой. Гражданин Сивоконь думал и о том, что супруга всегда была ничтожней него, просто он проморгал тот момент, когда восхитительная дурочка перестала быть восхитительной. Из них двоих только он всегда был полноценным человеком, а она — довесок, припек, утерянное эволюционное звено, вдобавок почему-то с претензиями и неприятным визгливым голосом. А когда-то пела и всем хвасталась, что у нее драматическое сопрано.
А свет, на котором так в данный момент напряженно существовали супруги Сивоконь, между тем заканчивался. Первыми это поняли избалованные заграничные астрофизики, но пока всклокоченные гении спорили с надутыми скептиками, язык пламени аккуратно слизнул научный центр и обсерваторию в придачу. Небо вспыхнуло оранжевым, и неведомая планета двинулась на Землю, вынырнув вдруг из укромной пространственной складки, и Солнце взбесилось, выбрасывая огненные плети, и даже ангел, прилетевший вострубить, испугался, фальшиво сыграл отбой и сбежал куда-то в район Альдебарана.
Гражданка Сивоконь вспоминала свою юность, теперь казавшуюся привлекательной и загубленной. Насмешливые одноклассники и однокурсники представлялись ей верными поклонниками, сальномордые циники — рыцарями с тайным трепетом в сердце, а юный грузин из соседнего дома, в действительности уехавший после окончания школы на историческую родину, в воображении гражданки Сивоконь вдруг повесился от неразделенной любви на чердаке.
Сам факт наличия на свете неблагодарного гражданина Сивоконя, на которого она променяла все это, и терпела его, и стирала ему трусы, мешал ей дышать. Нужно было срочно объяснить ему по пунктам, как следует с ней обращаться, в каком тоне разговаривать, как правильно реагировать на те кодовые слова, которыми она пытается выразить бродящие в голове смутные, слепые, многоликие желания. Гражданин Сивоконь был обязан наконец понять ее — или умчаться в прошлое, как фантик в недра пылесоса. Если он больше не способен быть манящим самцом, каменной стеной, пикантным собеседником (а он всем этим никогда и не был, просто марево, висящее над юностью, как над горячим асфальтом, исказило его заурядные черты), то пусть хотя бы будет чутким, пусть поддерживает и преклоняется.
Конец света стремительно приближался к панельному дому, в котором, на седьмом этаже, находился жилой куб супругов Сивоконь. Огненные столбы обжигали землю, и вспучивался асфальт, и неведомая сила поднимала одуревших от страха воскресных людей на несколько метров вверх, и они застывали там, к ужасу чад и домочадцев, распахнув глаза и рты, как заливные рыбы. Резвясь, конец света ломал деревья и выдергивал из земли многоэтажные дома, плющил машины и вычерпывал воду из рек, заворачивая ее в воздухе прихотливыми воронками.
По телевизору, который гражданин Сивоконь так и не включил снова, уже выступали священнослужители, бесцветными голосами призывая свою часть паствы уверовать, раскаяться и смириться. И соседка супругов, сумасшедшая старушка, проснулась в своем гнезде из тряпок и газет, к которому проложена была особая тропа в ее захламленной необходимым квартире, и залопотала:
— Тьматьматьматьматьма…
Супруги Сивоконь, не чувствуя, как встают дыбом волоски на руках, не видя величественных всполохов за плотными шторами, вновь стояли друг напротив друга и вновь пережевывали позавчерашнюю историю: как гражданин Сивоконь пришел домой в неустойчивом состоянии, и икал в прихожей, и мучительно искал на ботинках шнурки. Память гражданки Сивоконь по каким-то своим соображениям скрыла те годы, когда слегка пьяный гражданин Сивоконь представлялся ей забавным, свободным и приятно раскрасневшимся. Гражданин Сивоконь в свою очередь забыл о том, что позавчерашнее опьянение было случайным и неприятным, и образ вышедшей в прихожую с кухонным полотенцем супруги жег ему глаза. Тогда он был жалок, а она была скорбной русской женщиной, у которой дом, хозяйство и доля, но сейчас гражданин Сивоконь защищал всех тихопьющих мучеников от непонимания и бабьей тирании в ее лице.
— Дура, — сказал гражданин Сивоконь.
— Алкаш, — сказала гражданка Сивоконь.
Порыв ветра выбил стекло, и конец света ворвался в их порционное пространство (строго на двоих). Взметнулись и прилипли к потолку наэлектризованные шторы, а по паркету покатились горшки с аккуратными фиалками, неизвестно кем подаренные статуэтки, собачки и девицы, трехглазая бритва гражданина Сивоконя и бесполезные флакончики его жены.
И супруги вскрикнули, пораженные масштабом и окончательностью открывшегося им зрелища.
Гражданин Сивоконь, на секунду оторвавшись от созерцания конца света, вдруг увидел прямо перед собой острое, приправленное пигментными пятнами плечо супруги. Он взял ее за это плечо и уверенным жестом хозяина переместил назад, за свою спину. Только он обладал гражданкой Сивоконь, и даже сцепившиеся в последней судороге время и пространство не смели оспаривать его право. В конце концов, они еще не довели до конца животворящую ссору, после которой, выговорив накопившееся, они найдут новую лазейку в двойное бытие и, поворчав и порадовавшись находке, снова срастутся.
Гражданка Сивоконь уткнулась носом в лопатку супруга и стояла неподвижно, дыша его кисловатым запахом. Она, сжимаясь внутренне в одну пульсирующую точку, пыталась представить себе, что через несколько минут или даже секунд его хорошо изученное, знакомое до последней жировой складки тело будет уничтожено. Интуитивно она представляла себе смерть как абсолютное одиночество, не вдаваясь в лишние подробности. Молниеносно прокрутив в голове годы их общей, двойной жизни, с постоянно оставляемым пространством для второго, даже в мыслях, со спорами из-за того, что кто-то вышел за пределы образа, отпечатанного в голове у другого, с двумя зубными щетками, двумя парами тапочек и родным, личным запахом чужих подмышек, гражданка Сивоконь вдруг поняла, что смерть невозможна.
Конец света был незваным гостем, который помешал им смотреть любимую передачу, разбил бабушкину вазочку и развез по коридору хлюпающую зимнюю грязь.
Супруги Сивоконь посмотрели друг на друга и улыбнулись. Желание неразлучности, почти материальное в своей отчаянной силе, трепало и шелушило их, и сквозь скисший жир и присборенную кожу проступали мальчик и девочка, тонкие, бестолковые, только начавшие процесс срастания и ошалевшие от свалившейся на них неподъемной радости двойной жизни. И гражданин Сивоконь был поражен мягкостью, правильностью и необходимостью супруги, а гражданка Сивоконь задыхалась от благоговейного восхищения перед ним, отлитым точно по ее форме, таким подходящим. Каждый из них был так жизненно нужен, что казался ненастоящим, милосердным даром неведомой промышленности — вроде очков, делающих слепых зрячими. Но супруги были живыми и теплыми, и у гражданина Сивоконя бурчало в желудке.
И два кита, на которых взаимно держался мир, сплелись верхними конечностями и двинулись навстречу концу света. А он вдруг отшатнулся от маленьких сутулых супругов Сивоконь (он — типичный служащий, бережно несущий сквозь жизнь портфель, она — типичная женщина из очереди, которую невозможно представить голой и любимой). Конец света заскулил, поджал протуберанцы и стал отступать, боязливо и неловко прибирая за собой: втыкая на место деревья, выравнивая дома, заглаживая трещины в земле и с отвращением вдыхая жизнь в торопливо починенные тела.
Супруги Сивоконь летели высоко, в ослепительном синем сиянии и крепко держались за руки. Пивной животик гражданина Сивоконя колыхался, как холодец, и величаво топорщились волоски над плешивой макушкой. Гражданин Сивоконь не сводил глаз со средоточия жизни и смысла — гражданки Сивоконь, кокетливо перебиравшей в воздухе ножками. А люди внизу не могли отвести взгляд от прекрасных летающих супругов и мечтали только об одном: чтобы с кого-нибудь из них свалился хотя бы тапочек, который немедленно будет подхвачен и сохранен как ценнейшая реликвия или даже святыня.
Большая энциклопедия маленьких человечков
Вася и внимание человечества
Вася с детства мечтал привлечь внимание человечества. И стихами, и песнями, и чарующей странностью обхождения, и на гитаре еще играл, и перформансы устраивал с веществами. И так правдиво изображал безумного гения, что в итоге действительно сошел с ума и спился.
И вот после того, как хладный Вася поступил куда следует, выяснилось, что, помимо прочих талантов, был он наделен печенью необыкновенной кривизны и нежно-голубого цвета. И вся прозекторская умилилась, потому что сроду не видела такой игры красок.
И повалило неблагодарное человечество смотреть на Васю. Точнее, на печень необыкновенной кривизны и нежно-голубого цвета, выставленную в специальной банке. Печень возили по музеям, а на разогреве у нее выступали сиамские близнецы и знаменитый младенец-анацефал. И слушок еще такой прошел, что лечит Васина печень от алкоголизма, слабоумия и мании грандиоза.
Так были вознаграждены Васины усилия.
Клавкина судьба
Наивная голубоглазая Клавка приехала в Москву из деревни поступать в проститутки. Привезла промеж грудей завернутые в старый платок деньги на взятки. Мать, крестя и плача, наказывала — как устроится Клавка, пусть идет светиться в телевизор. На реалити-шоу какое-нибудь, а оттуда уже в модели и светские львицы набирают.
Мать каждый вечер включала телевизор и ждала, что покажут там Клавку или хотя бы какие-нибудь пикантные Клавкины детали. На выцветшие глаза старушки набегала слеза, и мелко дрожал подбородок.
А наивная, не нюхавшая жизни Клавка, которая и в деда Мороза еще верила, и в домовиков, и в гномиков почему-то — юная дура Клавка, бутончик весенний или, выражаясь сочно и народно, распуколька, взяла да и поступила в Москве учиться на ветеринара.
Это каково же матери было такое узнать.
Дивный эликсир
Одна дерганая дама купила в аптеке новый утешительный эликсир. Так и написано было на флаконе: успокоит вас и вашего ангела.
Дама хлобысть ложку эликсира — и через правое плечо передает. А там ангел тоже весь такой дерганый, перья в разные стороны, только что даму чудом просто из-под трамвая вытолкнул. Ангел ухватил пузырек и: буль-буль-буль! А в голове его ангельской проносится: почему кому-то труба, кому-то звезда, а мне эта коза… Дама распознала проносящееся интуитивно и заплакала. Ангел заглянул в пузырек одним глазом и отдал эликсир даме: на! Там еще целая ложка!
Тихий оранжевый вечер, мягко падает снег. На лавочке плечом к плечу сидят дама и ангел и только изредка подергиваются.
Поделиться книгой: