Цветут сады на Урале

Бирюков старательнейшим образом вел картотеку своей переписки с людьми, зараженными таким же энтузиазмом, как и он. Это своего рода летопись зауральского садоводства и одновременно волнующая трудовая книжка кипучей деятельности смелого, селекционера-гибридизатора, полжизни отдавшего практическому осуществлению мичуринской мечты — передвинуть к северу, к суровой таежной Сибири и на Урал достижения культурного садоводства.

Аркадий Павлович верно шел по стопам Ивана Владимировича. Недаром скупой на похвалы ученый писал Бирюкову, что он «с выводами испытаний сортов и развитием плодоводства на Урале согласен».

С тех пор ничем не приметный, заштатный город Шадринск стал широко известен среди садоводов. Не проходило дня, чтобы Аркадий Павлович не получал два-три письма. Они шли сюда из Сибири и Подмосковья, Дальнего Востока и Смоленщины, из Казахстана и Киевщины. Авторы их просили выслать черенки или саженцы яблонь, вишен, винограда, крыжовника, виргинской черемухи. Ответами были посылки с упакованными в них черенками, семенами, саженцами или косточками.

Аркадий Павлович не спеша перебирает листки картотеки.

— Этот давно занимается садоводством, — говорит он, а про другого замечает: — Начинающий, как не помочь?

Знакомясь с картотекой, невольно обращаешь внимание, что большинство бирюковских адресатов тоже сельские или городские врачи.

— Выполняю завет Ивана Владимировича, — отвечает он и рассказывает, как однажды получил письмо от журналиста, посетившего Мичурина в последний год жизни ученого. Иван Владимирович в беседе с ним вспомнил о шадринском враче и попросил журналиста передать зауральскому садоводу просьбу-желание: разыскать других врачей-садоводов и помочь им «развести сады — источники здоровья и бодрости человека».

— Вам понятно теперь мое пристрастие к медикам?

Старенький дом № 126 на Советской улице знают не только шадринские почтальоны. Сюда частенько заглядывают журналисты, наведывается кудесник полей Терентий Мальцев. Бывали здесь и ученые. Как завороженные, они останавливались перед красной виргинской черемухой.

— Какие гроздья! — восхищенно говорили они.

Интересовались наличием витаминов в ягодах виргинской черемухи.

— В два с половиной раза превышает черную смородину, — отвечал Аркадий Павлович.

— Отлично-о!

— Не попадает под заморозки и ежегодно дает обильный урожай.

Прежде чем побывать в бирюковском саду, ученые много наслышались о чародее-враче и рады были, что народная молва не обманула их надежд.

Рядом с яблоньками и виргинской черемухой Аркадий Павлович закладывал опыты по выращиванию винограда и абрикос. Этот неугомонный человек выведет, обязательно добьется своего: у него будет расти и белый мускат, и абрикосы, и сливы. Такие и покоряют природу.

Аркадий Павлович к этому времени был вполне подготовлен к подобному поединку. Без знаний трудно было выстоять, но их Бирюкову дала заочная учеба сначала в Тимирязевской академии, а затем в Мичуринском институте.

И позднее Аркадий Павлович стремился не отставать от науки, приобретал знания терпеливо и настойчиво. Их давало не только систематическое чтение специальной литературы. Томики ее, испещренные пометками на полях, составляли большую библиотеку врача-садовода, размещавшуюся в нескольких массивных книжных шкафах.

Кругозор расширяло общение с учеными страны, прокладывающими новые пути в развитии садоводства. С ними Бирюков встречался на заседаниях и конференциях научных обществ, пленарных заседаниях сессии Академии наук.

Аркадий Павлович выступил на одном из таких заседаний. Он говорил о том, чем жил все эти годы, чему посвятил себя. И перед слушателями вставал ревностный пропагандист и зачинатель садоводства в Зауралье.

Нет, он не увлекался и не фантазировал, когда говорил, что настало время засадить Зауралье и всю Сибирь садами, в которых плодоносили бы не кисленькие дикарки, а наливные яблоки, вишни, абрикосы и виноград. Он хотел, чтобы белопенный разлив садов украшал землю от древнего Каменного пояса до утренних границ нашего государства.

Ему горячо аплодировали. Аркадий Павлович на какое-то мгновение взволнованный этим знаком всеобщего одобрения, представил, как терпеливо, шаг за шагом, шел к тому, что теперь достиг в своем небольшом саду. Ему вспомнилось, как появилась яблоня Находка, как она росла и вошла в силу, зацвела, а потом одарила его первыми плодами. Гибкие ветки ее выдерживали любой урожай. Она стояла гордая таким обилием плодов, без подпорок, в отличие от других яблонь. Аркадий Павлович считал это выращенное им дерево своей большой удачей.

Успех окрылял. Потом ясно, почти зримо ему представилось, как он закладывал первый промышленный сад в городе и районе. Днем работал в больнице, а вечером вместе с детьми и женой возился с посаженными деревьями. Иногда помогали братья, друзья. Кое-кто насмешливо, с явной издевкой говорил: «К чему он все это затеял? Толку не добьется, а здоровье надорвет…»

Но сад дал плоды. Теперь весь город в зелени фруктовых деревьев, а яблоневые заросли раскинулись на тысячи гектаров в совхозах и колхозах Зауралья. И многие деревья в них — из бирюковского сада.

В перерыв к Аркадию Павловичу подошел один из слушателей.

— Вы, кажется, над диссертацией работали?

Вопрос больно кольнул. Но на правду слов много не требуется. Да, он начинал большой труд, всерьез думал над ним, накапливал и научно обрабатывал свой материал. Первая рабочая страничка этой диссертации была помечена 1937 годом. А в 1941 году Бирюков ушел на фронт. Оборвались и его ценные записи.

— Вот так и кончилась моя диссертация. А теперь заниматься ею не могу, годы не те. Продолжение диссертации — весь мой сад.

Аркадий Павлович приятный собеседник. За чашкой чая, на которую он обязательно уговорит вместе со своей супругой Александрой Васильевной, можно просидеть часами. На столе непременно появятся фрукты, только что снятые с деревьев. Обязательно придется стать дегустатором и сказать свое слово о плодах, хороши ли они.

Отзыв отзывом, а хозяева не забудут напомнить, чтобы косточки вишен и семечки яблок аккуратненько положили в поставленные баночки с наклейками и надписями дегустируемых сортов. Здесь каждое семечко и косточка на особом учете. Их старательно собирают, обрабатывают и хранят, чтобы осенней порой можно было разослать посылочки таким же неистовым садоводам.

Вы не сможете отказаться, чтобы не попробовать и варенье из вишен, слив, редкостной ягоды ирги.

В одно из таких гостеприимных чаепитий Аркадий Павлович как бы нечаянно обронил:

— Приходят письма и из-за рубежа.

Он быстро поднялся из-за стола и легкой походкой прошел в свой кабинет, поискал в ящиках стола, а потом показал письма с заграничными штемпелями.

«Дорогой друг, доктор Бирюков! — говорилось в одном из них. — Шлем Вам привет из Нового Света, Далекого Запада. Читаем в «СССР» № 3 статью о Вашей работе любителя-садовода. Мы пошлем Вам на память наши издания на русском и английском языках… Если у Вас есть печатные материалы о Вашей работе, просим прислать нам с Вашим автографом».

— Я ничего не ответил на письмо. Печатных трудов у меня нет, диссертацию написать не успел.

Аркадий Павлович тяжело вздохнул и возвратился к главному в своей жизни. Он взял маленькую коробочку, открыл ее. На морщинистой, но еще сильной ладони этого человека появились семена нового сорта яблок Зеленка Бирюкова. Коричневатые семена, как застывшие зерна жемчуга, таили в себе жизнь и новую надежду садовода.

— Плод-геркулес для наших мест — 220 граммов! Это же настоящая находка!

Слушая Аркадия Павловича, с увлечением рассказывающего о своем новом сорте, я подумал, что хорошо, когда среди нас есть вот такие неистовые люди. Пусть их будет еще больше.

Это наша самая бесценная находка!

СИБИРСКАЯ ЗВЕЗДА

К самой деревне подступали желтеющие поля ячменя и красно-розовой отцветающей гречихи. Рожь была сжата, и суслоны, как палатки в армейском лагере, выстроились в несколько рядов. Они тянулись к зеленому лесу, за которым поднималась гряда Саян, замыкая даль зубчатой голубой стеной.

Полуденное солнце палило землю, и только белые вершины гор искрились в знойном воздухе. Над горами плавали пушистые облака. Земля, накаленная солнцем, дышала теплом.

Сад колхоза имени С. М. Кирова начинался от деревни и примыкал к ближним полям. Он был обнесен низкой изгородью. Большая половина его раскинулась на косогоре, обращенная к солнцу.

У избушки, под навесом, заставленном пустыми ульями и корзинами, стоял высокий мужчина в шляпе с черной сеткой, заброшенной на поля шляпы. Он держал в руках дымокур, над которым поднимался белесый пахучий дымок. По рукам его, измазанным медом, ползали пчелы.

Из избушки выбежала босоногая девчурка в клетчатом платье. Она с любопытством уставилась на нас. Серенькие глазенки ее, живые и искрящиеся, так и пылали под выгоревшими, рыжеватыми бровями.

— Товарищ Баглай, здравствуй!

Из-под навеса вышел хозяин, сощуренными глазами: посмотрел на приезжих и низко поклонился.

— Как идут дела?

— Дела як сажа бела, товарищ секретарь.

— Знаешь?

— Еще бы! Говорят в колхозе, секретарь на машине разъезжает, проверяет где и что. Может, думаю, и ко мне заглянет.

— Значит, ждал?

Он лукаво ухмыльнулся и уклончиво ответил:

— Неловко было мимо проехать секретарю.

Баглай поставил на чурку дымокур, осторожно снял с рук прильнувших пчел и сбросил их на траву.

— До чего строго сберегают свое добро, жизни не щадят. Учиться нам, людям, надо вести хозяйство у них, у пчел. И бережливы, и трудолюбивы, и дисциплину блюдут. С лодырем у них своя расплата: за шиворот — и из улья вон.

Секретарь райкома — человек наблюдательный и привыкший понимать других с полнамека, догадался, к чему клонит Баглай. Он тоже недвусмысленно заметил:

— Ваши лодыри в ваших руках. Поступайте с ними по всем строгостям колхозной жизни.

— Так-то оно так! — Баглай покрутил головой. — Мы перевоспитываем. Люди — не пчелиные трутни.

— То-то! Ну, как сбор?

— Слава бо… — он запнулся и виновато досказал: — Ничего-о! Медок есть. Что ни день, то трудодень. За летошний год до четырех тысяч рублей выручили. И дело будто все на виду, и колхоз наш небольшой — семьдесят две пчелиных семьи, а работаем споро, пока взято́к есть.

— Один хозяйствуешь?

— Инструктор у меня есть, Петро Лукьянович. Все больше на пару с ним в саду. Баглай вдруг засуетился.

— Нюрка! — позвал он, — Иди сюда.

На голос его подбежала девчурка.

— Он, дядя Баглай, — не дожидаясь, что скажут ей, скороговоркой выпалила она.

Баглай махнул рукой и ворчливо бросил:

— Прилипла стрекотунья!

— А что я говорила? Вот и угадала, вот и угадала, — довольная повторила Нюрка и запрыгала, похлопывая в ладоши.

— Беги к Петру Лукьяновичу, скажи, мол, приехали.

Девчурка стремглав убежала.

— А мы вот с нею поспорили — заедете или нет. Проспорил. Правду сказать, не надеялся. Думаю, уборка в голове, не до саду. Выходит — ошибся.

Мы присели в тени избушки. Трава и цветы дышали запахом меда. Вокруг нас гудели пчелы, звенели кузнечики. Ровными лентами вверх по косогору взбегали фруктовые деревья с густой молодой кроной, темно-зеленые кусты вишни, чуть светлее — крыжовника и смородины. К аромату разнотравья примешивались струи созревающих фруктов, будто горячий воздух был настоен на яблоках, сливах и терпкой черемухе. Так бы и дышал этими бодрящими духами природы, животворными для человеческого здоровья. От всей этой благодати было радостно и светло на душе. Казалось, яркими красками и сильными запахами августовского дня полна вся земля.

Вскоре вернулась Нюрка. Запыхавшаяся от бега, с мелкими капельками пота, выступившими на лбу, она сообщила, что Петра Лукьяновича нет дома, на двери замок и, наверное, он куда-нибудь уехал.

— Жалко, что не застали, — сказал Баглай. — Я-то новый человек, а он четыре года тут бился, пока не достиг своего. Теперь и председатель колхоза, как вспомнит про это, говорит: «Недооценивали значение сада». А оно всегда так бывает в новом деле. На все рукой машут, мол, пустяки, а как поставит человек дело — «недооценивали». Всякое начало трудно.

Секретарь райкома, чуточку разомлевший от зноя дня и уставший от езды в машине по лесным и полевым дорогам, был доволен перепутьем. Он отдыхал в саду всей душой и телом. Слушая спокойный голос Баглая, говорившего сущую правду, так частенько и бывает, он мысленно соглашался с ним. Секретарь райкома угадывал в садоводе хорошую «хозяйскую струнку», и ему было приятно слушать Баглая, неторопливо изливавшего все, о чем он думал, что волновало его. Он спросил садовода, помогают ли теперь, доволен ли он.

— Еще бы! Председатель говорит, не знал, что сад будет дойной коровой. Сейчас, что ни скажи — сделает. Расширяться думаем, вон вплоть до гречки. Только заикнулись — «пожалуйста, — говорит, — можно».

Баглай повел нас осматривать сад. Здесь все было нежно, молодо. Все буйно росло наперекор суровой сибирской природе. Яблони, не больше человеческого роста, склоняли свои ветки под тяжестью первых плодов. Яблоки, зрея, заглушали своим пряным запахом все другие запахи — настолько плотно был насыщен ими воздух.

— Вот это яблоня Ренет — четырехлетка, а уже плодоносит. Куст готовлю для выставки. А рядом Тунгус. Пятый годок пошел, а уж двадцать яблочек дал… Говорят, красноярец. Вначале не уживался, не нравилось ему здесь. Теперь ничего. Смотрите, как раскинулся. Своей жилплощади мало, на соседнюю лезет. А это Аркад Бирюкова — гость из Шадринска. Пришелся ко двору, быстро набрал силу. На будущий год зацветет.

Мы шли между рядами яблонь. Баглай, все оживляясь, рассказывал нам биографию каждого дерева. С виду почти похожие одна на другую яблони он определял по сортам. Тут были сорта: Пурпуровое, Ильичевка, Восковое, Сладкоспелое, присланные с Урала Ермак, Таежное, Китайка. Каждый из сортов Баглай характеризовал со знанием, будто сам выводил и выращивал их.

— Очень хвалят Уральское наливное. Говорят, что чудо-сорт. Обязательно выпишем.

Секретарь райкома с восхищением слушал Баглая и радовался душевно тому, что есть всюду простые люди, знающие назубок свое дело, и ими все в жизни благоустраивается, от них весь свет человеку на земле.

— Где учились? — поинтересовался он.

— Школу в саду с малых лет прошел. У нас, на Черниговщине-то, с пеленок вкус яблоку знают.

Баглай остановился у яблони, небрежно разбросавшей свои упругие ветки по сторонам.

— Сибирская звезда! — Он взял ветку с плодами и стал любовно поглаживать желтоватые яблоки. — Кисленькие на вкус, да кому что нравится. Название хорошее придумано — Сибирская звезда, — с ударением произнес он слова, вкладывая в них какой-то глубокий смысл.

Он стоял возле своей яблоньки, гордый и простой, весь пронизанный радостью своего труда, как воздух ароматами сада. Лицо его доброе, без глубоких морщин, располагающее, было доверчиво и открыто. Про таких говорят, что они все на виду, у них — сердце на ладони.

— Я вот, когда переселился, думал: не ходить мне в Сибири за садом. Какой там сад! Говорили, от морозов здешних вода в колодце замерзает. Страшновато казалось. А ошибся. Вместе с Сибирской звездой к климату привыкаем. Перезимовали. Ухаживаю теперь за нею. Воспитаю, будет плоды хорошие давать. А деревцо-то за характер его полюбил. Бывает так, товарищ секретарь. Недавно письмо на родину, старую-то, — улыбнувшись, добавил он, — отправил. С первых строк о Сибирской звезде написал.

Чем дольше слушал секретарь райкома Баглая, тем больше проникался уважением к нему, располагавшему к большому доверию. «Как нужны вот такие люди», — подумал он и проникновенно сказал:

— Агитируй, агитируй земляков, пусть едут на наши земли. Рабочие руки нам, сам знаешь, как нужны.

— Какая там агитация! Просто от души все это. Давно ли в Сибири сам, а уже свыкся. Словно всегда сибиряком был. Про Черниговщину-то одно воспоминание осталось. Привязала меня к себе вот эта самая яблонька. Трудиться стоит над ней, крупноплодным сорт сделать. Уж если Сибирская звезда нашла себе родину, то мне, садоводу, — Баглай запнулся опять, — сам бог велел, — и добродушно засмеялся. — Вот ведь, какое слово, так с языка и рвется. Привычка-а.

Потом он вскинул перед собой загоревшую руку. — Все эти богатства даны человеку, умей только взять их от природы. В этом се-емечко! А сад будет хороший, — твердо произнес он. Глаза его при этом блеснули задорно и молодо.

— Яблоньки еще маленькие. Дождусь, вырастут. В тени их столик поставлю и чаек пить буду. Одно удовлетвореньице, товарищ секретарь. Под Сибирской звездой столик, самоварчик, чаек с яблоками и медком!

Баглай сказал об этом с такой страстью, словно все, о чем мечтал вслух, уже было наяву, и мы сидели за стоком за чашкой чая. Потом садовод провел нас на бугор. Там росли кусты канадской вишни. Он срезал ножом одну веточку и поднял ее над головой.

— Сочны, что твой виноград! — проговорил он. — Урожай хороший. Вишню-то у нас для курорта берут. Больные, значит, лечатся.

Баглай показал грушу Лукашовку и мичуринские сорта, провел мимо гряд, засаженных крыжовником и малиной, обратил наше внимание на питомник с дичками яблонь и долго еще говорил о том, что сибирская земля может рожать все, только к ней надо попривыкнуть, обуздать ее.

Когда мы покидали колхозный сад, Баглай, как бы невзначай, сказал:

— Как только созреют яблоки, пошлю посылку на Черниговщину. Пусть попробуют вкус Сибирской звезды.

…Давненько я встречался с Баглаем. С той поры много воды утекло, но образ колхозного садовода, ухаживающего за своими яблоньками, как за детьми, и теперь стоит перед моими глазами. Я вспомнил о нем, когда побывал в садах опытной станции и навестил Аркадия Павловича Бирюкову.