Помоги проекту - поделись книгой:
Вкус Парижа
Мария Шенбрунн-Амор
© Мария Шенбрунн-Амор, 2020
© Алла Корж, фото автора, 2020
ISBN 978-5-4498-6298-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Колокол на южной башне собора Парижской Богоматери пробил одиннадцать раз. До конца дежурства оставалось восемь часов. Все мои пациенты спали, травм и аварий не случилось. Я устроился на скамье средневекового внутреннего дворика госпиталя и только впал в блаженную полудрёму, как с крытой галереи послышался голос медсестры Мартины:
– Доктор Ворони́н, ваша жена ждет вас в приемной!
Елена стояла у больничных дверей в чёрном коротком платье. Светлые волосы растрепались, руки сжимали сумочку. Под высокими сводами Отель-Дьё она выглядела маленькой, растерянной и такой испуганной, что сразу вспыхнул мальчишеский рефлекс обнажить меч и защитить её от всех драконов. Но после семи лет супружества я знал, что жена способна сама справиться с любым драконом.
– Воробей, французские кавалеры не проводили тебя домой?
Она обняла меня, уткнулась в ворот пропахшего карболкой врачебного халата, её тёплое дыхание и волосы приятно защекотали шею.
– Я сбежала, – подняла лицо со знакомой смесью выражений: ресницы ещё слипаются от слёз, на дне потемневших глаз плещется обида, а губы уже морщит задорный кураж. – Этот Люпон ко мне пристал. Мне пришлось спасаться бегством.
– Вот негодяй. Что он сделал?
– Дурак! – Елена покраснела, махнула рукой. – Я спустилась в дамскую комнату, а когда вышла, он поджидал меня в фойе. Потный такой, самодовольный, пьяный. Подошёл почти вплотную и прямо в лицо своим вонючим «Голуазом»: «Прекрасная Елена, приходи завтра ко мне в ателье, я покажу тебе вещи, столь же прекрасные, как ты сама…» – и всё это на «ты»! Я сначала подумала, что меня мой французский подвёл. Представляешь?
Она поднялась на цыпочки, потёрлась щекой о мою щетину. Я не хотел представлять себе наглого фата, пристающего к моей жене.
– Зря ты пошла на этот ужин.
Елена отступила на шаг, обиженно насупилась, я спохватился:
– Ладно, чёрт с ним. Ты ни в чём не виновата, любовь моя.
– Я не оправдываюсь, просто рассказываю. Я ему говорю: «Месье Люпон, при случае мы с мужем будем рады полюбоваться вашей галереей». А он схватил меня за руку, потянул на себя и с гнусной такой усмешкой: «Похоже, у тебя слишком занятый муж. Приходи одна».
Я, наверное, изменился в лице, потому что Елена быстро добавила:
– Саш, клянусь, я не давала повода. Он правда был сильно пьян, – она сердилась, одновременно смущалась и от этого сердилась уже и на саму себя. – Я больше ни одной минуты не могла там оставаться. Повернулась, выскочила из ресторана и сразу к тебе. Всю дорогу бегом.
– Ну и молодец, – я поцеловал её в висок, вдохнул сладкий, тёплый аромат её духов. – Завтра разберусь с ним. Пожалуйста, не волнуйся. А что это у тебя с ногой?
Чёрный шёлковый чулок на правой коленке был продран, из дыры выглядывала свежая ссадина.
– Ерунда. На мосту поскользнулась и упала.
Медсестра Мартина Тома строго следила за нами из-за регистрационной стойки.
Я подмигнул Елене:
– Здесь есть свободная палата, давай я тебя ненадолго госпитализирую для обстоятельного осмотра.
Она покраснела, засмеялась, виновато взглянула на суровую Мартину.
– Сашенька, смертельно хочется спать. Вызови такси, а?
Я отпустил её осторожно, как неустойчивый стеклянный бокал, отошёл к стойке, продиктовал Мартине телефонный номер своего приятеля – владельца таксомотора. И всё время продолжал смотреть на Елену, потому что смотреть на неё было чистым удовольствием и мне не хотелось оставлять её даже на минуту.
Вернулся к ней:
– Сейчас приедет Дерюжин, доставит тебя домой в целости и сохранности. Дай хотя бы продезинфицирую царапину.
Она села на скамью, я опустился перед ней на корточки, подул на ранку, промокнул колено ваткой в спирту и, наплевав на бдительную Мартину, закончил медицинскую процедуру панацеей поцелуя. Потом проводил жену до угла Рю-де-ля-Сите, куда через минуту подъехал знакомый ситроен. Пытаясь собственной галантностью возместить хамство парижских жуиров, я распахнул перед женой дверцу. Елена скользнула внутрь.
– Воробей, завтра же вызову твоего оскорбителя на дуэль.
Её глаза блеснули из недр автомобиля:
– Ты не должен заступаться за меня. Я сама прекрасно разберусь.
Через открытое окно я поцеловал ей руку, положил под лобовое стекло десять франков, кивнул Дерюжину:
– Спасибо, полковник.
Свет фар ситроена ещё не успел пересечь мост Нотр-Дам, как с противоположного Малого моста завыла сирена. Со скрежетом и визгом у входа в госпиталь затормозила машина скорой помощи. Санитары вытащили носилки, на них без сознания лежал залитый кровью мужчина в вечернем костюме.
По пути в операционную я безуспешно пытался нащупать пульс. Наконец на сонной артерии уловил трепыхание – быстрое и слабое, как новорождённый птенец. Минуя регистратуру, крикнул Мартине:
– Сестра, доктора Шаброля! Скорее! Нам понадобится помощь!
В операционной санитары переложили раненого на стол. Один из них заглянул в сопроводительную бумажку:
– Ив-Рене Люпон, сорок один год, ранен в грудь.
– Ив-Рене Люпон? Антиквар?
– Не знаю. Вызов приняли от ресторана «Ля Тур д’Аржан», обнаружен раненым под мостом Турнель.
Санитары ушли, забрав с собой окровавленные носилки.
– Сестра Тома, это, оказывается, тот самый Люпон, который приставал к моей жене!
– Для меня это просто раненый, – сухо отрезала медсестра.
Мартина Тома работала в госпитале тридцать лет кряду, а я прибыл в Отель-Дьё три месяца назад из Тегерана. Ей было пятьдесят семь, мне на двадцать лет меньше. Всё это позволяло сестре милосердия обращаться со мной сурово.
– Сестра, нужен таз с большим набором для вскрытия грудной клетки.
Для меня это был не просто раненый. Теперь, вместо того чтобы вызывать обидчика жены на дуэль, я должен был спасать его. Впрочем, роль благородного спасителя тоже дарила сатисфакцию.
Чёрный обеденный пиджак месье Люпона почему-то был перемотан шёлковыми женскими чулками. Я содрал чулки, распахнул полы смокинга. Из кармана вылетели и со звоном укатились под операционный стол два брелока с ключами. Я плеснул на вату нашатырь, сунул пациенту под нос. Он вздрогнул и застонал.
– Ив-Рене, вы меня слышите? Кто вас ранил?
Люпон пробормотал что-то невнятное, на губах выступила кровь, я склонился к его лицу. Он снова попытался что-то сказать, но выдавил из лёгких только бульканье и тихий, похожий на кряхтение шелест. Если это и было чьё-то имя, я не расслышал его. Больше всего этот всхлип напоминал по звучанию «персан».
Я сунул Люпону под нос всю склянку с нашатырём:
– Ив-Рене, кто стрелял в вас?
Распахнулась дверь, Мартина вкатила стол с ватой, бинтами, спиртом, анестетиком и хирургическими инструментами.
Больной прохрипел ещё невнятнее:
– Перся… прсяк…
Мартина положила ладонь ему на лоб:
– Тихо, тихо, успокойтесь, сейчас мы вам поможем. Всё будет в порядке.
Люпон потерял сознание. Я взрезал ножницами алую от крови, насквозь промокшую сорочку: под правым соском краснела аккуратная круглая дыра от пули. Протёр руки карболкой, щедро плеснул её же на рану. Мартина привязала руки и ноги пациента к столу, положила ему на лицо маску с эфиром. Ждать полного эффекта анестетика было некогда, раненый уже захлёбывался собственной кровью.
– Сестра, следите за дыханием!
Взмахом скальпеля я рассёк кожу на груди и с силой перебил стамеской рёбра, чтобы добраться до продырявленного сосуда. Краем глаза заметил вошедшего доктора Шаброля. От него пахло жареным луком и котлетами.
Шаброль склонился над больным, сыто икнул:
– Коллега, напрасный труд. Этот не жилец. Задет большой сосуд, лёгкое коллабировано.
Я не спорил: вся грудная полость была залита кровью. Однако несчастный ещё был жив. Я не мог лишить его последнего шанса на спасение. Надо было положить зажим на правую лёгочную артерию, но мешала кровь. Я качал ногой насос, а она всё лилась и лилась. Стало ясно, что это безнадёжно, пациент уходит. В отчаянии я попытался добраться до правой лёгочной артерии вслепую, но без пульса никак не мог найти её.
Голос Мартины над ухом произнёс:
– Доктор, грудная клетка не двигается. Он перестал дышать.
– Нет, нет… – с меня вовсю капал пот, я вытер лоб о плечо. – Заинтубируйте его.
Пока Мартина вставляла в горло трубку, я нащупал в грудной клетке сердце. Оно и вправду не двигалось. Я попытался сделать массаж, но сердце оставалось совершенно недвижным куском плотного мёртвого мяса. Я вынул руку, уже не спеша вытер кровь о простыню.
– Оставьте, медсестра. Он умер.
Мартина собирала инструменты, а я долго и ожесточённо оттирал окровавленные руки, вычищал тёмную кровь из-под ногтей, потом тщательно сушил ладони полотенцем. Наконец собрался с духом, отбросил полотенце.
– Посмотрю, тут ли родственники.
В зале ожидания ко мне подсолнухами обернулась дюжина бледных, взволнованных лиц. На женщинах колыхались полупрозрачные атласные и муслиновые платья с блёстками, качались длинные бусы, сверкали бриллианты в ушах. Мужчины переминались пингвинами в обеденных чёрных смокингах и фраках, в белых рубашках. Эти неуместные вечерние туалеты придавали случившемуся абсурдную опереточность. Собравшиеся расступились, и мне навстречу шагнула худая женщина – в простом джемпере и юбке, с гладко собранными волосами и восковым лицом.
– Доктор…
Высокий жгучий брюнет в белом кашне, с напомаженными тонкими усиками и зализанными назад, сверкающими от брильянтина волосами уже всё понял и поспешил вклиниться между нами, словно надеялся предотвратить ужасную весть. Но у меня не было выхода.
– Мадам, ничего нельзя было поделать. Месье Люпон скончался. Рана оказалась смертельной. Я глубоко сожалею.
Женщина отшатнулась. Усач обнял её, принялся поглаживать её предплечья:
– Одри, Одри, я тут, я с тобой, мы все с тобой…
Она осталась в его объятиях недвижной, с опущенными руками. Остальные присутствующие сгрудились вокруг.
Через несколько минут вдова высвободилась, обратилась ко мне:
– Доктор, проводите меня к нему.
Я повёл её в операционную. Утешитель двинулся следом, но мадам Люпон жестом остановила его. Помедлила несколько мгновений на пороге, подошла к прикрытому телу на столе, сама приподняла простыню с лица трупа и замерла, нахмурив брови и плотно сжав бесцветные губы. Меня поразила выдержка этой женщины, только что узнавшей о гибели мужа.
Я слегка покривил душой:
– Он не страдал, мадам. Он даже не приходил в себя.
Не оборачиваясь, мадам Люпон скорее приказала, чем попросила:
– Дайте мне с ним проститься.
Я замялся, она сухо повторила:
– Не ждите меня, я вернусь сама.
Ужасно не хотелось бросать её одну с покойником в холодной комнате без окон, но мадам Люпон умела приказывать.
Поделиться книгой: