Там, где Небеса

— Регина, Регина, — обиженно забубнила заворачиваясь в одеяло и отворачиваясь к стене женщина, — скоро уж тридцать лет, как Регина…

Проснувшаяся среди ночи Маша, попыталась растолкать крепко дрыхнущую, похрапывающую напарницу:

— Регин, а Регин, шум какой-то, как сирены где-то около нас.

Послушно вставшая на постели, высунувшая вместе с ней голову в окно Регина, ничего не услышав кроме отдалённого шума прибоя, шелестящих от ветра деревьев и редких посвистываний с нетерпением ждущих утра пташек, падая опять на кровать сонно провякала:

— Ох, Машка! Никакого ПОКОЮ у тебя, ни себе, ни людям.

Проворочавшаяся почти до рассвета, измучанная какой-то непонятной тревогой Мария, забылась полуобморочным сном где-то под утро. И уже на рассвете, сквозь дремоту услыхала злобное шипение Регины и истошное причитание бабки вахтёрши-уборщицы.

— Тише Вы, тётя Рая! — пыталась урезонить подруга не унимающуюся, чем-то насмерть перепуганную бабусю.

— Что случилось? — присела на постели встревоженная Мария.

— Мария Викторовна! — всунулась в приоткрытую дверь, "поднырнув" под руку попытавшейся задержать её Регины, бойкая старушенция, — беда то, беда какая! Максима Леонидовича застрелили! Бандиты какие-то! Он вчера вечером меня на дальней проходной заменил! А они ночью приехали и как давай! Ой, Господи! А если бы я там на ночь осталась?!

— Чего Вы ерунду болтаете, Раиса Захаровна? — послышался из коридора солидный голос кого-то из охранников, — нахрена бы Вы им сдались? Опера говорят, что они специально за ним "охотились". Следили. Он во время второй чеченской кому-то, какому-то ихнему клану, "крепко насолил", вот они и узнали про него. Подкупили наверное кого-нибудь из их военного ведомства, вот и… А его свои предупреждали. Требовали, чтобы он пока в гарнизоне побыл, пока их спецслужбы посланных для его ликвидации боевиков не обнаружат и не обезвредят. А он ни в какую! Упёрся говорят как осёл. Зачем то надо было ему здесь…

— Я знаю зачем! — утробно взвыла подскочившая с кровати Маша, — пусти! — попыталась она "прорваться" мимо заслоняющей выход, успевшей вышвырнуть в коридор назойливую бабусю, Регины, — пусти! Умоляю, пусти! Мне надо к нему! Мне надо к нему! — забилась она в крепко удерживающих её, сильных "отцовских" объятиях.

Максим пришёл в сознание когда, Бог знает как, прорвавшаяся к нему Маша, третий час стояла на коленях прижавшись мокрым от слёз лицом к безжизненно простёртой правой руке.

— Ненаглядная моя, — улыбнулся мужчина, глядя на отёкшее и опухшее лицо Марии.

— Прости меня, — задрожала от сердечной боли Единственная, Предначертанная от Начала Времён, Плоть от Плоти.

— За что? — удивился Максим.

— Это всё из-за меня, — покаянно заскулила Маша.

— Тсссс, — отрицательно чуть качнул головой Оступившийся православный, — прежде всего это моя вина. Это я ТВОЙ ПОКОЙ нарушил. Не смог удержаться. Прости меня, Господи. Но я ни о чём не жалею. Ты мне подарила такое счастье, о каком я никогда и не мечтал. Даже сейчас, умирая, я знаю что ты есть у меня, и это такое счастье, радость, что трудно найти подходящее слово, что я чувствую глядя на тебя, — ненадолго умолкнув, всмотревшись в "пожирающие" его, покрасневшие от слёз изумрудные глаза, заглядывая куда-то в самую суть её души, еле слышно прошептал, — БЛАЖЕНСТВО.

Мария как-то "очухалась", пришла в себя непрестанно понукаемая тормошащей её Региной через три недели после похорон. Согласившись с подругой в том, что жизнь продолжается, и она, "эгоистка проклятая", должна что-то делать ради тоскующей Анечки, болеющей мамы и созревающего внутри неё плода, Маша сдуру, не сказав никому, не предупредив, припёрлась "к себе домой", чтобы забрать оставшиеся вещи.

— Привет, — холодно ухмыльнулся непривычно трезвый, чего-то припёршийся домой посреди дня Сергей, заходя внутрь и захлопывая приоткрытую входную дверь, — а я по разнарядке мимо шел, решил зайти, а то мало ли, воры забрались. И точно! — попытался ухватиться за руку ловко увернувшуюся от него, хранящую гробовое молчание Марию, — не желаешь со мной разговаривать? Гордая! А мне знаешь ли, рассказали, нашлись "добрые люди", поведали, чем ты там всё лето занималась. Куда?! — толкнул в грудь пытающуюся пройти мимо него, упорно молчащую, презрительно ненавидящую его женщину, — чего молчишь? Не желаешь со мной разговаривать?

Мария отрицательно мотнула головой и шагнула в сторону, чтобы обойти потерявшего "усладу" собственника.

— Сука! Блядь! Хуесоска! — кастрируемым поросёнком завизжал свиноподобный мужик.

Легко швырнув опешившую, ещё не понявшую, что происходит женщину на пол, взбесившийся Сергей начал топтать её ногами.

— Серёженька! Серёженька! Не надо! Умоляю тебя, не надо! — отчаянно завизжала Маша тщетно пытаясь защитить живот от ударов кирзовых сапожищ.

— Проститутка, хуесоска, пидораска, блядища, тварь, гадюка подколодная, — сосредоточенно пыхтел не видя и не слыша никого и ничего обезумевший человек, как будто выполняя какую-то тяжёлую и важную работу.

Маша перестала кричать и сопротивляться когда почувствовала и поняла, что ВСЁ. Не глядя на приходящего в себя, шарахнувшегося от неё Сергея, почувствовав мокрую теплоту между ног, сунула руку под юбку. И увидев испачканную кровью ладонь, потеряла сознание.

Бывший муж сам вызвал скорую и полицию. Сам дал признательные показания, ни в чём не оправдывая себя и покорно проследовал в арестантский уазик мимо хмуро столпившихся во дворе соседей.

— Убью гада! — сквозь стиснутые зубы вынесла приговор Регина, выходя из больницы, где в реанимации болталась между жизнью и смертью Мария.

Как будто услышав её слова, отпущенный через трое суток под подписку о невыезде, Сергей залив в себя около литра сорокоградусного напитка, упал под "товарняк" несущийся с бешенной скоростью мимо полуразвалившейся платформы "29 километр".

Анечка заболела под новый год, кое-как выкарабкавшаяся "из под могильной плиты" Мария заметалась между серым зданием областной больницы, где быстро угасала пожираемая менингитной горячкой дочь и белым храмом Преподобномученицы Елисаветы Федоровны.

Изо всех последних душевных сил чая спасения жизни последнего что у неё осталось, Маша попыталась исповедоваться не совсем ещё старому, гугниво говорящему священнику, расположенная тем, что его зовут также, как и Любимого ею мужчину. Только начавшаяся, как бы, исповедь, тут же превратилась даже не в ропот, а в яростный бунт:

— Да что Вы говорите, батюшка, — всхлипывая кричала Мария, — что значит смириться?! Это почему ещё? Я что, совсем скотина бесправная? Всю свою жизнь как проклятая, всё время у меня МОЁ отбирается. Папа мой, как я его любила! Мне всего пять было когда его не стало, мама чуть не умерла вслед за ним от горя. С тех пор так и не оправилась. Ребёнком я думала, что ладно живые сами по себе, а уж кукла то точно МОЯ, и ту у меня. Причём лучшая подруга! И Мужчину МОЕГО я только-только встретила, и его у меня! Где справедливость?! Что я хуже всех?! Да я всю жизнь как проклятая, работаю и работаю! У всех девчонок каникулы, а я деньги зарабатываю, чтобы мало-мало к школе подготовиться и чтобы маме полегче было. Оставьте мне МОЮ доченьку! Что же ВЫ у меня последнее забираете?!

— Я? — опешил сам чуть не плачущий вместе с ней отец Максим.

— Ну, не Вы, батюшка, — не зная где искать ещё защиты, доверчиво, как к родному отцу, прижалась к нему Мария, — не знаю КТО, но пожалуйста, пощадите меня!

— Иди, родная, иди к дочери, — как смог утешив её напутствовал настоятель храма, — я ПОМОЛЮСЬ за вас, за обоих…

— А где отец Максим? — спросила пришедшая через день на вечернюю службу Мария.

— В больнице отец Максим, — как-то неприязненно ответила ей сидящая в свечной лавке нестарая женщина, — вчера утром увезли прямо отсюда в кардиологию. Он зачем то, на ночь здесь остался, вот утром и нашли его здесь, в алтаре, чуть живого.

И отец Максим, и Анечка, и мама, ушли из этого мира прямо друг за другом. Совсем потерявшая чувство реальности Маша "сломалась" и пустилась во все тяжкие. Ухитрившись избежать "неусыпного ока" Регины, связавшаяся с пропитыми бомжами Мария, выбросила в мусорный контейнер ключи от дома, "сжигая за собой мосты".

— О, дедок! Заходи, гостем будешь! — пьяно радостно прокричал вонючий бомж неведомо как очутившемуся в подъезде заброшенного дома благообразному старику, — а ты как здесь оказался?

— А мне ваш друг разъяснил как вас найти, — каким-то глуховатым, невнятным голосом ответил одетый не лучше сидящих кружком бомжей дедок, — он внизу там, у подъезда лежит, сказал что вам очень сильно это надо, а у него сил нет до вас дойти, — протянул восторженно завопившей публике грязный полиэтиленовый пакет, до половины наполненный аптечными пузырьками из тёмного стекла.

— Батюшка! — радостно заголосили бомжи, — да ты же наш Спаситель! А то мы здесь уже совсем! Колька скоро сдохнет без "опохмела"! А сам будешь? Нет? Ну и Слава Богу! Нам больше достанется. А может ты бабу хочешь? У нас есть! Машка, ебаться хочешь?! — крикнул "вожак" в сторону одной из полуразрушенных комнат.

— А то! Давай сюда! — послышался сиплый хрип, то ли человека, то ли животного.

Старенький дедушка потихоньку встал и пошёл в ту сторону откуда только что послышался вопль почти погибшего существа. Сразу позабывшие о нём собутыльники, как и не заметили его исчезновения.

— Ого! Свеженький, — полупьяно хихикнула Мария, выпутываясь из засаленного тряпья, — может хоть ты, чего-то сможешь, а то у этих совсем уже ни у кого "не стоит", тока одно расстройство с ними…, — и тут же разглядев подошедшего к ней, снова начала "зарываться" в свою "звериную нору".

— Здравствуй, Маша, — тихо прогудел старец опускаясь перед ней на колени.

— Кто ты?! — охваченная запредельным ужасом и одновременно как горящая изнутри от лучащихся ЛЮБОВЬЮ глаз прохрипела Мария.

— Это неважно сейчас, потом узнаешь, — ласково улыбнулся ей Добрый Дедушка, — ты Домой хочешь? А то ведь зовут тебя, СИЛЬНО ЗОВУТ, затем и меня прислали, много тех, кто за тебя просит.

— Очень, очень хочу, — всхлипнула Маша, — но как?! Как я домой попаду, я ключи потеряла!

— Как это? — искренне удивился дедушка, — а это разве не твои?

Протянул и вложил в грязную ладошку связку ключей с до боли знакомым брелком, маминым подарком, хитренькой рыжей лисичкой.

— Батюшка, — снова смиренно всхлипывала три года спустя Мария стоя на коленях перед аналоем рядом с сидящим на стуле чуть живым иеромонахом Святогорской лавры, — я ведь знаю, что тогда меня оттуда Регина вытащила, распинала тех бомжей, и меня, как ребёнка, на руках, домой. Но ключи, ключи то она меня уверяет, у меня уже в кулаке зажаты были. А я ведь точно-точно помню как я их в мусорный контейнер выбросила. И я думаю, что это Он был, — посмотрев на висящую неподалёку икону Чудотворца продолжила, — но как?! Разве можно было к такой как я?!

— Ну, ну, ну, — тихонько "притормозил" её ничему уже не удивляющийся Ратник Христов, — а почему бы Он не мог к тебе прийти? Ведь ты ж наверное ЗВАЛА Его? — получив подтверждающий кивок, продолжил, — ну вот Он и пришёл. Господь послал, Он и пришёл. А к кому Ему ещё идти как к не ПОГИБАЮЩИМ?! Вот что я тебе скажу, ты ДОМОЙ то хочешь? Ведь судя по тому, что ты мне поведала, тебя там очень много кто ждёт…, ну вот и терпи теперь…, исправляйся…, помогай тому, кто у тебя помощи просит…, Максима этого ещё помнишь?

— Да что Вы, батюшка, ни на минуту забыть не могу! Так мне стыдно, за то что я после понавытваривала! И люблю его до сих пор. И даже, мне так кажется, ещё сильнее и сильнее.

— Значит он молится там за тебя, бьётся с Врагом за твою безсмертную душу. Говоришь у вас любовь с первого взгляда была? А знаешь ли ты, деточка, что такое Настоящая Любовь с первого взгляда? А это когда совсем незнакомые люди встречаются, в первый раз друг друга увидели, а не знают они того, что их Ангелы-Хранители уже давным-давно друг с другом знакомы…

Эпилог

Директор детского дома Мария Викторовна Приходько и её "правая рука" Регина Анатольевна Грищук погибли в апреле две тысячи двадцать второго года, пытаясь защитить своих подопечных от горе-вояк, которые вознамерились использовать и так уже всё потерявших сирот в качестве "живого щита".