Кайвалья

Там на полянке перед старой хижиной сидит Джагай, сын Митры Муни. С ним его сестра Нандини и жена Асури.

Мудрец закрыл глаза и погрузился в транс. Он сосредоточил свой ум на цели и за одно мгновение перенесся через космическое пространство, преодолев громадное расстояние от планеты Семи Мудрецов до Земли.

Теперь вокруг был лес, а над головой – размазанные белые перья облаков, которые, казалось, стекали по небесному куполу куда-то вниз. Лес пел и перекликался голосами сотен птиц и обезьян. Деревья переплетались лианами и ветвями в плотную стену, но, когда мудрец, погруженный в созерцание красоты Вишну, мягко ступал босыми ногами по лесному ковру, они плавно расступались перед ним. Сердце направляло его к дому погибшего Митры Муни.

Постепенно лес поредел и превратился в небольшое поле, где росло огромное дерево баньян. Величественное дерево далеко раскинуло свои массивные ветви. Внутри его широкого ствола было пустое пространство, способное вместить одного человека. Он был будто слит из когда-то текучих, но уже давно застывших в причудливые формы субстанций.

Мудрец опустился перед древом на колени и прикоснулся к нему рукой. Баньян рассказывал ему свою историю:

«Я был еще совсем молод, когда решил посвятить жизнь служению Вишну. Долго просил родителей, чтобы отпустили меня жить в ашрам к духовному учителю, и, наконец, они согласились. Целыми днями я занимался разной несложной работой: мыл посуду, собирал в лесу хворост и цветы, ходил за водой и терпеливо ждал, когда учитель начнет раскрывать мне духовные тайны.

Однажды, гуляя в лесу, я напоролся на шип ядовитого растения. После вся моя кожа начала страшно чесаться, и я расцарапывал себя до крови, пытаясь унять страшный зуд.

Увидев это, учитель пришел, чтобы исцелить меня. Но сначала он спросил:

– Скажи, мой юный ученик, твоя кожа сильно зудит?

Я ответил утвердительно.

– Скажи мне теперь, когда ты расчесываешь зудящее место, это приносит тебе облегчение?

Я отвечал:

– Нет, мой господин. Облегчение если и есть, то оно очень короткое, а затем кожа снова начинает чесаться еще сильнее, – к тому времени раны уже начали гноиться и приносили мне сильные страдания.

– Хорошо. Скоро ты будешь здоров, но я прошу тебя запомнить это ощущение. Ты еще молод, и тебя ожидают большие соблазны этого мира. Особенно манят сексуальные удовольствия, но ты должен помнить, что это сродни твоему зуду сейчас.

Если, расчесывая кожу до крови, ты чувствуешь секундное облегчение – считать это наслаждением не приходится. Ты должен обрести высший вкус к служению и быть всегда удовлетворенным своим положением в этом мире.

О, эти слова! Я помню, как они запали в мое юное, пламенное сердце. Учитель милостиво обработал мою кожу целебными составами и прочитал необходимые мантры, а на следующий день я уже был полностью здоров.

Воодушевленный и благодарный учителю, я был готов целыми днями служить ему, не желая ничего взамен. И я был уверен, что в моей жизни никогда не случится ничего дурного.

Но однажды, собирая в лесу цветы для украшения алтаря, я увидел отталкивающую и одновременно с тем странно притягательную сцену: полупьяная женщина обнимала грубого мужчину, который жадно покрывал ее поцелуями. Оба были почти полностью обнажены, ее рыжие волосы рассыпались по зеленой траве. Мужчина лежал сверху, а она стонала, полуприкрыв глаза, но вдруг посмотрела прямо на меня. И ее вожделеющий взгляд прожег меня до самого сердца, словно укус ядовитой змеи.

Не помня себя, я стремглав бросился бежать прочь от этого места. Мне было гадко и стыдно, но вместе с тем какая-то оскверненная сладость разливалась по телу, когда я вспоминал ее.

На следующий день я стал ловить себя на мыслях о ней. Я снова пошел в лес, но теперь ум мой был нечист. Не за цветами для алтаря шел я на самом деле. Оказалось, она тоже искала меня. Развратную женщину пленила чистота юного монаха. Она начала обнимать меня, а затем раздевать. Я не противился…

После этого я сидел опустошенный, вспоминая, как гуру вылечил меня, его слова про кожный зуд, и понял, что должен сознаться в своем падении, а потом просто покончить с собой. Я пришел к духовному учителю и все рассказал ему. Выслушав меня, он ответил:

– За то, что ты ослушался меня, для твоего же блага я проклинаю тебя. За совершение непотребных действий в неурочный час, в неподходящее время, с распутной женщиной ты примешь рождение в теле дерева. Но за твою искренность и благие поступки ты будешь уважаем людьми. Они будут кланяться тебе, а ты будешь давать им прибежище в зной и непогоду. Когда истечет срок наказания, душа твоя вновь обретет тело человека и ты продолжишь свой духовный путь.

Я очень благодарен своему учителю. Его проклятие стало для меня благословением, я многое понял. Тот, кто идет мирским путем, имеет право на ошибки, но тот, кто хочет стать святым, должен проходить суровые испытания. Путь к свету и истине непрост…»

Мудрец отнял свою руку от ствола и посмотрел вверх, в крону исполинского дерева: множество птиц и обезьян нашло там свой приют. Все они перекрикивались, переругивались и пели на разные лады. С ветвей спускались воздушные корни, служившие подпорками тяжелой кроне дерева.

Мудрец мысленно обратился к дереву: «Велик ты, мудрый баньян! Спасибо за историю. Всех благ!»

Листва в ответ одобрительно прошелестела. Поднявшись, мудрец направился к хижине Джагая. Что будет, он знал, но не печалился и не радовался, а просто шел выполнять то, что должен был».

Глава 5. Иша идет в гору

1. Офис

– Привет, отвлекаю? – раздался голос где-то справа.

Иша инстинктивно закрыла книгу и увидела улыбающегося Диму. Она поняла, что ей будет приятно пообщаться с ним.

– Нет-нет, я немного рисовала, а сейчас просто читала. Все разошлись по своим делам, а я пошла сюда.

– Понятно. А я решил сходить сегодня к ашраму Битлз и, увидев тебя, решил подойти. Пройдемся вместе?

Иша согласилась, и они пошли по каменистому берегу вдоль реки. Течение реки все усиливалось – здесь купаться уже было невозможно, бурный поток мог мгновенно подхватить смельчака и увлечь за собой дальше, вниз по течению.

Вскоре слева они увидели пресловутый ашрам: это было старое, обветшалое здание, совсем небольшое, в один этаж. Они не стали подниматься к нему, а сели на большие плоские валуны и стали смотреть, как зеленая, свежая вода запутывается у самых камней в небольшие водовороты и, распутываясь, весело, с брызгами бежит дальше, освещенная ласковым солнцем.

– Махариши Махеш Йоги просто одурачивал «битлов», – сказал Дима.

– О да, – согласилась Иша, которая тоже совсем не верила в подобных «йогов», – и, судя по всему, неплохо наживался на их вере.

– Но есть истинные духовные учителя, – задумчиво сказал Дима.

Какое-то время они просто молчали. Каждый был погружен в свои мысли, но Иша отметила, что молчать с ним было комфортно. Какое-то время они сидели на камнях, а потом просто молча брели по берегу, пока мягкие, прохладные сумерки не укрыли городок.

– Тебе нужно будет уехать через какое-то время, – неожиданно сказал Дима, глядя куда-то вдаль.

– Куда уехать? – в другое время Ише показалось бы их общение странным, но сейчас она чувствовала себя словно кусочек потерявшегося пазла в большой, величественной картине. И она многое понимала без слов.

Не ответив на ее вопрос, Дима предложил:

– А пойдем в «Офис»?

Это была небольшая забегаловка на главной улице, где компания часто собиралась перекусить самосами, отогреться горячим имбирным напитком с медом и поболтать. Иша согласилась и не стала пытаться получить ответ на свой вопрос про отъезд. Она вспомнила, что О. утром говорила про эту кафешку, и знала, что, даже если пойдет сейчас в свой номер, ее все равно оттуда вытащат.

Когда они пришли на набережную, началось вечернее огненное поклонение матери Ганге. Красивые жрецы у гхата, где стояло громадное мурти Ханумана, раздирающее грудь, разожгли многоярусные металлические лампады и, держа их за длинные ручки, с трудом вращали перед собой. Вкусно и пряно пахло благовониями: ароматный дымок свободно расползался в свежем воздухе.

Молодые жрецы выглядели полностью погруженными в поклонение – их лица выражали сосредоточенность и погруженность в процесс. Раздавался перезвон колокольчиков, и пелись мантры, на воду опускались, одна за другой, маленькие лампадки из листьев, с крохотными огоньками внутри. Иша почувствовала, что ее сердце закружилось в новом сладостном танце. Ей хотелось остановиться и прочувствовать это мгновение, но Дима повлек ее дальше. Он взял Ишу за руку, и она почувствовала в этом жесте своеобразное проявление власти. Она посмотрела на Диму, и он сейчас, в неясном свете вечерних огней, показался ей очень родным и знакомым. Словно она любила его как брата и потеряла когда-то давно…

В «Офисе» было всего несколько столиков из светлого дерева, у каждого стояло две узкие лавки. Три стола были заняты: за одним из них серьезный японец что-то записывал в свой блокнот. Перед ним стояла тарелка с дымящимися самосами. За японцем, в незастекленном проеме, волновалась темная вода, запятнанная искристыми отблесками фонарей, которые были расставлены по набережной, словно сияющие знаки тире на железных столбах.

Еще один стол занимали веселые иностранки. Они отчаянно жестикулировали и картинно пучили глаза, живо рассказывая о чем-то друг другу. По закону небольшого пространства они сидели совсем рядом со столиком, за которым уже расположились Женя с Аней и О., которая, сощурив глаза, с интересом рассматривала входящих Ишу и Диму.

Иша села спиной к вечерней улице, которую с другой стороны подпирали многочисленные магазинчики и забегаловки. С виду они казались маленькими и неприметными, но внутри, шаг за шагом, разворачивали громадное пространство, закрученное лабиринтами, поднимающимися на несколько этажей вверх. Казалось, можно было запросто потеряться в этих обширных помещениях, заставленных всевозможными экзотическими товарами: скульптурами, музыкальными инструментами, фигурками божеств. Иша завороженно смотрела на Гангу. Мысленно она сидела на холодных мраморных ступеньках, опуская свои руки в ее очищающие воды. Бойкий голос О. выдернул ее из этих размышлений:

– Ну так что, Иша, возьми-ка в руку самосу, они здесь потрясающие, честно, и скажи, ты идешь завтра на гору к храму Ниилкант с нами?

Иша удивленно посмотрела на стол. Оказывается, всем и ей тоже принесли по тарелке с тремя горячими самосами, а рядом вкусно дымились большие граненые стаканы с терпким имбирным напитком.

Женя подметил, как загорелись глаза Иши, когда она услышала про гору.

– Да, я пойду, – сказала она, при этом ощутив странное жжение в горле, которое стало нарастать и утихло, только когда она допила до конца свой напиток, – во сколько выходим?

– В восемь, после завтрака, – томно ответила О., украдкой приглядываясь к Диме. Они еще говорили о чем-то, но Иша сидела словно в тумане. Ей захотелось спать, и она, попрощавшись со всеми, быстро пошла в свой гестхаус.

Было совсем поздно, когда в номер О. зашла темная фигура, затворяя за собой дверь. О. сидела на кровати, спиной к Диме, и с ее головы ниспадали шелковым водопадом иссиня-зеленые волосы, рассыпающиеся по светлому покрывалу, украшенному узорами пейсли.

– Заплети их, пожалуйста, – сказала она нежно, – скоро она будет готова войти в комнату.

2. Предложение

Дорога к храму Ниилканта оказалась широкой и залитой асфальтом – совсем не то, что ожидала увидеть Иша, рисовавшая в воображении узкую каменистую тропку. Идти нужно было около восьми километров, а на пути периодически попадались индийцы, которые продавали воду и какую-то острую снедь, разложенную на маленьких столиках.

Они шли все время вверх, и, хотя подъем был не слишком крутой, через пару часов ходьбы Иша ощутила усталость. Ноги отяжелели, а сердце начало стучать сильнее.

– Все в порядке? – спросил Дима, который все время шел рядом. – Если хочешь, можем остановиться и отдохнуть. Еще около четырех километров осталось.

– Да, я, оказывается, отвыкла от нормальных физических нагрузок. Это все сидячая работа художника виновата, – Иша была благодарна за возможность передохнуть и с удовольствием присела на поваленный кедровый ствол. Нежно поглаживая дерево, она мысленно благодарила его за предоставленное сиденье.

– А я вот йогой занимаюсь. Это мне очень помогает себя поддерживать. И философия йогическая мне тоже по душе, – сказал Дима, присев рядом с ней на корточки.

– Ты знаешь, а я вот чувствую, что никогда не буду заниматься йогой, хотя сами йоги мне очень симпатичны, – сказав так, она замолчала, немного недовольная собой.

Дима может подумать, что она заигрывает с ним, а этого Ише совсем не хотелось.

Глядя вниз, на маленький городок, утопающий в зелени, она снова вспоминала Ясона. Иша так мало его знала, но сразу почувствовала особое расположение, поехала с ним в Индию и теперь сидела где-то далеко от него. А может, близко? Разве она уже не совершала подобную ошибку, когда сошлась с Максом?

Дима что-то говорил, но сейчас Ише совсем не хотелось слушать его. Неожиданно рядом появилась улыбающаяся О., которая, как Ише казалось до этого, ушла вперед от компании. Семейная пара тоже медленно проплыла мимо.

Иша встала и пошла за ними, оглянувшись с рассеянной улыбкой на Диму, словно прося его не обижаться на нее.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала О., – вечером я сделаю тебе одно предложение. Вечер – хорошее время для предложений, от которых сложно отказаться.

– Хорошо, – сказала Иша, все еще погруженная в свои тягучие, болезненно-сладкие мысли о Ясоне, – ты знаешь что-то про Ниилкант?

– Я знаю только, что великий Шива выпил яд, который вышел из молочного океана, когда его пахтали демоны вместе с полубогами. Они жаждали получить нектар бессмертия и получили его. Но сначала из океана вышел яд, и он грозил уничтожить все живое. Тогда Шива собрал его своими голубыми божественными ладонями и выпил. Он задержал яд в своем горле, поэтому оно посинело. Храм посвящен этому событию.

Иша ничего не ответила, и какое-то время они шли в молчании. Ей вспомнилось, как похожим солнечным днем, два года назад, она, парочка ее подружек и Макс бродили по Парижу.

Елисейские поля и куча богатых арабов с женами в черных паранжах; чистый городской парк с раскладными металлическими стульчиками в свободном доступе; обязательный Лувр с «ну, где там Мона, которая Лиза?». Наконец, после долгих блужданий в коридорах музея они увидели знаменитую картину за бронебойным стеклом и за еще более плотной стеной толпы. Увиденное Ишу сильно расстроило. К Моне Лизе было не подойти. Они еще немного побродили по залам, задумчиво пожевали орешки на скамейке перед графическими работами, изображавшими части человеческих тел, а затем покинули Лувр и отправились в музей д’Орсэ, похожий на сказочный вокзал, с которого можно отправиться в иной мир.

Иша, как и художница Юлька, была без ума от импрессионистов и с огромным удовольствием рассматривала картины Дега, Моне и Ренуара.

Беспокойный Макс, уставший от буйства цветовых пятен, сбежал от них на первый этаж. Там проходила выставка жутковатых монохромных картинок, где у всех людей были головы животных или птиц, которая привела его в полный восторг. В это время Иша с особым трепетом в груди поднималась на второй этаж, где висели картины Ван Гога. Музей держал не самые его известные работы, но для нее это был момент истины.

Пройдя мимо нежных балерин Ренуара, она вошла в зал, где толпился народ, быстро переходивший от одной картины к другой. Она наблюдала, что люди просто хаотично перемещаются по залам, не задерживаясь и не всматриваясь в изображенное на холстах.

Иша представила, как страстно горело сердце этого странного художника, но пламенеющий пожар красоты по-настоящему был признан только после его смерти.

А сейчас эти люди, словно рыбы в аквариуме, безразлично плавают мимо его картин и не придают им большого значения.

«Они не понимают для чего это все», – решила Иша, и это ее очень задело. Сама она готова была подолгу стоять перед каждой картиной, внимательно рассматривая ее.

Когда друзья вышли из музея, и когда фотографировались со статуей носорога, и когда пошли по нагретой набережной, весело болтая об увиденном за день, Иша была погружена в свои мысли, но неожиданно она заговорила:

– Я не понимаю. Не понимаю подобного отношения! Все эти художники, они были великими. Они отдавали и посвящали все своему искусству: свои сердца, свое время, свои жизни, наконец! А эти люди просто безразлично глазеют на их картины и проходят мимо: «ну-ка, что там еще?». Только что гамбургеры не едят.

Юлька, которая хорошо зарабатывала дизайном, хмыкнула:

– Ну ладно, чего ты кипятишься? Люди просто гуляют, отдыхают, смотрят. Что в этом такого?

– Да они просто жрут, твои люди! Как говорил писатель в «Сталкере» Тарковского. Жрут и все. Не задерживаются, не вдумываются, не переживают! Они безразлично ходят от картинки к картинке, а потом ставят где-то внутри у себя галку «я здесь был». А меня возмущает и задевает подобный подход к искусству!

– Ты просто хочешь висеть в музее. В этом вся проблема. Нужно быть проще, – неожиданно выдал Макс, который до этого, казалось, совсем не слушал их разговор. Ише было обидно слышать фразу о простоте. До этого ее уже подкалывали, что она из простого делает сложное. Тогда Иша обиделась и замолчала.

Макс нырнул в какой-то небольшой магазинчик, который попался по пути, и они зашли за ним. Иша сделала неловкое движение сумкой, и одна бутылка вина скользнула с полки на белый кафельный пол.

Она с ужасом смотрела, как из темных осколков расползаются зловещие багровые ручейки. На шум вышел продавец и потребовал заплатить за бутылку – вино оказалось дорогое. Макс, увидев, что случилось, весело засмеялся, но, хотя Ише совсем и не было смешно – сумма получилась приличная, она улыбнулась и сказала:

– Мы пьем дешевое вино и бьем дорогое. Ну Париж!

Вечером они купили бутылку красного за один евро и распили ее на скамейке, неподалеку от дешевого отеля.

Почему она вспоминает это здесь, сейчас, когда идет по лесной дороге все время вверх? Неужели действительно ей до сих пор хочется стать музейным экспонатом?

Возможно, вполне возможно. Здесь, на высоте, в чистоте и покое, она готова была признать свою глупость и тщеславие и даже полюбить тех самых людей, на которых когда-то так негодовала. И снова мысленно она вернулась к Максу… Перед глазами снова возникла его мастерская под самой питерской крышей. В левом углу смятая постель, над которой все стены были увешаны картинками с эскизами и этюдами на тонкой белой или коричневой бумаге. Дальше стол, заваленный красками, холсты, наваленные в кучу, и два изрисованных мольберта. За небольшой фанерной перегородкой у окна стояла большая белая ванна – самый чистый предмет в его большой комнате.

Ише нравилось бывать у Макса и вдыхать острый запах масляных и акриловых красок, трогать растрепанные кисточки с въевшейся в них краской и водить пальцами по незаконченным холстам, представляя, что она бы дорисовала.

Иногда Макс сидел спокойно и умиротворенно калякал что-то в блокноте, а порой бегал по мастерской как загнанный зверь и швырялся тюбиками красок, давя их ногами.

Сейчас она хотела вспомнить, что происходило с ними в тот ужасный день, когда…

Нет, только не сейчас.

Дима предложил пойти дальше, Иша согласилась. Они прошли мимо нескольких невысоких домиков, и, наконец, дорога неожиданно пошла вниз. Иша испытала облегчение.

Женя с Аней ждали их в середине спуска, у громадного серого валуна, облокотившегося на обочину дороги.

Рядом неохотно спускались вниз несколько осликов, нагруженных тяжелыми камнями, поднимая облачка пыли копытами, упирающимися в сухой песок.

Внизу лежала широкая, умиротворенная долина, освещенная золотистым солнцем, которое уже начало медленно притягиваться к земле.

– Похоже, мы пропустили поворот на храм, – улыбаясь, сказал Женя, – но место хорошее, поэтому мы с Аней предлагаем пройти дальше и узнать дорогу к Ниилканту у местных жителей.

– Давайте, давайте. Действуйте, – О. решительно зашагала дальше.

Так они дошли до низкого беленого здания с небольшим острым куполом. Дверь в храмик была открыта, а с притолоки свисал медный колокольчик, привязанный к потрепанной веревочке. Иша сразу скинула обувь и вошла внутрь.