Кайвалья

– Вот так я люблю, Асури! – злобно смеялся ненасытный Хираньякша, глядя на меня.

Из моих глаз непрерывно лились слезы, но я молилась только о том, чтобы с Джагаем все было хорошо. Казалось, прошла целая вечность, мои глаза иссохли, чесались и зудели.

– Довольно, отпустите ее, только срежьте волосы – пускай он знает, что она потеряла свою чистоту.

Меня повели по коридорам, но я уже почти ничего не различала, дрожа от сильного озноба. На выходе из дворца меня отвели в сторону, и кто-то острым лезвием отрезал мне косу. Я стояла и смотрела, как от моих слез, капающих на пол, идет пар. Невидимые руки холодным лезвием грубо сбрили мои волосы, и утренний холод обжег голову.

– Иди! – крикнул кто-то, и я пошла. Правой рукой, нащупав амулет на шее, я прошептала самой себе: «Иду к тебе, Джагай, иду!»

Небо над моей головой было бело-голубое, вылинявшее, а в нем одинокая точка – ястреб, тоскливо огибающий круг. Я шла и шла, чувствуя, что река уже близко.

Сделав поклон, я прямо в одежде зашла в ее холодные, кристально чистые, изумрудные воды и погрузилась в них с головой. Я чувствовала, как грязь и боль уходят, покидают меня… Слезы смыты. Я просто стояла и чувствовала, как священная вода течет сквозь меня. Я чувствовала, что очень устала, в глазах темнело, но чудо – ко мне бежал Джагай!

– Любимый, ты жив! – помню это странное мгновение: моя обритая голова не покрыта, а Джагай смотрит на меня. На глаза опустилось что-то темное, и я перестала что-либо различать. Силы оставили меня. С криком он вбежал в реку, взял меня на руки, и очнулась я уже в его доме…».

Часть 2. Проявленный снимок

Глава 1. Ясон идет наверх

Он шел по узкой улочке между домами. У тибетцев не было принято держать большие участки или как-то отгораживаться друг от друга. Недостатка в земле не было, но дома, стоящие на улочке, жались друг к другу, словно им было холодно поодиночке. Дом, следующий дом, еще дом. Так Ясон вышел на главную площадь деревушки. Несколько лавок уже было открыто. Слева к самому большому магазинчику прижималось белое здание гестхауса. Там остановилась Волчица. У Ясона не было желания встречаться с ней сейчас, поэтому он прошел мимо входной двери, за которой пряталась лестница, ведущая наверх.

Вскоре асфальтовая дорога превратилась в тропку, рассекающую зеленый покров. Справа стояла буддистская ступа с небольшим деревцем, упрямо проросшим сквозь камень. Предание гласило, что оно выросло из сердца святого, чье мертвое тело было помещено когда-то в ступу.

Впереди, на возвышении, стоял большой храм-пагода бардового цвета, красочно разукрашенный и с просторной бетонной площадкой перед входом. Ясон решил идти по петляющей тропке до конца, пока она не прервется. Он почувствовал, что поднимается вверх, когда идти стало тяжелее. Справа вырос громадный термитник, и Ясон залюбовался удивительной архитектурой глиняного дворца со множеством маленьких отверстий. Ему вспомнился недостроенный Храм Святого Семейства в Барселоне, который Гауди так и не смог завершить при жизни. Гении часто вдохновляются природными явлениями. В Барселону они ездили вместе с отцом, который хотел, чтобы сын почувствовал атмосферу этого свободного города, раскрепостился и расслабился.

Отец любил пить вино, покуривать травку (в Барселоне ее предлагали на каждом углу) и проводить время с молодыми девочками – открытый, идейный гедонист, он немного беспокоился, что его сын был все чаще холоден и отстранен. Ему хотелось, чтобы у Ясона было гораздо больше женщин.

Вверх становилось идти все труднее, тропа стала совсем крутая, но Ясон, тяжело дыша, с удовольствием взбирался по извилистой глиняной линии прямо к небу, нежно прокрашенному голубой лазурью.

Тропа закончилась, врезавшись в асфальтовую дорогу наверху. Переводя дух, он обернулся и стал осматривать прекрасную долину. С тибетского название деревни переводилось как «Доброе место». Это сообщила вчера Волчица, когда они шли договариваться о жилье. Вдалеке, слева от него, долину ласково обнимали зеленые холмы, увенчанные деревцами, похожими на танцующих лесных человечков. Он посмотрел вправо: асфальтовая дорога терялась где-то на полпути к многослойным далям Гималайских гор. Их подступы были окрашены в смешанные оттенки от ярко-зеленого до охристо-желтого.

Если смотреть прямо, за тропку, по которой он взбирался наверх, то там вдали за долиной в голубовато-серой дымке тонули низкие и темные очертания холмов. Вокруг царило ощущение одновременного присутствия всех четырех времен года.

«Ише, наверное, понравилось бы здесь», – эта мысль удивила его. Он стал вспоминать странную первую встречу с ней, когда ему показалось, что они давно знакомы.

Город с огромным и странным Треугольником, в котором он встретил ее, был сейчас далеко, но воспоминания, похожие на сладкую, вываренную молочную карамель, волновали ум.

Мысленно он обращался к ней:

«Где ты сейчас, Иша? Я бы хотел сказать тебе, что отныне ты моя, а я твой. Я сбежал от тебя, словно последний дурак, мнящий себя героем. Я очень слаб и не мог иначе. Неужели ты пришла в мою жизнь, чтобы прогнать этот морок идиотских видений, открыть окно и, впустив свежий воздух, развеять марево воспоминаний?»

Думая так, он шел по дороге, уходя от кедровых деревьев, разрозненно разбросанных по обочине. Справа возвышался еще более высокий холм, и он искал место, где можно было бы без лишних усилий забраться наверх. Но вместо этого он увидел, что прямо посередине на почти отвесной поверхности, усыпанной светло-бурыми травяными кустиками, торчащими из полусухих комков земли, возвышался небольшой выступ, словно пьедестал. Ясон начал карабкаться к нему, и это было на удивление легко. Взобравшись, он сел и огляделся.

Над головой бесшумно парил ястреб. В небесный купол были вклеены золотистые облака, похожие на диковинные украшения. Солнце слепило его глаза, завороженные этой простой и чистой красотой, заставляя щуриться. Ясон поднял голову и посмотрел прямо в сияющее солнце: ему показалось, что в этот миг оплавленные по краям облака грациозно сдвинулись и ястреб начал чертить магический круг, снижаясь все ниже, и ниже, и ниже…

Вечером он записал в свою тетрадь:

«А потом вспышка, темнота и… Я снова стою в комнате, и рядом есть кто-то еще. Я чувствую это. С большим трудом я повернул голову и увидел постель. На ней сидел, скрестив ноги, обритый юноша и читал книгу. Снова вспышка, темнота и…»

Из глаз Ясона неожиданно потекли слезы. Это были слезы восторга, слезы человека, который где-то в глубине сердца понял, что скоро найдет ответы на свои мучительные вопросы. Он еще не понимал этого до конца, но сердце знало, и слезы текли, капая в теплую землю, а перед глазами долго стояло три черных точки, подаренных сияющим солнцем, словно многозначительное многоточие без слов. Спустившись, он прошел еще дальше по дороге и, найдя тропинку, сползающую со склона под углом, стал аккуратно спускаться вниз. Внизу, спиной к нему, стояла Волчица. Она повернулась к Ясону и улыбнулась.

– Привет, не ожидала тебя здесь увидеть. Я иду в жилище святого йога. Пойдешь со мной? – он кивнул.

Пока они шли друг за другом по узкой тропке, Волчица объясняла:

– Этот йог был великим святым. Говорят, он молился за благо всего мира и никогда не выходил из жилища, которое построил ему восторженный последователь. До этого он просто на улице сидел, даже в снег и дождь, – слушая ее, Ясон вдруг почувствовал, что у него темнеет в глазах. Он уже видел небольшую деревянную постройку, прилепленную к холму, но отчетливо понял, что идти туда совсем не хочется.

– Послушай, Вэл, ты прости, но я не пойду, – сказал Ясон.

Она оглянулась на него, и ему показалось, что какая-то тень пробежала по ее красивому лицу, но вслух она сказала:

– Окей, давай тогда вот здесь присядем, – и она указала на небольшую вытоптанную площадку рядом с тропинкой, где лежало небольшое поваленное дерево.

Они сидели какое-то время молча, пока Волчица первая не прервала молчание:

– Ты особенный, Ясон.

– Не смеши, я не особенный, – с улыбкой ответил Ясон.

– И влюбленный. Да не смотри ты так, не в меня. Еще знаю, что эти видения снова беспокоят тебя, – она пристально посмотрела на Ясона и отвела взгляд, глядя теперь куда-то вдаль на покрытые дымкой холмы.

Он удивленно взглянул на Волчицу. Сейчас она выглядела так, словно через ее повзрослевшее тело проступила та самая девчонка, с которой он когда-то познакомился в детстве. После того как ее вещи высохли, она переоделась, ушла из его квартиры и пропала. Они встретились только через десять лет. Волчица сама нашла Ясона на «Фейсбуке» и предложила встречу. Он пришел в какой-то полутемный бар, где она сидела за столиком у стены, положив голову на стену. Длинные золотистые волосы, слишком светлые глаза – он сразу узнал ее. Все было очень быстро, они выпили что-то, она сказала: «Поехали к тебе». Когда, измучавшись телесными упражнениями, они лежали на его мятых сатиновых простынях, Волчица рассказала, что после той встречи в детстве она сбежала из дома, но богатый папа со связями нашел ее, строго наказал и вывез заграницу. Она только вернулась, никого почти не знает здесь.

– Знаешь, в тот вечер мы были с Ишей в храме, – наконец, начал он, чувствуя к ней необъяснимую нежность, – и старый монах сказал, что у нас связь с ней с прошлой жизни. Я чувствовал что-то особенное с самого начала, но не был готов к этому. Да я и сейчас не готов… Я просто сбежал от нее, а ты помогла. Сообщница.

Ясон говорил с легкой улыбкой, но Волчица видела в его карих глазах неподдельную грусть.

– Послушай, я верю, что ты найдешь ответы на все свои вопросы. И найдешь Ишу. Это же Индия, – Волчица говорила сейчас очень свободно и откровенно, – я целую ее в своих мыслях, обнимаю и нежно ласкаю мою славную, дорогую Индию. Ты знаешь, что все в этом мире живое? И то, как мы относимся к стране… Индия – живое место, я только сейчас поняла, это моя настоящая любовь. Все, что ты просишь здесь, сбывается. Она посылает нужных людей.

Знаешь, что-то случилось со мной там, на Треугольнике. Я потеряла всех и заблудилась, никак не могла найти дорогу. Звала вас, но никто не отзывался. Каким-то непонятным образом вышла на крышу, и там был он, странный парень, который представился Димой. Он помог найти мне выход, а после познакомил со своими друзьями-буддистами. Не знаю, как так вышло, но я легко слезла с наркоты, и мне теперь совсем-совсем не хочется. Даже странно, что раньше я была настолько зависима.

Дима показал мне кое-что, показал мне жизнь и смерть. Я знаю, звучит странно. Но для меня теперь все переменилось…

Она посмотрела на Ясона и улыбнулась, а потом встала и легкой походкой пошла вверх, к небольшому домику йога – ее широкие хлопковые штаны забавно трепыхались при ходьбе. Он с минуту смотрел на ее удаляющуюся фигурку, а потом спустился вниз и отправился отдыхать в свою комнатку.

Глава 2. Ясон читает книгу

1. Хара

Она появилась на свет ночью, под раскидистым деревом кадамба. В черном небе сияла полная луна, освещая ее мать, лежащую на мягкой шкуре оленя. Схватки не были долгими и изнуряющими, как иногда бывает у женщин, рожающих впервые, а дитя легко прошло через родовые пути, словно изо всех сил помогало своей матери, стараясь ни утомить ее, ни причинить сильную боль.

– Думаю, ты родишь мне хорошего сына, Амба, – сказал как-то Сидха, гладя округлый живот жены и с наслаждением вдыхая сладковатый аромат, который исходил от ее волос, умащенных розовым маслом. Ему казалось, что под его рукой трепещет большая бархатная роза, в которой сейчас спрятался маленький комочек плоти, растущий день ото дня, – желанный и благословенный сын.

Почувствовав ладонью, как ребенок бьет ножкой изнутри живота, Сидха растянул рот в улыбке, обнажив ряд некрупных белых зубов.

– Похоже, он будет хорошим воином, как думаешь, Амба?

Взглянув на мужа с нежностью, Амба тоже улыбнулась. Она надеялась, что родится сын, раз мужу это так важно, но была не против появления дочери. На той неделе седоволосая отшельница, проходившая через их деревню, увидев Амбу на городском рынке, затрясла морщинистым скрюченным пальцем и, указав на ее овальный, чуть вытянутый вперед живот, изрекла:

– Ты получишь не то, что ожидаешь, но твой муж будет удовлетворен.

Амба сунула руку в холщовую сумку, но та была пуста – ни кошелька, ни лепешки там не оказалось, только несколько пшеничных крошек. Она вспомнила, что деньги она нарочно оставила лежать в ящичке голубой потертой тумбочки у своей скромной постели, потому что на рынок пошла к знакомой поболтать и не хотела поддаваться искушению – тратить позвякивающие в кошеле медные монетки без сильной необходимости. А лепешку из муки грубого помола, зажаренную с утра на огне, сжевала по дороге – на нее с десятой недели часто нападал зверский голод, раздирающий желудок огнем, пока его не утолишь хоть чем-нибудь съедобным. Пока она раздумывала об этом и о том, как отблагодарить странствующую йогиню, та пропала из виду. А на том месте, где она только что стояла, вился небольшой столбик желтой пыли.

Сидха терпеливо дожидался появления ребенка, ходя по комнате из угла в угол. Когда ему было не больше двенадцати лет, семейная повитуха, которая иногда захаживала к его матери, подозвала его к себе.

– Присядь, юноша, – сказала она тогда сухим, потрескивающим голосом, пристально глядя на Сидху оценивающим правым глазом. Левый заплыл белой пленкой катаракты давно, еще в прошлом столетии, когда лицо ее не было измято и скомкано морщинами, а, наоборот, выглядело гладким и свежим, с поблескивающей кожей персикового оттенка.

– Ты крепкий мальчик, и через четыре года родители, несомненно, женят тебя на хорошей девушке. Я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь – не присутствуй в тот момент, когда твое дитя будет являться на свет. Даже если жена будет просить тебя об этом. Иногда женщины впадают в панику из-за сильных болей, которые сопровождают роды, и зовут самого близкого человека, но ни один мужчина не должен быть рядом в тот момент, когда ребенок исходит из чрева. Это запрет свыше! – она инстинктивно дернула головой вверх и перевела здоровый глаз к потолку. Было видно, как под белым бельмом слабо просвечивающий зрачок тоже поплыл кверху. Старуха молчала, и Сидха осмелился прервать возникшую паузу:

– А что будет, если нарушить этот запрет?

Повитуха прикрыла глаза, как будто устала, казалось, лицо ее обмягло и стало еще более морщинистым. Сидха ощутил, как что-то большое и округлое внутри него падает вниз с высоты, а затем отталкивается от невидимой пружины и летит обратно вверх.

Наконец, старуха открыла правый глаз, изрекая то, что он потом старался помнить каждый день:

– Тогда полубоги отнимут у тебя вторую половину твоей жизни.

Только когда ребенок полностью покинет лоно женщины, муж может быть первым приглашен на знакомство с новорожденным.

Но когда время, тихо звякнув, подтолкнуло цепь событий к тому самому моменту, он не слышал никаких звуков снаружи, с тех пор как Амба, тихо застонав, заковыляла во двор походкой большой грузной утки, поддерживаемая повитухой, которая, несмотря на юный возраст – ей было не больше семнадцати, уже помогла появиться на свет сотням детей.

И эта странная тишина беспокоила его.

Как-то раз он услышал на улице громкие женские крики, которые раздавались из дома. Он вошел в тот дом, думая, что нужна помощь, но был остановлен пожилой женщиной, которая с улыбкой попросила не мешать появлению новой жизни на свет. Расспросив отца, он услышал, что и его рождение сопровождалось громкими звуками.

Но сейчас было тихо. Не выдержав, Сидха выбежал из дома к дереву кадамба и увидел, что красновато-синяя головка ребенка еще только выглядывает наружу из влагалища его жены, направляемая умелыми руками повитухи. Капельки пота появились на лице Амбы, но она как-то особенно кротко улыбалась. Сияние расходилось концентрическими кругами от ее лица, расползаясь в разные стороны по темным краям ночи.

Пораженный, он застыл на месте, глядя, как рождается его дочь. И, увидев ее, ощутил, как в сердце что-то сладостно екнуло. Забыв обо всем, он расплылся в счастливой улыбке и поспешил, чтобы поскорее взять малышку на руки.

– Мы назовем ее Хара, – наконец, сказал он сияющей жене.

2. Хара видит

«Странный ребенок, и совсем меня не любит», – все чаще думала Амба. С самого рождения Хара тянула ручки к отцу и успокаивалась, только когда он подходил, но плакала, когда он покидал ее.

Если отца не было – бежала к Деду. Его хижина стояла чуть дальше от их дома, на окраине поселения. Почти целыми днями он сидел в медитации, но иногда уходил собирать травы или принимал тех, кто приходил к нему за помощью. Раз в год худощавый и сухой Дед уходил на месяц, и никто не знал, где он находится. В такие дни, если и отца не было дома, Хара сильно тосковала и была сама не своя. Она совсем не слушала мать и почти не обращала на нее внимание. Вот и сейчас она снова целый день пропадала у хижины Деда.

Девочка поежилась – сумерки нежно ложились на долину, неся с собой вечернюю прохладу. Побрякивая браслетами на руках и ногах, Дед подошел к ней и аккуратно укрыл мягкой оленьей шкурой. Сейчас, глядя на нее, он улыбался. Она всегда любила смотреть на Деда, на его походку и ловкие движения рук, когда он готовил какие-нибудь замысловатые снадобья для деревенских жителей. И больше всего она любила это теплое сияние, которое исходило от его лица, когда на нем появлялась улыбка, поселяясь на суховатых губах и в зеленоватых глазах.

Дед умел танцевать и не только рассказывать, но и показывать истории. Хара знала – сегодня он покажет что-то особенное. Она давно просила показать, как Хираньякша сражался с Вепрем, но Дед все отказывал. Хара не обижалась. Она видела, что после того, как Дед излечил молодого парня от смертельной раны, он долго болел.

Он всего лишь наложил свои руки на разорванную грудь, из которой толчками, вместе с болезненными стонами выталкивалась красная жидкость и, прикрыв глаза, читал нараспев мантры. Но почти тотчас стоны затихли, болезненное хриплое дыхание успокоилось, а рана начала быстро и бесследно затягиваться. Закончив, Дед встал и, пошатываясь, пошел в свою хижину. За ним бросились счастливые родственники, желающие отблагодарить как подобает, но отец Хары знаком остановил их.

– Не стоит сейчас его беспокоить, – сказал он, когда увидел, что некоторые все равно порываются пойти к хижине Деда, – он устал, ему нужно время.

Хара побежала за Дедом, ей единственной позволялось всегда приходить к нему, и села возле постели, где он лежал, закрыв глаза. Она сразу набрала воды в серебряный кувшин, потому что знала – ему нужно будет много пить. После этого случая у Деда долго не было сил танцевать или показывать ей истории. Поэтому Хара просто ждала. И сегодня этот день наконец настал.

– Хара, Хара, Хара, Хара, – быстро говоря, Дед коротко смеялся и потряхивал браслетами на руках, – закрой глаза и смотри внимательно.

Он начал петь, постукивая в небольшой ручной барабанчик, и сквозь темноту закрытых глаз Хары начало проявляться изображение.

Сначала она увидела его слишком близко. Огромные алмазы сияли, вделанные в золотистые доспехи, что блестели до боли в глазах. На груди сиял огромный золотой лотос. Могучие мускулы на руках перекатывались под коричневой кожей, когда он подкидывал вверх и снова ловил исполинскую булаву. Огромный великан с блестящими волосами до плеч подлетел к голубому шару, без особых усилий поднял его правой рукой и, размахнувшись, со всей силой кинул вниз. Земля летела, пока не достигла темных, бушующих волн вселенского океана Гарбходака, что располагался прямо под адскими планетами. Там она погрузилась в воды, подняв вокруг себя мириады брызг, и быстро пошла ко дну.

Хара вскрикнула – все жители планеты должны были погибнуть. Из ее глаз потекли слезы. Но она смотрела дальше.

Что-то сияющее упало в воду следом за Землей и осветило весь океан золотистым сиянием. Это выглядело так, словно воды стали расплавленным золотом.

И вот через какое-то мгновение над океаном вновь поднялись брызги, и огромный шар вынырнул в космическое пространство, освещенное сиянием огромного Вепря. На его золотых клыках покоилась Земля, и он быстро поднимался вверх, туда, где когда-то была орбита планеты. Установив ее на место, он обернулся к рычащему от ярости великану. Тот со страшной силой обрушил на голову Вепря огромную булаву, но тот быстро метнулся навстречу и царапнул клыком грудь рассвирепевшего Хираньякши. Кровь хлынула из раны сильным и быстрым потоком, забрызгав сияющую морду Вепря, а доспехи разбились о камни, словно падающие звезды посыпались вниз. Великан снова бросился к нему и, отбросив булаву, схватил божественного зверя за клыки. Но Вепрь опустил голову вверх, а потом с чудовищной силой ударил Хираньякшу в шею. Голова демона отделилась и вместе с телом полетела в океан, фонтанируя кровью.

Хара открыла глаза. Необычное чувство переполняло ее, терзая сердце. Словно то, что она увидела, было очень знакомым. Она рассматривала свои руки, все еще приходя в себя, яркие образы оставили несмываемые отпечатки в голове. Но было и еще кое-что удивительное. Теперь на земле перед подстилкой, на которой она сидела, лежало две книги. На одной обложке светился вышитый розоватый лотос, на другой – коричневая голова львенка.

– Что это такое? – спросила она Деда, но тот задумчиво улыбался и ничего не ответил. Его глаза были полуприкрыты, и это означало, что он находился в глубоком трансе.

3. Хара уходит

Солнце закатилось за горизонт, и прохладная тьма опустилась на долину. Маленькие ноги спустились с деревянной кровати и тихо прокрались к выходу. Девочка, ей было на вид около десяти лет, не больше, быстро обулась и, выскользнув из юрты, побежала в степную тишину ночи.

