Помоги проекту - поделись книгой:
Первым, кто стал систематически работать в области «темной» социологии, был французско-американский исследователь Бруно Латур (1947–2022)[141]. Он больше всего изучал работу лабораторий, обратив внимание на то, что мы обычно сводим науку только к общественному прогрессу, только к влиянию на общество. Для нас ученые – это обслуживающий персонал прогресса. Но это только поверхностная, светлая сторона науки.
На самом деле лаборатория – это рискованное предприятие, выясняющее отношения с природой и вещами, которые «сопротивляются» и «дают сдачи». Это всегда тяжба с природой, это не только ломка природы, но и ломка природой самой лаборатории. Идеи Бруно Латура, конечно, повлияли на изображение лабораторной деятельности как непредсказуемой и странной, например в ситкоме «Теория большого взрыва» (2007–2019) или фантастическом мультсериале «Рик и Морти» (2013 – н. в.).
Согласно Латуру, лаборатория не может стать успешной, только если она будет ставить много экспериментов: эти эксперименты проясняют только «светлую» сторону природы, но не гораздо более обширную «темную». Напротив, лаборатория должна в чем-то вступать в «симбиоз» с природой, приспосабливаться к ней, претерпевать некоторую конвергенцию. Она должна свою жизнь сделать подобной жизни природы, пустить в себя стихийность, тем самым на себе испытывая неожиданные и непредсказуемые факторы развития. Одновременно она должна быть в чем-то похожа на министерство – только тогда ее выводы станут понятными, только тогда они будут изложены на правильном бюрократическом языке.
Проблемой перевода занимался коллега Бруно Латура Мишель Каллон (р. 1945)[142]. Он обратил внимание на то, что рассогласованность действий часто обусловлена «темными» свойствами самого языка, что одно и то же слово может означать разные порядки действий. Например, человек учится ездить на велосипеде: ему говорят «держи руль» в смысле «контролируй руль», а он в него вцепляется и падает. Такое взаимное непонимание часто встречается в экологических вопросах: что значит «достаточное», «умеренное» или «разумное» потребление? Эксперты понимают это одним образом, а исполнители – совсем по-другому. Поэтому Каллон говорит, что нужно обеспечить симбиоз между профессиональными жаргонами и общим литературным языком.
Латур назвал свой подход АСТ – акторно-сетевая теория. В этой теории человек не имеет преимущества перед другими вещами: животными и растениями, языками и текстами, погодой и системой управления. В лаборатории люди – только один из узлов системы, который ведет себя часто не рациональнее, чем другие узлы. Подопытные кролики, система электроснабжения или правила написания отчета рациональнее, чем сотрудники лаборатории, которые иногда действуют наугад.
Иначе говоря, никто и ничто в лаборатории не имеет привилегий рациональности, а правильное знание о «темной» по большей части реальности создает только сеть, только постоянное совершенствование процедур взаимодействия «человеческих» и «нечеловеческих» субъекты. Нужно заметить, что Латур здесь не новатор: в других формах рациональности «нечеловеческие» субъекты давно признаны. Так, в бытовой рациональности это разные «обстоятельства», «так получилось», в психоаналитической рациональности – бессознательное и надсознательное, в религиозной рациональности – духи как ангелы и бесы.
Но Латур считал себя социологом, а не философом. «Темная» философия появилась в 2007 году, когда четыре молодых исследователя, англичанин Йен Грант, американцы Грэм Харман и Рей Брассье и француз Квентин Мейясу, собрались на конференции обсудить, как осуществить общий подход к «темному» и непредсказуемому, которого гораздо больше в мире, чем предсказуемого. Было предложено выражение «спекулятивный реализм», означающее, что рассмотрение вещей совсем не требует обязательного формирования идей, как в идеализме.
Все философские системы, в которых рассмотрение связывается с формированием образа, модели, идеи или умственного представления, для спекулятивных реалистов – идеалистические и устаревшие системы. Рассмотрение, говорят они, это просто принятие реальности. Поэтому можно говорить и что мы смотрим на стул, и что стул смотрит на нас, когда дает нам возможность на него сесть. Познание – это просто принятие реальности, и не только мы принимаем реальность стула, но и стул принимает реальность нас.
Грэм Харман[143] заявил, что главная цель новой философии – атака на «корреляционизм», представление о том, что мы, люди, находясь в привилегированной позиции, познаем вещи, а вещи покорно дают себя познать через их свойства. На самом деле, не существует такой необходимой связки познаваемых нами свойств и собственных свойств вещи.
Например, шар видится нам круглым, и благодаря этому мы знаем, как его схватить и удержать. Но сам шар реализует себя просто как тело, которое при таких-то условиях может быть у нас в руках, а при таких-то – не может. Так, шар может оказаться слишком тяжелым для нас, а может – слишком незаметным, слиться с фоном. Так что шар оказывается носителем часто неожиданных свойств и источником ситуаций, которые не исчерпываются нашим взглядом на шар и нашим учетом его свойств.
Предшествующая философия, сетует Харман, в основном просто переносила в область познания вещей некоторые теологические представления. Человек оказывался как бы вторым богом, который имеет привилегированный доступ к вещам, может исчислить их свойства и тем самым определить их судьбу. Отдельные и фрагментарные бытовые представления о божестве как одновременно субъекте мудрости и страшном фатуме переносились на философа. Тогда как настоящее философское отношение к миру объектов признает умение объекта быть познанным независимо от качеств познания – иначе мы подчиним любой объект властолюбивости нашего познания, став богами-самозванцами.
Например, мы купили молоко, но до того, как оно было познано нами, оно было познано сетью магазинов, где оно продавалось, и было познано коровой, которая его произвела. Следовательно, молоко – это не столько познаваемая вещь в нашем обыденном смысле, сколько участник определенных познавательных ситуаций; причем мотивы, по которым молоко вступило в эти ситуации, всегда будут оставаться для нас темными. Мы не можем знать действительной структуры причинности, но можем разве что замещать причинностями, которые мы схватили в уме, настоящие отношения между вещами.
Поэтому, как говорит Мейясу, нужно говорить не о корреляции «необходимости» и «случайности», но о «контингентности»[144] мира: шар вполне бы мог, например, быть круглым и при этом не катиться. Такой мир можно себе представить. Но «контингентно», то есть непредрешенно, сложилось так, что круглые предметы катаются, и это помогает нам упорядочить жизнь на «светлой» поверхности нашего быта. Но когда мы ставим более сложные вопросы физики, химии или даже литературоведения (например, пытаясь понять, почему нас впечатляют именно эти стихи[145]), мы уже не можем обойтись без исследования контингентности.
Еще дальше пошел Юджин Такер[146], один из первых последователей спекулятивного реализма. Он поставил под вопрос само понятие «жизнь», в котором он увидел корреляционизм: мы считаем живым то, что обеспечивает нашу жизнь, например питает или радует. То есть жизнь не имеет собственного сущностного содержания, но только обеспечивает определенные наши убеждения, которым мы подчиняем свои впечатления и функции.
Ни из чего не следует, говорит Такер, что плазма, пыль или компьютерный процессор менее живы, чем грибы, лишайники или млекопитающие. Более того, современная экология нам показывает, что очень часто жизнь зависит от случайных факторов: например, мхи легко переносят загрязнение воздуха, а лишайники – нет. Иногда экологу приходится охранять не только деревья, но и, скажем, пыль – так возникла «темная экология», которая исходит из того, что мы никогда не знаем заранее список объектов, нуждающихся в защите.
Одним из таких темных экологов стал американский философ Бен Вудард[147], исследующий переходные объекты между живым человеческим и неживым нечеловеческим миром. Таким объектом, например, является слизь – это материя жизни, но одновременно это исходная неорганизованная материя, и носитель информации: слизь информирует, в каком состоянии сейчас находится экосистема. С другой стороны, компьютерные игры – тоже переходный объект: в них есть и человеческие идеи, и закономерности работы электричества и кварца, и информирование природы о том, что с ней хочет и может сделать человек. Эти переходные объекты не обладают какими-то устойчивыми признаками, например, не умеют размножаться как живые существа, но не умеют и до конца разрушаться, как мертвая материя. В них всё неустойчиво и неведомо, но именно поэтому они и дают «темное» информационное обеспечение для известных нам «светлых» объектов.
Немного дальше пошел англичанин Тимоти Мортон, введший термин «гиперобъекты»[148]. В его темной экологии экологическая катастрофа уже произошла: мы изменили природу одной своей мыслью, и природа создала нас как мутантов, как существ, своим разумом отличающихся от других млекопитающих, мутировавших в непонятную для природы сторону. Поэтому лучше выделять не объекты, а гиперобъекты, непредсказуемые, но при этом способные изменить нас и всю вселенную. Не случайно любимый писатель многих спекулятивных реалистов – Г. Ф. Лавкрафт[149], они часто обращаются к созданному его фантазией образу Ктулху, морского монстра, который, даже пережив катастрофу, производит еще больше катастроф, в том числе в языке: мы не знаем, как его называть и что из написанного о нем вдруг сбудется в реальности и окажется роковым образом спроецировано в повседневность.
Среди таких гиперобъектов Мортон называет нефть, пенопласт, глобальное потепление. Гиперобъект не обязательно всегда наносит вред окружающей среде: некоторые организмы в мировом океане вполне научились пользоваться и пластиком, и пенопластом, чтобы быстрее передвигаться по течениям и ускорить свою эволюцию. Дело не в том, что пластик или пенопласт «вреден», а в том, что этот гиперобъект упраздняет некоторые тонкие различия, которые нам нужны.
Говард Лавкрафт. Эскиз Ктулху. 1934
Как и Вудард, Мортон отрицает понятие «жизнь» в привычном антропоцентрическом смысле, как предмет нашего наслаждения. Жизнь, говорит он, это побочный продукт обмена веществ у бактерий. В нашей жизни мы зависимы от бактерий, обмена, процессов окисления и гниения, так что привычная нам жизнь – это только поверхность, малоприятная радужная пленка, прикрывающая действительный ужас бытия гиперобъектов.
Равно и наши знания о гиперобъектах только создают иллюзию настоящего знакомства: после первых впечатливших нас открытий мы часто перестаем познавать мир, а только подстраиваем наши впечатления под наиболее удобные шаблоны. Наука превращается в скуку. Поэтому только философия радикального материализма, отказавшаяся от понятия «жизнь» вообще, отучит нас мыслить шаблонно. Этот радикальный материализм парадоксально сходится с требованиями Евангелия: зерно должно умереть, чтобы прорасти колосом[150].
В области антропологии «темную» науку создал бразильский исследователь Эдуарду Вивейруш де Кастро[151]. Он говорит, что прежде антропологи занимались объяснением наблюдаемого: например, почему какое-то племя занимается каннибализмом, почему именно тогда наносятся татуировки или надеваются ритуальные маски. Но если в случае татуировок и масок удавалось подобрать работающие ключи, такие как инициация, страшное посвящение во взрослую жизнь, – то каннибализм не получалось объяснить ни голодом, ни убеждениями. Простое приписывание первобытным людям убеждений вроде того, что если съешь другого, то напитаешься его силой, противоречило накопленным наблюдениям.
Де Кастро предположил, что каннибализм был первым в человеческой истории способом выстраивания окружающего мира. Потом он был заменен мифами, сказками или научным «покорением природы». Прежде чем ориентироваться среди предметов, нужно было изобрести предмет, саму предметность. Каннибализм и был первой «наукой» человека, первым опредмечиванием мира, первым превращением разнообразия впечатлений в разнообразие предметов. С появлением каннибализма одна «темнота» – первичной неопределенности мироздания, – инструментом которой был человек, превратилась в другую «темноту», в которой мы знаем только объекты, а гиперобъекты не замечаем. И не так велика дистанция между каннибалом и современным человеком, загрязняющим и губящим природу.
«Темные» исследования уже не первобытного съеденного, а современного больного тела ведет нидерландская исследовательница Аннмари Мол[152], ученица Бруно Латура. Мол в своих работах сетует на то, что тело в больнице представляется объектом воздействия, что медицина выступает иногда почти как новый каннибал, поглощая тело пациента, подвергая его каким-то объективирующим воздействиям, не всегда считающимся с внутренними ресурсами организма.
Мол призывает резко социологизировать медицину: нужно учитывать, что такое пациент как участник общества, когда падают его силы при попадании в атмосферу больницы, как он сам выстраивает собственное тело как тело жертвы. Без этого не будет понятно, почему лечение часто идет медленнее ожидаемого. Вместе с Латуром и Ло Мол осуществила ряд исследований о том, как техника или новый метод диагностики меняет жизнь людей: например, как в Зимбабве появление насосов изменило не просто уклад повседневной жизни, но и сам способ функционирования экономики и функционирования знания[153]. Знание тем самым оказывается частью большой гиперсистемы, а не простым инструментом, позволяющим в ней разобраться.
Донна Харауэй. 2017
«Темный» феминизм представлен прежде всего трудами Донны Харауэй[154]. Харауэй чаще всего называют «киберфеминисткой», не расшифровывая, что это значит. Идея ее проста: слово «женщина» часто понимается натуралистически, объективно, в том числе и сами феминистки объективируют женщину, сводя ее к ряду функций, – просто вместо функции «вести хозяйство» включается функция «влиять на политику». Так конструктивные идеи феминисток оказываются слишком узкими, и злоупотребления мужчин здесь только возрастают. Поэтому феминистки должны мыслить не функциями, а в духе спекулятивного реализма, образуя невиданные симбиозы и с природой, и с техникой.
Киборг не имеет своей собственной сущности, в его качестве может выступать мультиварка или мобильный телефон как обслуживаемый человеком, а может – система государственного управления или система принятия экологических решений как включающая в себя особые социальные и риторические технологии, особое «программирование» происходящего и дальнейших решений. Поэтому как женщины подружились с другими угнетенными, им надо подружиться с киборгами. В отличие от мужчин, которые привыкли утверждать свою власть и видеть в киборгах только инструменты власти, могущественных «терминаторов», женщины смогут не навязывать киборгам видение их свойств, но понимать, где именно осуществляются программы справедливого сотрудничества, в котором ни у кого нет привилегий.
Ник Ланд – наверное, самый провокативный из «темных» философов[155]. В Англии он создал Группу исследований киберкультуры (ГИКК), которая поставила вопрос об «акселерации», о том, что человек не успевает контролировать не только компьютерные операции, но и те состояния материи, которые связаны с появлением компьютеров. Свою весьма пессимистическую теорию Ланд назвал «акселерационизмом» и «киберготикой»: от того, что мы вмешиваемся в мир, мир становится только страшнее и непознаваемее. Знание для Ланда – это не инструмент прояснения происходящего, но, наоборот, тот инструмент унификации вещей, который делает мир страшнее и непредсказуемее. Так, знание делает как бы копию, симулякр вещи, и в результате мы не знаем, имеем ли мы дело с вещью или симулякром – это и наводит на нас жуть.
В сочинениях Ланда темная философия окончательно стала темным просвещением. Если другие спекулятивные реалисты еще допускают, что наше знание вступает в дружественные симбиозы с вещами, гиперобъектами или социальными ситуациями, то Ланд не допускает никаких симбиозов. Есть только работающая механика вычислений и учета, что в природе, что в компьютере, и есть мы, подходящие к этим вычислениям и понимающие, что чаще мы становимся их жертвами, чем их друзьями. Но от отчаяния нас спасает одно: сознание того, что отчаяние – это столь же поверхностная реакция на происходящее, как и радость или оптимизм. Поэтому этой глупой реакцией ни в коем случае нельзя руководствоваться.
Самый интересный собеседник Ланда – иранский писатель Реза Негарестани. В своем романе «Циклонопедия»[156] Негарестани не просто изображает нефть содержанием современной экономики – это было бы банально. Для Негарестани нефть – это циклон, в котором слились интересы природы и интересы цивилизации. Такой циклон порождает противоречивую информацию, которая передается со сбоями, и в конце концов эта информация приводит к коллапсу и экономики, и природы. Негарестани призывает расширить понятие о симбиозе, включив в него любовь и жертву, благодаря чему можно воспринять информацию правильно, даже если ты не понимаешь до конца ни свойства информации, ни свойства предметов, о которых тебя информируют.
Проект темной теологии недавно обосновал русский ученый Андрей Шишков[157], опираясь на американского теолога Джона Капуто. Капуто, создатель «слабой теологии», прежде всего призвал отказаться от монархической фантазийной атрибутики Бога как императора, сидящего на троне, всемогущего и повелевающего всем вокруг. Такой образ годился, чтобы поразить воображение людей в эпоху монархий, но в современном мире он доверия не вызывает. Необходим другой образ Бога, без фантазии, но с состраданием: Бог как слабый, как жертва, как тот, кто с гонимыми и страдающими. Для слабой теологии Бог был в лагере истребления вместе с жертвами, был с последними нищими, а не с могущественными и сильными[158].
До Капуто сходные идеи высказал наш великий филолог Михаил Бахтин, анализируя романы Ф. М. Достоевского[159]: согласно Бахтину, Достоевский вместо всезнающего и всемогущего автора, который стоит над придуманными им героями, создал «полифонических» героев, каждый из которых всемогущ, вполне знает и содержание разума, и страсти другого. Раскольников всемогущ и ведет себя как бог, распоряжающийся другими людьми, при этом вполне понимая и тайные намерения других людей; Соня Мармеладова тоже всемогуща, раз смогла обратить Раскольникова от преступления к покаянию. Бог тогда оказывается рядом с этими всемогущими героями, но не над ними.
Темная теология не может сказать, кто именно угоден Богу, существует ли какая-то беспроигрышная стратегия праведности. Но она делает видимыми людей и другие субъекты, которых старая теология не замечала или замечала невольно, как юродивых. Слабые, психически странные, непохожие ни на кого люди – это и есть субъекты темной теологии. Эти люди наделены особой прозорливостью и внутри Церкви, поэтому и могут сказать, кто есть Бог: не перечисляя свойства, но действуя в соответствии с этими божественными свойствами.
Итак, «темные» науки наших дней – это необходимая часть осмысления прежних проблем нигилизма, гедонизма и философского отчаяния. Эти проблемы нам, привыкшим к бытовой «житейской мудрости», сначала казались вопросами и трудностями отдельных людей. Но сейчас мы видим, что они встроены в саму структуру мира. Скорее мы с нашей инерцией житейских представлений являемся проблемой для философии.
Темная философия будет привлекательна и дальше, потому что мы понимаем, что готовые представления, обычные клише не соответствуют развитию не только современной философии, но и современной науки. А значит, вперед, к эксперименту и к ответственности! Безответственный эксперимент подчиняется готовым клише и предрассудкам о человеческом поведении, и парадоксальным образом эксперимент «темной науки» всегда нравственно ответственнее.
Послесловие
Философию издавна называют как наукой наук, так и наукой правильной жизни. Как только философия приходит к рядовому читателю, она облекается в одежды наставницы, давая руководство к умеренной, здоровой и благополучной жизни, к существованию среди других людей. Такую философию принято именовать «житейской мудростью», имея в виду, что с годами любой человек становится мудрее, а книги помогают ускорить приобретение мудрости – лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих. Из этого исходят составители сборников афоризмов, адаптирующих философию к житейским привычкам. Конечно, это некоторое злоупотребление философией: если мы хотим, чтобы она оставалась наукой наук, надо, чтобы она видела изнанку жизни, а не только ее лицевую сторону.
Лучше всего, вероятно, содержание житейской мудрости в применении к себе самому обозначил А. Шопенгауэр, знаменитый, помимо научных трудов, и как автор «Афоризмов житейской мудрости»: «Моя философия не принесла мне никаких доходов, но избавила от многих трат». За много веков до Шопенгауэра Цицерон восхвалял философию сельской жизни: деревня, в отличие от города, учит умеренности, бережливости, вниманию к другому. В городе много и соблазнов, и примеров дурной растраты и скупости, и невнимания к другим людям, доходящего до жестокости, тогда как в деревне надо беречь себя, других и ресурсы; когда всего мало, ты не дойдешь в своих пороках до крайностей. Но заметим, что и Цицерон, и Шопенгауэр здесь выступают не как строгие философы, служители науки наук, но как гедонисты, искатели наслаждений, которые среди строгих заповедей разума находят прибежище для скромного и при этом манящего чувства.
Другая философия позволяет лучше понимать себя, увидеть те противоречия, которые есть в тебе самом. Скажем, всегда ли слово и дело можно без труда согласовать, или разрыв между словом и делом иногда непреодолим? Всегда ли фантазия бесплодна, или бывают фантазии, которые осуществляются, и нам на беду? И всегда ли мысли о будущем конструктивны, или бывает так, что мы планируем одно, но, не замечая этого, что-то иное разрушаем? Другая философия часто в провокационной форме показывает ловушки, которые нас поджидают даже в самых благонамеренных мыслях и поступках.
Конечно, читать других философов надо умеренно, чтобы не принимать их провокации и преувеличения за истину в последней инстанции. Именно поэтому в книге разговор о каждом философе мы построили в виде критического исследования – как стали возможны данные утверждения. Сначала мы смотрим, как вообще можно мыслить так, а не по-другому, после прослеживаем, к чему эта мысль ведет, и наконец, убеждаемся, что мы можем мыслить правильно, избегая прежних поспешных и ошибочных решений.
Далее, эта другая философия учит ответственности. Мы часто неосторожно используем слова, особенно «высокие»: легко говорим о любви, гордости, величии, значимости, ответственности. Нам начинает казаться, что сами по себе эти высокие и прекрасные слова произведут какое-то хорошее действие, начнут без нас сами работать и улучшать жизнь. Другая философия показывает, что даже у самых прекрасных слов есть изнанка, оборотная сторона, и они могут привести к результатам, противоположным задуманному.
Например, можно говорить «красота» и стать равнодушным к людям, или говорить «достижения», не уточняя, какой ценой они достигнуты. Гедонисты и декаденты показывают, как часто слова начинают вести себя непредсказуемо, сворачивают на дурной маршрут и ведут нас не туда, куда мы хотим. Поэтому после опыта другой философии мы начинаем употреблять слова ответственно и всякий раз с оговорками.
Наконец, другая философия показывает, как устроена сама наша культура. Нам очень трудно иногда разобраться, когда нами движет разум, а когда – чувства, когда мы сами совершаем выбор, а когда просто следуем укоренившимся в нас стереотипам. Необычные философы своими парадоксами и провокациями позволяют отделять одно от другого, дают увидеть, где мы действуем сами, а где через нас действует какая-то автоматизированная и не самая лучшая привычка, пусть даже замаскированная красивыми словами. Поэтому чтение странных философов – это если не необходимая, то существенная часть работы над собой.
Избранная библиография
Ароматы и запахи в культуре/Сост. О. Б. Вайнштейн. М.: Новое литературное обозрение, 2010. Т. 1. 616 с. Т. 2. 672 с.
Другие книги автора
Поделиться книгой: