Буквы

Артём Артемов

Буквы

Вовремя он ко мне подошел, что тут скажешь. Я только после вчерашнего оклемался, голова немного варить начала. Проснулся на пляже, когда солнце припекать начало, проморгался, в речку залез, умылся. Зашел поглубже, поглотал воды, пить хотелось страшно. Сижу, обсыхаю, прикидываю, где и как найти денег на опохмел, а тут он. Приди он на полчаса позже, и все, разминулись бы.

— Денег заработать хочешь?

Я только улыбнулся. Фигура у меня заметная, про то, что в горячих точках служил, наверное, весь поселок знает. Предлагали и такое.

— Смотря кому морду бить надо, — ответил я, а он рассмеялся.

— Нет, я не по этому поводу.

— А по какому? — сразу насторожился я.

Парень присел рядом на песок. «Мой ровесник, — прикинул я, — может, немного старше. Если и пьет, то не в моих объемах. Приличный, подтянутый. Обеспеченный, поди. Дилер? Сутенер?»

— Я понимаю, что это прозвучит немного странно… — начал он. — Если вкратце, то есть один чокнутый миллиардер, который готов платить деньги за довольно странные вещи.

— Знаешь, иди-ка ты отсюда по-хорошему, — начал закипать я. — Я, может, и алкаш тот еще, но ни на какие мерзости подписываться не собираюсь!

— Не настолько странные, — не смутился незнакомец, — я про твою татуировку.

Тут я начал тупить.

— Какую?

— Ну, на спине. На лопатке.

— Чего?

Он посмотрел на меня почти с жалостью и терпеливо пояснил.

— У тебя на спине, на левой лопатке, набита очень необычная татуировка.

До меня понемногу дошло, о чем он. Это еще Шило мне когда-то по пьяни клялся, что сделает офигенную татуху. Синие мы тогда были в дымину, так что Шило что-то вроде начал набивать, да так и заснул. А офигенная татуха оказалась странным, ни на что не похожим узором из линий, зигзагов и точек. Можно было бы свести или забить чем-то, да вот только Шило на следующий день растяжку поймал, еле куски собрали. Так что татуировку я оставил на память. Даже философски рассудил, что последняя работа татуировщика, который сгинул в хаосе войны, закономерно должна изображать хаос.

— Ну, татуировка, — туповато подтвердил я.

Воспоминания разбудили притихшую было жажду, и голова привычно переключилась на поиски вариантов раздобыть выпивки.

— Мой наниматель готов заплатить за возможность осмотреть ее лично, — очень по деловому заявил парень.

— Сколько? — для верности уточнил я.

— Сто долларов.

Я задумался. Сто долларов это в наших деревянных сколько? Тысяч пять? Или уже семь, какой там сейчас курс? В мозгах было мутно, мысли шевелились вяло, я помотал головой.

— Хорошо, двести долларов, — неверно истолковал мои телодвижения незнакомец, — но не больше.

— Так, стоп, ладно, — я вскинул ладонь, — ты дашь мне двести баксов, и мы идем к твоему миллиардеру, он смотрит татуху — и все?

— Нет, — улыбнулся парень, — я миллиардера с собой в багажнике не вожу. И деньги ты получишь после того, как он ее осмотрит. Потому, что если дать тебе хоть немного до этого, то я тебя больше не найду.

— Резонно, — кивнул я. — Ну, и где твой миллиардер?

— Неподалеку от Лхасы, — невозмутимо ответил незнакомец.

— Где?!

— Дёлунгдечен, Тибет, — он откровенно издевался. — Если ты согласен, я займусь билетами.

— Да нет у меня денег на билеты! — возмутился я.

— Мой наниматель все оплачивает, — успокоил меня парень и встал. — Он очень странный. И очень богатый. Да не парься ты, прокатишься за чужой счет, еще и заработаешь. Потом утопишься в водке, если захочешь.

— Ага, или меня утопят в этой их… Что у них там в Тибете течет?

Незнакомец вдруг глянул на меня как-то остро, без веселья.

— Ты же все равно спиваешься. Какая тебе разница, где концы отдать, в кустах возле этой речки или в таких же кустах возле речки Лхасы? Хоть мир посмотришь напоследок. Где живешь?

Я смотрел на него минуты две, наверное. Все думал, в морду дать или просто на хер послать. А потом провернулись какие-то шестеренки в опухшем мозгу и стало по хрену. Речка Лхаса, значит.

— Гоголя, дом девять. Только во двор не заходи, Шалун яйца отгрызет.

— Я заеду вечером, посигналю. Не пей, пьяного не повезу.

* * *

Незнакомца звали Семён, и оказался Сёмка нормальным таким парнем, своим в доску, только пить не давал. Трезвость давалась тяжело и непривычно, в голову опять лезли ненужные воспоминания, тянуло себя жалеть и возмущаться несправедливостью мира. Благо поездка отвлекала, давно я никуда из своей дыры не выбирался.

— Мы едем в ашрам Агван-Тобгяла, довольно странного старика, — рассказывал мне по пути Семён. — Говорят, ему лет сто скоро, и выглядит он на все сто. На сто лет, я имею в виду.

— И чего ему от меня надо?

— От тебя вообще ничего, — пожал плечами парень, — глянет на татуировку, даст денег и пинка под зад. Может быть, иногда будет приглашать в гости. Это если ему татуировка понравится.

— Шутишь?

— Ничуть, меня два раза звали. У него в ашраме такой молитвенный зал, что ли, или собор большой. Сядешь там на коврик, где скажут, посидишь, послушаешь, как он мантры читает, и свободен.

— И все?

— И все. Пять сотен долларов за пять минут сидения на коврике, плюс оплаченный проезд туда-сюда.

— Ему деньги девать некуда?

Семён пожал плечами.

— Это еще что, вот мне платят штуку баксов в месяц за то, что я катаюсь на казенной машине куда и когда хочу и просто ищу людей со странными татуировками.

Я молчал, переваривая информацию.

— А если ты просто будешь пробухивать эти деньги и никого не искать?

— Не пробовал, а зачем? По слухам, рано или поздно лафа кончится и останется только ждать, пока тебя позовут мантры слушать. Но тех, кто пытался обмануть Агван-Тобгяла, уже редко куда-то зовут.

— В смысле, — я понизил голос, — реально убить могут?

— Да нет! — засмеялся мой новый знакомый. — Просто не зовут и все. Заканчивается халява. Ну, это по слухам. На себе проверять не хочу, зачем? Машина есть, бензин за счет нанимателя, на еду хватает. Захочу — даже работу могу найти, можно же и в свободное от работы время по пляжам да бассейнам ходить. Просто сейчас вот хочу поколесить в свое удовольствие.

— И что, каждого вот так сопровождаешь на Тибет?

— Нет, это тебе повезло. Меня как раз тоже позвали мантры послушать.

— И у тебя татуировка?

— Ну да, а как бы я вообще про старика узнал. Студентами по пьяни игрались, на плече какие-то полоски набили. Думал свести, да все руки не доходили, а потом вот. Пригодилась.

— Дичь какая-то.

* * *

Ашрам оказался чем-то вроде санатория с вполне приличными условиями проживания. Система все включено: своя комнатка с ванной, общие столовые с шведским столом на завтрак, обед и ужин, бары и закусочные круглосуточные. Еще бы море, и был бы курорт. Правда, Тибет, вопреки моим ожиданиям, оказался довольно скучным: камни да кусты, пожухлая желтая травка. Да и температура не располагала к купанию особо — градусов двадцать.

К Агван-Тобгялу меня пригласили вечером, в день приезда, и я ожидал, что поведут в сам молельный дом, который располагался в центре территории ашрама и внушал уважение своими размерами. Пару тысяч человек там точно можно рассадить.

Однако отвели меня в довольно скромный двухэтажный домик с белыми, немного скошенными внутрь стенами. В маленьком дворике, сидя на небольшой скамеечке возле такого же низенького столика, пил что-то из грубой глиняной кружки смуглый лысый старик. Несмотря на вечернюю прохладу, одет он был, как мне показалось, в пару намотанных тряпок. Рука с чашкой была обнажена, как и половина сухой впалой груди. Задубелая старческая кожа была густо покрыта полосами старых шрамов. Даже на лице. Опустив веки, старик молчал и прихлебывал из чашки. Я тоже молчал и ждал. Который день трезвости, тибетские горы и обстановка маленького дворика меня располагали к какому-то созерцательному настроению, неспешности и задумчивости.

Мне предложили скамеечку и чашку, как оказалось, чая с молоком. Жидкость была горячей, ароматной и чуть жирной.

Так мы сидели в тишине какое-то время, прихлебывая чай. Я вдруг почувствовал в душе странное умиротворение, которого не было лет, наверное с двенадцати.

Потом Агван-Тобгял негромко сказал что-то, чего я, естественно, не понял. Но решил, что пора переходить к делу. Расстегнул рубашку, скинул ее с плеч, повернулся к старику спиной и вздрогнул, когда кожи на левой лопатке вдруг коснулись сухие тонкие пальцы. Старик умудрился беззвучно встать и подойти ко мне, а я даже не заметил.

Оглянувшись, я увидел, как он пристально всматривается в набитые на моей спине каракули. Даже не знаю, чего я ждал. Что он улыбнется, может. Воскликнет что-то на своем языке. Суеты какой-то.

Но он просто смотрел на мою спину какое-то время, помял кожу пальцами, растянул, откинул голову, присматриваясь. Потом кивнул и отвернулся, пошел к своей скамеечке чай допивать.

А меня проводили на выход.

И все.

* * *

Я сидел за столом в местной столовой и уминал пельмени. Вкусные пельмени, с чесноком, перцем и еще какими-то приправами. В голове было странно пусто, моя удивительная поездка на Тибет, видимо, подходила к концу. Кажется, мне было жаль.

Здесь меня и нашел Семён.

— Ну, как все прошло? — он уселся рядом и накинулся на такие же, как у меня, пельмени.

— Не знаю, — я меланхолично пожал плечами, — чаем напоил, посмотрел, кивнул и выставил за дверь. Как хочешь, так и понимай.

— Нечего тут понимать, подошла твоя татуировка. Ты теперь еще одна буковка.

— Кто? — не понял я.

— Буква, — с набитым ртом повторил Семён, — как в алфавите.

— В каком смысле? — допытывался я.

— Ай, не забивай голову, — отмахнулся парень, — у старика какая-то сложная теория про эти татуировки и моления, лично мне, по большому счету, все равно. Сейчас вот доем, посплю, а завтра утром в аэропорт. Дальше по стране колесить поеду.

— А я?

— А ты тоже хочешь уехать?

— Я… нет, — вдруг вырвалось у меня, — я бы еще погостил.

— Ну и гости, — пожал плечами мой провожатый, — тут многие так и живут годами. Тоже жизнь, но, как по мне, очень уж скучная. А если хочешь разобраться, что тут к чему, то найди дядю Колю. Он тут уже лет десять прохлаждается, но ты его точно ни с кем не спутаешь. Он такой, ну… Типичный такой дядя Коля. Найдешь.

К нам подошел один из местных служащих и на неожиданно чистом русском языке обратился ко мне.

— Агван-Тобгял просит вас разделить с ним утреннюю молитву, — вежливо сказал он, — вы сможете присутствовать?

Я неуверенно кинул взгляд на Семёна, и, не дождавшись подсказки, кивнул.

— Я… да, смогу. Почему бы нет, — можно подумать у меня планы на завтра были.

— Агван-Тобгял благодарит вас, — коротко поклонился тибетец и двинулся дальше по залу, высматривая кого-то еще. Чуть поодаль он обратился к мужчине с азиатскими чертами лица. На японском, по-моему, обратился.

— Везучий, — хмыкнул Семён, — только приехал и сразу на молитву. Еще полштуки, как с куста. Потом можешь в загул.

Я промолчал, доедая пельмени. Тибет будто что-то нарушил в моем внутреннем мире, а может, наоборот выпрямил. В загул мне пока не хотелось, хотя здесь, в ашраме Агван-Тобгяла, работал даже круглосуточный бар. Хотелось сидеть на пожухлой травке и смотреть на горы. Воспоминания о войне и потраченной впустую жизни, которую я всерьез собирался утопить в водке, кололи, но уже не так больно. А еще внутри вертелся червячок любопытства. В конце концов, я ушел спать, чтобы скорее настало завтра.

* * *

На молитву пришло человек триста. Молельный дом внутри оказался большим просторным залом с высокими окнами и висящими высоко под потолком незатейливыми люстрами. В люстрах, обычных деревянных кругах, подвешенных на цепях, горели толстые свечи. Их огоньки были почти не видны, зал был отлично освещен солнцем. Видимо, дань традиции. Мебели в молельном доме не было совсем, на полу лежали только соломенные циновочки, чертова туча соломенных циновочек. По моим скромным прикидкам, две с половиной, может, три тысячи мест для сидения.

Рассаживал по циновкам нас лично Агван-Тобгял. Чаще всего он просто брал человека за руку и вел к коврику. Два или три раза он останавливался, словно в задумчивости, и жестом просил человека показать ему татуировку.

Вскоре все мы сидели ровными рядами примерно в середине большого зала. Где-то в наших рядах были просветы, где-то люди сидели плечом к плечу на протяжении десятков мест. Старик еще раз прошел между рядами, посмотрел на каждого, отошел и окинул взглядом получившийся узор из людей. Потом сел на одну из циновок, скинул с плеча ткань, обнажившись по пояс, сложил руки на коленях и замер.

Я сидел во втором от него ряду и видел его достаточно хорошо, чтоб разглядеть вязь шрамов на второй половине тела, той, которую не видел вчера. А еще у него на груди в области солнечного сплетения была небольшая татуировка. Не такая недоделанная, как моя. Это была замысловатая мандала из кругов, квадратов и каких-то символов. Шрамы бороздили и ее, значит набита она была до того, как он получил эти раны.

Я было начал скучать, но тут началась молитва. Старый тибетец не открывал рта, но до меня ясно донесся глубокий грудной звук, который шел с его стороны. Звук вибрировал и менял тональности, постепенно нарастая. Спустя минуту я уже не мог отвести взгляда от его узкой впалой груди. Неужели он может вот этим скудным объемом легких прокачивать такой сильный и долгий звук?

Мантра все длилась, вместе с голосом, казалось, начал вибрировать, меняя тональности, пол молельного дома, его стены, рамы в окнах и косые столбы солнечного света, падавшие сквозь них. Вибрировал и звучал сам воздух, каждый вдох входил будто глубже, чем когда бы то ни было, что-то меняя и настраивая внутри. Звучал и вибрировал весь мир.