Вдалеке неясно вырисовывались небольшие горы, а среди них выделялась самая высокая, синяя, с пологим склоном – девочка маленькой черной точкой быстро бежала в ту сторону. Подойдя к подножию горы, она перешла на шаг, выглядывая горную тропку, и, найдя ее, снова побежала, тяжело дыша.

К середине ночи она была уже высоко, на небольшой площадке, с двух сторон огороженной отвесными скалами. Она подошла к краю, вниз посыпались мелкие камешки, и перевела дух: вдалеке стояло два ночных лагеря. Войска отдыхали. Она успела. Теперь остается только ждать рассвет. Вдалеке кромка горизонта начала оплавляться светом. Медленно по небу расстилалось приглушенное сияние.

До боли в глазах, так что все плыло, она вглядывалась вдаль и, наконец, увидела, как всадники седлают коней. Было прохладно, и девочка дрожала мелкой дрожью, но не только от холодного воздуха, который, согревшись внутри нее, вырывался наружу клубами пара, но и от нервного напряжения.

Где-то там, среди маленьких темных фигур, был ее отец, и она очень боялась, что все произойдет как в пугающем сне, который впервые приснился ей две недели назад. Когда солнце поднялось высоко, всадники сошлись в суровой битве. Девочка смотрела, как развевается кровавый длинный стяг, когда ее отец бесстрашно скакал навстречу противнику. Но вот стяг падает вниз, войско, защищавшее их селение, полностью разбито и повержено.

– Отец! Ооотец! – закричала Хара. Ее тонкий голосок прорезал густую горную тишину.

Неожиданно за ее спиной раздался мягкий голос деда:

– Хара, скорее пойдем домой. Нам нужно уезжать, – но она не оборачивается. Размазывая слезы по лицу, Хара уверенно сказала:

– Я не брошу отца.

– Я понимаю, Хара, это трудно принять, но его больше нет. Нужно поскорее покинуть эти места. Пока пулинды грабят город, мы успеем убежать, а иначе нас не ждет ничего хорошего. Пошли скорее, дитя.

– Нет! – она отошла от края, разбежалась, изо всех сил оттолкнулась двумя ногами и прыгнула вниз…

Задыхаясь, она бежала вперед к полю боя и только мельком обернулась назад, чтобы взглянуть на свое маленькое, разбитое и бесполезное теперь тело, которое раньше называли Хара.

Вокруг все было усыпано трупами. Повсюду валялись оторванные руки и ноги, а земля прокрасилась багровым. Грифы слетелись на знатный пир и с отвратительным аппетитом вгрызались в мертвое мясо. Она увидела то, что искала: узкий конец знамени, алый ручеек ткани, запятнанный темными пятнами настоящей крови, вел к телу отца.

Что есть силы она снова закричала.

Его душа вместе с душами других павших стояла в отдалении, и она бросилась туда, крича его имя. На мгновение он обернулся и, увидев Хару, стал протягивать к ней руки, но что-то мешало им идти друг к другу.

Хара увидела, как в небе открылся сияющий портал и все души, стоявшие на поле в ожидании, стали быстро возноситься туда и исчезать в воронке света. Хара изо всех сил пыталась подлететь к порталу, но неведомая сила грубо оттолкнула ее. Она рвалась туда, но снова встречала непреодолимое сопротивление. Наконец, ее отец залетел туда, и портал закрылся. Она снова в отчаянии бросилась к его мертвому телу и увидела, что там стоит Дед. За ним сгущалось что-то черное, похожее на дым или туман, и из этого тумана выглядывали морды огромных псов, у которых из пастей до самой земли свисали толстые красные нити. Их жесткая шерсть, больше похожая на иголки, стояла колом. Они смотрели на нее большими желтыми глазами и принюхивались с жадным удовольствием.

Хара в ужасе смотрела на них, пока не услышала голос деда: