Буквы

И вдруг наступила тишина.

Агван-Тобгял неспешно вернул на место одежды, поднялся, коротко поклонился и ушел. И мы ушли. Я все оглядывался по сторонам, пытаясь понять, было ли произошедшее только что чем-то необычным. Но люди вокруг вели себя как ни в чем не бывало. Это была обычная молитва? Я все еще чувствовал, как трепещет что-то глубоко внутри.

Может быть, в душе.

* * *

Уже на улице я обратил внимание на одного из тех, кто присутствовал на сегодняшней молитве. Это был грузный пожилой мужчина в спортивных шортах ниже колен, старой растянутой футболке и шлепанцах. Кто-то в этом ашраме должен быть дядей Колей, и вот вот этот мужик с виду подходил идеально. Тем более, шел он в сторону бара. Ну, и я пошел следом.

Вероятный дядя Коля прихватил из холодильника три бутылки пива и уселся за один из столиков.

— Можно я присоединюсь? — спросил я, поймав себя на мысли, что за последние дни стал очень вежливым.

От местных тибетских служащих, что ли, передалось.

— Садись, а чего, — охотно кивнул мужик, открывая пиво, — земляк, как-никак. Будешь?

Я хотел было отказаться, но организм перехватил инициативу и охотно принял открытую бутылку. Даже влияние Тибета и странной молитвы не помешало мне зажмуриться от удовольствия и выдуть сразу половину. Бывших алкоголиков не бывает. Не нажраться бы опять, а то ведь вытурят взашей.

— Мне Семён сказал дядю Колю искать, если я разобраться хочу. Это вы?

— Я, а кто еще, — кивнул мужчина и сделал глоток. — Разобраться хочешь? Я Сёмке пытался рассказать, да он слушать не захотел. Платят ему и ладно, ничего больше не надо человеку.

— Он сказал, что я буква, — вспомнил я, усаживаясь поудобнее, — вроде как в алфавите.

— Не буква, а фонема, — поморщился дядя Коля, — ну, чего смотришь? У меня образование вообще-то! Да и тут я давно, много чего узнал. Даже пару раз с самим Агваном говорил, пока тоже разобраться хотел. Подучил тибетский за четырнадцать-то лет.

— Вы тут четырнадцать лет живете? А как же… семья?

— Ты мне не выкай, дядя Коля я и есть дядя Коля, я тут со всеми на «ты», — он рыгнул и открыл вторую бутылку. — Семья… нету семьи. И баста. А насчет фонемы… Ты прям все хочешь знать или так, в общих чертах? А потом, как Сёмка, деньги в карман и мерси боку?

— Потом не знаю, — я пожал плечами, — а сейчас понять хочу. Как можно больше.

— Ну, добро, — дядя Коля повозился в плетеном садовом кресле, устраиваясь поудобнее. — Тогда сгоняй молодой ногой до холодильника и принеси еще бутылочек… несколько. И пожевать чего-нибудь.

Так я узнал про буквы. Точнее, про фонемы, как называл их пожилой мужчина, вызывая в мозгу некоторый рассинхрон между внешностью типичного кухонного дяди Коли и лекцией профессора по лингвистике. Фонемы складывались в лексемы, те в словоформы, а эти уже, собираясь в верном порядке, становились предложением. Фразой, которую читал Агван-Тобгял. Каждая прочитанная им фраза что-то меняла в мире.

— Язык Бога, понимаешь? Письмена Будды, разбросанные по миру. Собери, прочти и оп! Кто-то стал богат. Ну, или умер.

— Вот этот мой партак — буква божественного языка? — меня разобрал смех. — Да его мне друг по пьяни набил, каракули, а не буква!

— Так в том и дело, — весело закивал дядя Коля, — людям-то этот язык неведом. Каракули, раскиданные по всему миру, случайности, обрывки. Хаос. А вот семья этого Агвана много поколений хранила эти знания. Правда, негусто этих знаний было, до двадцатого века. По всему миру не поколесишь, буквы так просто не соберешь. Просто передавали из поколения в поколение сказку про божественные буквы, хаотично разбросанные по миру. И секрет их чтения. Мантра вот эта, которую он гудит, ее только он один знает. И для каждой фразы она разная.

— А в двадцатом веке, значит, начал Агван-Тобгял собирать буквы вместе и читать книгу Будды, — протянул я, — мир менять. Тут-то у них в семье деньги и появились.

Мой собеседник глотнул пива и задумчиво пожевал губами.

— Про Китайско-Тибетскую войну что знаешь?

— Ничего, — без заминки отрапортовал я.

— Я так и думал. Ну, чтоб кота за яйца не тянуть, повоевали, да перестали, остались примерно при своих. Но успели китайские молодчики зайти в гости к семье Агвана, его тогда еще просто Цзяньян звали, потому что мантры у него замечательно получались. Ну, прекрасный звук, что ли. Как-то так переводится.

Я молчал, потому что вдруг понял, что он расскажет дальше.

— А легенду о языке, который, вроде как, мир менять должен, тут давно знают. Вот и пытались узнать у семьи Цзяньяна, как это делать. Долго пытались, пока вся семья не кончилась. А там уже тибетцы подошли, пришлось уходить. А Цзяньян выжил, единственный из всех. Ему четыре было. Шрамы видел?

У меня невольно сжались кулаки. Дядя Коля грустно покивал.

— Мальчика выходили, вылечили. Относились с большим почтением, как-никак, последний хранитель знаний. Потом он полвека информацию собирал по крупицам, покровителей искал. И да, начал отыскивать фонемы и читать. Сперва помалу, не все получалось. Потом больше, лучше. А деньги… Видел бы ты, кто сюда приезжает время от времени. К Агвану на поклон. Думаю, если б он хотел, давно бы всю Лхасу купил, если не весь Тибет. Но он только буквы ищет, вот вроде тебя. По всему свету. Собирает и читает. И что-то меняется в мире.

— Что?

— Не знаю, откуда мне знать? Я ж сам того, — он похлопал себя по внушительному пузу, — мягкий знак, ха-ха. Буковка. Только сам Агван понимает, что читает. Но, раз деньги у него водятся, значит, платят ему щедро за эти изменения.

— Он только другим читает? А для себя? Ведь с такой властью он давно мог бы… Не знаю. В гареме жить на Бали где-нибудь.

— Поди пойми его, — пожал плечами дядя Коля. — Себе, другим… Я говорил с ним один раз. Вот как с тобой. Он нелюдимый, но в тот раз не прогнал, видел, наверное, что понять его хочу. Спросил я его, мол, чего для себя-то хочешь? Он поморщился так, будто улыбнуться хотел, но не получилось. И сказал «ничего».

Мы помолчали, глотая нагревшееся за время разговора пиво.

— А ты сам-то тут зачем, дядь Коль? — спросил вдруг я.

— Я зачем? — задумался тот. — А я и сам не знаю. Нет у меня никого, умерли все. Плохо умерли, тяжело. Сын вот, ровесник твой, наверное. Говорят, в БТР сгорел, в закрытом гробу хоронили… Знаешь, поди, где горел-то.

Я угрюмо кивнул. Кто знает, может, я даже видел его сына там.

— Жена от рака умерла. Родители от старости. Шатался по дому как неприкаянный. Теперь вот тут шатаюсь, какая разница где. Поначалу думал, что ответ какой-то найду, мир изменить смогу. Потом просто привык.

— А мир меняется?

— А мир всегда меняется, — хмыкнул собеседник. — Вот сегодня молитва была? Теперь сиди, новости смотри. Кто-то умер, где-то вулкан, ученые еще одно лекарство от насморка открыли, телескоп запустили в космос. Что из этого намолено, что нет? Сможешь понять? Вот и я так и не понял.

* * *

Не понял и я. Три года понять пытался на халявных харчах. Слушал мантры, слушал людей. Кто-то считал, что Агван-Тобгял — талантливый шарлатан, каких немало. Ловко разводит сильных мира сего на деньги, изображает бурную деятельность, потешается над людскими суевериями.

Только не мог я поверить, что покрытый шрамами старик будет ради денег спектакль устраивать. Зачем ему деньги, если он живет в старом двухэтажном домике и пьет чай с молоком из грубых глиняных чашек? Ни жены, ни женщины, как я понял, у него никогда не было, детей и прочих потомков, следовательно, тоже. Зачем ему деньги, что он купит на них?

«Ничего».

Было в ашраме забавное течение, что-то вроде хиппи. Мужчины и женщины разных народов, но в одинаковой местной одежде и обязательно с бритыми головами. Они часто собирались там и сям на скудной травке, рассаживались рядами, били в барабаны и бубны, пели мантры. Местные тибетские ребята посматривали на них с лукавой усмешкой в глазах. Агван-Тобгял не смотрел вовсе, видно, конкуренции не боялся. Наверное, потому что Цзяньянами хиппи не были, их мантры не заставляли мир вибрировать и колебаться. Скорее, это походило на мычание.

Впрочем, это не мешало им считать старика своим духовным гуру, нести какую-то околесицу про чакры и астральное тело и искренне верить, что Агван — это очередное воплощение Будды. Кажется, они были убеждены, что он творит только добро и исправляет беды мира своими молитвами. Поэтому очень важно для них было всегда быть тут, у него под рукой, чтобы по первому зову явиться в молельный дом и творить добро вместе с ним.

Подозреваю, что для многих из них весомым аргументом в пользу постоянной готовности к добру была бесплатная еда и выпивка.

А я видел пару раз, кто приходит на поклон к старому тибетцу. И никак не мог поверить, что такие люди станут платить сумасшедшие деньги за добрые дела.

* * *

Так что жил я, как и раньше, разве что пил меньше, да о еде голова не болела. Смотрел по сторонам и думал, думал. С дядей Колей дискутировал за пивом, да и просто за жизнь беседовал. Мантры слушал, деньги копил. Думал, надоест скоро, возьму да уеду отсюда к черту. Куплю квартиру где-нибудь в небольшом, но хорошем городе. Новосибирске, к примеру. Или Дрездене. Попробую все-таки жизнь начать заново.

Но в начале четвертого года моей ашрамной жизни я начал замечать, что народу вокруг будто прибавляется. Если раньше шарахалось туда-сюда по комплексу от силы пара сотен человек, да иногда приезжали временные буковки по отдельным приглашениям, чтоб на молитву набралось, то теперь вдруг в глазах начало рябить от людей. В столовых еще не было тесно, но уже и не пусто, как обычно, когда каждый ел, когда хотел, и две сотни человек размазывались на целый день по нескольким столовым.

Я поделился наблюдением с дядей Колей в один из наших собутыльных вечеров, и он охотно закивал.

— Вот и я смотрю, уж никак с тысячу фонем собралось. Что-то большое задумал старый прочитать. Может, собрал наконец.

— Что собрал?

— Да то, что с самого начала собирает. «Ничего» свое.

Я глуповато моргал, не понимая, куда он ведет.

— Ну, сам подумай, вот на что ему столько людей, а?

— Слова собирать, — протянул я, — эти, словоформы, лексемы.

— Да, но до сих пор он собирал на молитву человек триста, ну пятьсот изредка. И ему хватало. А ведь искать-то он не перестает! За то время, что я тут штаны просиживаю, через ашрам тысячи разных людей прошло. Многие ушли навсегда, не подошли, видать. Но многие возвращаются. И таких куда как больше пятисот.

— Ну, и зачем вообще столько людей? — решил я вернуть вопрос дяде Коле. — Сколько этих букв, тридцать? Ну, сорок. Зачем тысячи?

— А ты составь хоть одну фразу только из тех букв, которые в алфавите есть, — уже хорошо поддатый мужичок охотно начал отвечать на свой же вопрос, — ну вот из тридцати русских-то. А? То-то. Буквы повторяться должны, много одинаковых будет. А в этом языке, как я понял, и вовсе грамматика сложная, одна и та же фонема иначе звучит в разных местах словоформы, да и означать словоформа будет разное, смотря где в предложении стоит. Вот и собирает он по миру фонемы для сложных фраз.

— А тысячи зачем, если до сих пор сотнями обходился? Ведь и молельном доме циновок этих тьма!

Дядя Коля многозначительно поднял палец.

— О! Верно мыслишь.

— Он что-то большое хочет написать, — дошло до меня наконец.

— Что-то глобальное. Кардина-льное, понимаешь? — мы смотрели друг на друга пьяными глазами и многозначительно кивали.

— Мир во всем мире? — ничего умнее мне в голову не пришло.

— И счастья всем сразу, — хмыкнул дядя Коля. — Хотя тоже может быть.

— А ты что думаешь?

Мой собеседник погрустнел и вздохнул, допил пиво из бутылки и открыл следующую. Откинулся на спинку стула.

— У него всю семью ведь убили. Мамку, сестер, братьев. Отца. А он малой совсем был. Без матери рос, без родных. Я вот и думаю, может, он задумал их… Ну…

У меня мурашки по коже побежали.

— Из мертвых поднять?

— Да тьфу на тебя, башка дурная! — чертыхнулся дядя Коля. — Ну, не поднять уж, а, может, как-то сделать, чтоб с ними говорить можно стало. А может, и оживить. Знаешь, как в Библии обещано. Смертью смерть поправ и сущим в этих, в гробах, жизнь даровав.

— Думаешь, можно вот так, запросто, своих умерших родственников оживить?

— Только своих, наверное, сложно, — задумчиво пробубнил он себе под нос, — не скажешь же Будде чтоб вот только мамку, папку, двух сестер, трех братьев да собачку Джучку. Длинно, да и как-то нехорошо. Но вот если сразу всех… Просто всех, а?

Я посмотрел ему в глаза и увидел там слезы.

— Всех, понимаешь? И сына моего. И жену. Всех…

Его голос затих до невнятного пьяного бормотания, а я сидел оглушенный этой мыслью. Всех? А если можно — всех? И маму. И Шило, и других, кто там… Кого на гусеницы танковые наматывало и на куски пулями рвало.

И даже ту девочку у дороги… которую мы, которую кто-то из нас, наверное… Которую, может, даже я сам… Шальной очередью. И всех таких девочек. И всех… В ту ночь я впервые за три с лишним года напился вдрызг.

* * *

А людей все прибывало. В столовых теперь было не протолкнуться, большинство комнат гостиничных корпусов было занято, над ашрамом витал неумолкающий гул, который заглушал барабаны, бубны и неуклюжие мантры местных хиппи. От смешения рас и стилей рябило в глазах. По нашим с дядей Колей скромным прикидкам собралось тут около четырех тысяч человек со всего мира.

Что-то назревало.

Наконец, в один хмурый день ко мне подошел тибетский служащий и пригласил на утреннюю молитву. Получив мое согласие, он почти сразу подошел к следующему обитателю ашрама. Потом к следующему. Весь день молодые тибетцы сновали между жильцами гостиничного комплекса и приглашали, приглашали, приглашали.

Агван-Тобгял в этот раз рассаживал нас часа три, и это ему еще служащие помогали. Проверял, пересаживал, ходил между рядами. Молельный зал был почти весь заполнен народом. К тому времени, как молитва началась, по залу уже гулял ропот. Впрочем, заглушить глубокую вибрацию мантры он не мог.

В этот раз она длилась и длилась. Воздух в зале дрожал и вибрировал — мелодичное пение Агвана то взмывало под потолок, то еле слышно гудело, казалось, внутри самих костей.

Но вдруг звук оборвался. Старик посидел немного с закрытыми глазами, покачал головой, встал и вышел из зала.

— Сорвалось что-то, — предположил дядя Коля, когда мы нашли друг друга в разбредающейся осоловелой толпе, — ошибку нашел, вот и прервал.

— Фраза длинная, попробуй с первого раза без ошибок все сделай, — согласился я.

Со второго раза тоже не вышло. И с третьего.

Почти каждый день тысячи людей теперь собирались в молельном доме и слушали, как вибрирует и дрожит вокруг них здание и мир. Но раз за разом Агван-Тобгял обрывал мантру на полутоне и уходил, качая головой.

Дядя Коля с каждым разом грустнел все больше.

— Не выходит у него, — ворчал он, открывая очередную бутылку, — не клеится разговор с богом.

Мы дружно вздыхали и пили за удачу в начинаниях.

Молодые тибетцы продолжали сновать каждый день среди набившихся в ашрам буковок и приглашали, приглашали. Утренние молитвы теперь стали частью распорядка дня. Пару раз я видел, как люди начинали возмущаться и протестовать, но каждый раз конфликт быстро затихал. Тибетский служащий негромко говорил что-то, а возмущенный гость вскидывал брови, пожимал плечами и кивал.

— Деньги раздают, — резонно предположил дядя Коля. — У людей, может, бизнес или дела какие, не все могут тут месяц торчать. Но за достойную компенсацию можно и потерпеть.

Я прикидывал, во сколько обходится оплата даже просто молитвы на несколько тысяч человек, еды и прочего. И качал головой.

На восьмой день бесплодных молитв мы с дядей Колей наткнулись в баре на Семёна.