Помоги проекту - поделись книгой:
Карась не обманул. Пройдя пару кварталов по душной, пыльной улице, они свернули в небольшой переулок и вышли к церкви — старинной, должно быть, еще до сопряжения построенной, с высокой колокольней и синими маковками куполов.
— Ты подожди пока тут, — сказал Карась, немного смутившись, когда они вошли в пахнувший воском и ладаном притвор. — Мне с отцом Никитой поговорить надо.
Он двинулся дальше, куда-то в сторону алтаря, а Герман остался возле дверей.
Он редко бывал в церкви. В детстве всегда ходил с родителями по праздникам, но после того, как мать умерла, а отец его вышел в отставку, такие походы прекратились. Кажется, сам отец, не веривший в Бога, считал такие походы только служебной необходимостью: нужно было, чтобы тебя на праздник видели в храме и начальство, и подчиненные. Так было заведено.
Герман и сам не был верующим, в его кругу это было нормально. Все сдавали в гимназии Закон Божий, и все по этому поводу отпускали шуточки, от которых батюшка-преподаватель за бы голову схватился. Впрочем, может и не схватился бы: он Карася Герман знал, что в семинарии будущие батюшки отпускали шуточки еще и поциничнее.
Он побродил, разглядывая тусклые иконы и вдыхая сладковатый свечной дым. Карась что-то задерживался, и Герман стал рассматривать убранство храма.
Над входом была фреска, изображавшая последние дни. Слева был изображен Душекрад: с ехидной улыбкой на алых губах он одной рукой срывал со страждущих, поднявших руки в мольбе людей оковы, а другой надевал на них новые. Это символизировало то, что Душекрад по преданию пообещает людям свободу, но будет она ложной.
Герман знал, что в Священном Писании такого персонажа не было — он появился благодаря тем откровениям, что были дарованы Его Величеству во времена Сопряжения. Можно сказать, что император написал свою версию Апокалипсиса, и именно она теперь считалась каноничной, хотя весте с тем всегда подчеркивалось, что Откровению Иоанна Богослова она ни в чем не противоречит, только уточняет туманные прозрения апостола.
Душекрад сперва будет долго жить среди людей, искушая их, обманывая, завлекая в свои сети, сея раздоры и питаясь их душами. А потом сбросит маску и встанет у престола Антихриста. Некоторые нынче думали, что пророчество о Душекраде на самом деле говорит о вампирах: вот уж кто питается людскими душами, да и в манипулировании им нет равных. Говорили даже, что под личиной какого-нибудь вампира он уже и явился. Н этой почве не раз возникали вампирские погромы, но власти, не желавшие новой войны со Шварцландом, эти погромы пресекали.
Наконец, явился Карась, шумно выдохнул, помотал головой, словно усталая лошадь.
— Тьфу, насилу втолковал ему, — проговорил он с досадой. — Я ему говорю, что перфорированные узы надо ритмичным пением лечить, а он говорит: отец мой не так делал. Не все ли равно, как его отец делал, когда тут наука? А, ладно. Ты чего сказать-то пришел?
— Слушай, Карась, а ты бывал в доме Трегубова? — спросил Герман.
— Пару раз, — Карась подозрительно прищурился. — Там квартира… неважно, чья. А что?
— Не ходи туда в ближайшее время. И вообще, я тебя просил повыяснять насчет этой штуки, но пока не надо, и вообще… не говори пока ни с кем из тамошних.
— Плохо все, да? — уточнил Карась спокойным тоном.
— Есть такое, — Герман кивнул и отвел глаза.
— Это из-за войны? — уточнил Карась.
— Какой еще войны?
— А что, у вас в управлении еще не знают? — Карась выпучил глаза. — Ну, дела! А такой войны, что ночью за городом напали на дачу, где отсиживались пятеро из «Черного предела». Те сперва думали, что жандармы, а потом приметили, что это последневольцы. По одному человеку ухлопали с каждой стороны, теперь война между ними, вот так. Последневольцы говорят, что «Черный предел» революцию предал и убивает своих товарищей. Те в ответ говорят, что видели, как девица из «Последней воли» спит с жандармом. Совсем черте что.
Герман покачал головой, делая вид, что он тут совершенно ни при чем.
— В общем, ты, Карась, в это все пока что не суйся, — Герман взял его за плечо, чтобы придать своим словам убедительности.
— Да ну их всех у свиньям! — Карась махнул рукой и смутился, осознав, что воскликнул чуть громче, чем следовало в храме. Службы сейчас не было, но какая-то старуха в черной вдовьей шали взглянула на него неодобрительно.
— Все у них там не слава богу, — зашептал Карась, оглянувшись в ее сторону. — Вот, эту штуку потеряли, твою. Знаешь, кстати, что говорят? Ты только не смейся. Говорят, жандармы ее себе забрали. А? Есть ведь в этом всем что-то забавное, да?
— А много кто про эту штуку знал? — спросил Герман. Его как-то совсем не забавляло, что он сделался объектом охоты еще и для нигилистов.
— Тех, кто про нее реально что-то знал, боюсь, всех убили, — вздохнул Карась. — Это было несколько человек из разных общин, самые уважаемые. Ходили слухи, что они испытывают нечто грандиозное, что перевернет мир. Один даже своим проболтался, что это вещь, которая даст крестьянам свободу, а нигилистам — силу. Многие были на взводе, готовились брать Зимний дворец. И вдруг — новость о гибели группы. Была паника, несколько человек застрелилось. Теперь никто не знает, что делать, все друг на друга окрысились, на этом фоне выходке последневольцев никто даже не удивился особо.
Герман покачал головой.
— Ты сам-то что делать собираешься? — спросил Карась. — Тебе нужно решить. Или отдать эту штуку…
— Нет, — ответил Герман. — Как я ее отдам? Кому? Ты сам говоришь, там все глотки друг другу вот-вот перегрызут. Нет, с этим подождем. Но если что, ты сможешь передать кому-то? Кому можно доверять?
— Я знаю одного человека… — проговорил Карась с сомнением. — Он, конечно, теперь от дел отошел… Но по крайней мере, уж он… ему можно, верить, да, он во зло эту вещь не использует.
Герман кивнул, и они медленно пошли к выходу.
— Красиво здесь… — проговорил невольно Герман.
— Угу, — по-барсучьи буркнул в ответ Карасев. — Я тоже иной раз, как зайду, думаю, а ну как Бог в самом деле есть, а? Вот ему, должно быть, весело глядеть на то, как мы тут копошимся. Или, наоборот, грустно? Это ведь как посмотреть…
Глава одиннадцатая, в которой в расследовании происходит неожиданный поворот
Рано утром десятого июня Герман шел на службу в безукоризненно сидящем лазоревом мундире, мысленно примерял уже на него погоны поручика и насвистывал какую-то недавно услышанную в кафе-шантане бойкую мелодию. Он чувствовал, как от груди к кончикам пальцев сбегают разряды радостного возбуждения. Сегодня должна была начаться операция по внедрению, которая, быть может, закончится триумфом и позволит ему выдвинуться.
Агент был готов, и Трезорцев рекомендовал его, как крайне опытного. Герману сегодня нужно было поговорить с ним, дать описание тех, на кого обратить особое внимание. Арестованный однорукий тоже дал интересные показания — оказалось, не просто так он выслеживал в пивной жандармов. Навел его некий, «бледный что твоя смерть» господин, и мазурик даже выдал место, где с этим господином надлежало потом встретиться. «Попадетесь вы нам, господин Фридрих,» — думал Герман, мысленно потирая руки: «Поговорим с вами тогда, и про клетку, и про все остальное».
У ворот, неподалеку от входа в свой корпус, он на секунду задержался, рассматривая припаркованный кем-то на другой стороне дороги, возле фешенебельной гостиницы «Элизиум», самолетный экипаж — настоящее чудо, которое не каждый день увидишь. Снабженная колесами и странным круглым крылом сверху, это повозка могла как ехать по дороге, так и летать по воздуху, приводимая в движение магической силой водителя. Во всей империи таких были считанные десятки, и не столько из-за дороговизны самой конструкции, сколько из-за ограниченного числа людей, готовых тратить магию на такие полеты.
Интересно, кто это прилетел в «Элизиум»? Кто-нибудь из великих князей? Или министр?
Возле экипажа стоял и заботливо протирал чистой тряпицей корпус человек в кожаной куртке с пышными усами, но он, конечно, был не хозяином. Экипаж собрал вокруг себя толпу галдящих мальчишек, а усатый хоть и смотрел на них добродушно, но подходить к машине близко не давал и трогать не разрешал.
Впрочем, Герман сразу же забыл об экипаже, едва вошел в кабинет Трезорцева. Хозяина там не было, зато в нем сидела, видимо, ожидая его, симпатичная дама лет двадцати пяти в синем жакете и такого же цвета узкой юбке. Волосы у нее были пепельные и волнистые, а фигура, обтянутая синей тканью, очерчивалась весьма волнующе. Что-то в ней было и помимо фигуры — аристократическая строгость, наверное.
При виде его дама лишь коротко кивнула и продолжила чтение какого-то циркуляра, который, судя по всему, взяла прямо со стола Трезорцева, ничуть не смущаясь тем, что там могут быть конфиденциальные сведения. Герман, хотел, было, сделать ей замечание, но сдержался. Все-таки, кого попало в управление не пустят. Может быть, это жена или дочь кого-нибудь из сотрудников? А то и из начальства? Ему очень захотелось выяснить, кто же она. Тут сыграло и то, что была она чудо как хороша, в особенности ее крупная грудь и пухлые губы, и в то же время взгляд серых глаз был холодный и цепкий. Очень волнующее сочетание.
— Мадам, я могу быть вам чем-нибудь… — начал он, слегка наклонившись к ней.
— Мадемуазель, — отрезала она, не отрываясь от циркуляра. Надо же, этакая хорошенькая — и не замужем.
— Оставьте эти скучные материи, мадемуазель, — развязно произнес он и попытался, потянув за верхний край бумажной стопки, вытащить ее из рук красавицы. — Если такой красивой девушке нечем себя развлечь в ожидании господина Трезорцева, я весь в вашем распоряжении. Вот, к примеру, вы читали последний сборник экстатистов? Там есть удивительные строки. Вот хотя бы это:
Он прочел еще несколько четверостиший и почти уж было дошел до момента, когда
— Что же вы? Продолжайте, — произнесла она с улыбкой, откинувшись на спинку стула и сложив бумаги на коленях. Герман же стал думать, как бы ему сменить тактику. Девушка, кажется, не легкомысленная. Вот, даже в циркуляре о повышении бдительности ее что-то заинтересовало. Может быть, впечатлится рассказами о его служебных подвигах?
— Впрочем, все эти глупости, может быть, вас не занимают, — произнес он и пододвинул поближе к ней второй стул. — Вы позволите присесть?
Она с аристократической небрежностью кивнула. Герман сел, положил ногу на ногу и начал рассказывать о том, как ему с риском для жизни удалось обнаружить логово опасных революционеров, выдумав при этом множество красочных подробностей, которые должны были представить его — ну и, так и быть, Трезорцева с Рождествиным тоже — в героическом свете, хотя действительности совершенно не соответствовали. И вот он уже почти дошел до момента, когда он один, вооруженный всего лишь револьвером, отбивался от четверых матерых бунтовщиков с винтовками, как вдруг дверь скрипнула и в кабинете появился Трезорцев, тоже в мундире, да еще и с орденом святого Иосафа в петлице. Орден этот был учрежден некогда специально для выслужившихся инородцев, штабс-отмистр его отчего-то стеснялся и обычно не носил.
Вошел он тоже как-то странно: только появившись из дверей, тут же вытянулся во фрунт. Девушка при его появлении тоже приподнялась со своего места и с достоинством кивнула ротмистру.
— С вашего позволения, явился передать дела, ваше высокоблагородие, — отчеканил Трезорцев, а Герман едва рот не открыл. В первую секунду он отчего-то подумал, что ротмистр отчитывается перед ним самим, но какое же он высокоблагородие? Затем решил, что тот обращается к кому-то еще, кого он до сих пор не замечал в комнате. И только после этого до Германа дошло самое очевидное объяснение поведению ротмистра. Он перевел взгляд на девушку и увидел, как она слегка улыбается, явно наслаждаясь его замешательством.
— А мы тут с вашим сотрудником болтаем, Христофор Викентьич, — произнесла она. — Вы, кстати, молодой человек, так ведь и не представились.
— Это корнет Брагинский, — поспешно произнес Трезорцев, все еще стоявший навытяжку. — Ценный сотрудник, сейчас занимается тем самым делом, о котором вы телеграфировали.
— Да, я уже имела удовольствие услышать занимательную историю о том, как он им занимается, — произнесла она, поморщившись. — Жаль, что эта история сильно расходится с вашим рапортом, но, может быть, это вы в рапорте что-то напутали?
Трезорцев слегка разинул рот и даже язык высунул от удивления. Герману же резко захотелось провалиться сквозь землю. Он снова вскочил со стула и тоже встал навытяжку.
— Позвольте же и мне представиться, — произнесла она, подойдя к столу Трезорцева и усевшись за него. — Майор Ермолова, Татьяна Владимировна. С сегодняшнего дня исполняю должность начальника отделения внешних воздействий в Департаменте контроля магии.
«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день,» — произнес Внутренний Дворецкий, и Герман ничего к этому не смог бы прибавить. Он так привык к мысли, что его начальник — Трезорцев, что совершенно забыл о том, что тот вообще-то лишь исполняющий обязанности, и что новый начальник отделения должен вскоре появиться. И уж конечно, ему бы и в голову не пришло, что женщина… да еще такая молодая…
Нет, фамилия, конечно, многое объясняет. После первой битвы при Маныче генерал Алексей Петрович Ермолов, командовавший артиллерией и лично не ушедший с батареи, на которую надвигался гигантский, размером с гору, щитомордень, получил княжеский титул, каковой по сей день носили и все его потомки. Стало быть, новая начальница — природная княжна.
Допускать до государственной службы дам и девиц титулованных родов стали еще десять лет назад, после выхода Высочайшего Манифеста о женской службе. Однако желающих было не так уж много. В основном, из захудалых родов, где юношей не уродилось, а терять вкусные места в госаппарате их главы не хотели. Вот и пошли отучившиеся на Высших женских курсах высокородные девицы: кто по судебной части, кто по финансовой, кто чиновницами особых поручений при губернаторах. Но чтобы в Корпусе жандармов…
Да и Ермоловы захудалым родом вовсе не были, наоборот, это был один из столпов империи, разветвленный род, особенно крепко державший бразды правления в армии. Не то что Вяземские, которые хоть и князья, а значит — допущены к высшей магии, но значение свое давно уж утратили.
Ермоловы — это вся артиллерия, важныеместа в интендантской службе, это Тверской губернатор, но, опять же, причем здесь жандармерия?
— Позволите доложить состояние дел? — почтительно осведомился ротмистр.
— Я уже в курсе ваших дел, — отрезала Ермолова. — И состояние ваших дел — отвратное. Дело о кабардинских оборотнях висит третий месяц, продвижения нет никакого.
— Но ведь разбежались все, ваше высокоблагородие, — развел руками Трезорцев. — Мы гнездо-то накрыли, было, да они утекли все, кроме одного. Теперь поди остальные давно на Кавказе, как их выкуришь оттуда? Мы запрос-то послали в Отдельный кавказский корпус, но вы сами знаете…
— Знаю, — жестко сказала начальница. — Следовало арестовывать сразу всех, не допуская до этого. Понятно, что на Кавказе их не сыщешь, но вы-то куда смотрели? Впрочем, это ладно еще. А что с алхимической лавкой в Никулине? До сих пор же мостовые исписаны: «Хочешь заработать на настоях, оставляй заявку в руинах усадьбы Нарышкиных». Вы бы хоть сами оставили!
— Оставляли, ваше высокоблагородие, — вздохнул ротмистр. — Поручик Никитин этим занимался, пытался внедриться, но вычислили его. Где-то утечка есть. Да и из Департамента охраны порядка предупредили нас, чтоб мы не особенно лезли туда и ненароком их агентуру там не рассекретили.
— Никитина ко мне, я с ним лично поговорю, — она побарабанила пальцами по столу, — и в охранку тоже наведаюсь. Посмотрим, что у них за агентура. Вы, небось, толком не узнали, а они, может быть, просто покрывают незаконную лабораторию. Жандармы покрывают! Это же неслыханный скандал, я им устрою… Впрочем, и это еще не все. А что с делом Вяземского?
— С делом Вяземского как раз есть существенные подвижки, — Трезорцев как будто даже немного просиял, вдохновленный тем, что может хоть что-то хорошее сообщить новому начальству. — Найден выход на конспиративную квартиру, которую посещают в том числе и члены «Черного предела». По оперативным сведениям, один из них, вампир неизвестного происхождения, является непосредственным убийцей князя. Мотивы пока неизвестны, однако местонахождение указанное персоны будет установлено в самое…
— И какие улики? — спросила Ермолова, скептически сузив глаза.
— Вот, корнет Брагинский может опознать голос данного субъекта, — произнес ротмистр. — Кроме того, его могут опознать известная нам представительница «Последней воли» — ее мы тоже скоро поймаем — и купец Пудовский, а также…
— Опознать в чем? — спросила майор, пристально уставившись на него. — Все эти люди видели, как он убил Вяземского, или что?
— Он участвовал в шантаже Пудовского, а кроме того…
— А вы расследуете убийство Вяземского или шантаж Пудовского? — спросила она, наклонившись к ротмистру еще ближе. — Христофор Викентьич, какого черта здесь вообще происходит⁈ Ловить шантажистов — дело сыскной полиции. Ловить бунтовщиков — дело охранки. Почему этим занимаетесь вы, тратите на это служебное время и ресурсы, хотя ни одного доказательства причастности этого деятеля к убийству князя нет? В Петербурге читали ваш отчет и очень недовольны ходом расследования. У князя есть влиятельные родственники, их очень раздражает то, что вы гоняетесь за призраками вместо того, чтобы…
— Осмелюсь доложить, — прервал ее, дипломатично кашлянув, Трезорцев, — но имеются оперативные соображения, указывающие на причастность именно этого вампира. Главное из них то, что вампиров в империи вообще не так уж много, и большинство из них сидит смирно, законов не нарушает, если и поймает какого мужика в лесу, то и того досуха не выпьет, отпустит восвояси. Здесь же преступление совершенно неслыханное, убит высший аристократ, и одновременно в его же бывшем имении занимается сомнительными делами еще один вампир. Совпадение? Не думаю. Тут прослеживается связь, у нас нет в разработке вампиров, на которых падало бы подозрение в большей мере, и поэтому…
— Да вы с ума сошли! — Ермолова уставилась на него так, словно он только что высморкался в занавеску. — Что значит, «нет в разработке вампиров»⁈ А вот это что тогда такое⁈
Она порылась в бумагах на столе, извлекла из дела один лист и красноречивым жестом бросила его на стол поверх прочих. Герман наклонился поближе и увидел, что это был отчет о допросе Рождествиным баронессы фон Аворакш.
— Вот же вампир, прямо у вас под носом! — победительно произнесла она.
— Как видите даже по отчету, эта версия прорабатывалась, — дипломатично произнес Трезорцев. — Однако вот как раз здесь-то никаких улик не нашли, а следовательно…
— А следовательно бросили искать! Восхитительно! — майор с саркастической улыбкой похлопала в ладоши. — А ведь стоило вам взять на себя труд проверить документы, что есть в деле… не хочу хвастаться, но я нашла кое-что прямо за это утро, пока вас дожидалась.
С этими словами она тем же небрежным жестом бросила на стол еще один листок. На сей раз это оказалась копия той записки, что нашли на столе у Вяземского: «12 маскарад предупредить».
— Знаете, о чем здесь написано? — спросила она.
— Мы предположили, что князь кого-то хотел предупредить на ближайшем своем маскараде. Да вот не успел.
— А вот и нет, — снисходительно улыбнулась она. — Двенадцатого июня… то есть, собственно, послезавтра, и в самом деле должен состояться маскарад. Вот только не у князя Вяземского, а в загородном имении баронессы фон Аворакш. И покойный очевидно кого-то хотел предупредить об опасности, которая на этом маскараде может ожидать. Вот только в планы устроительницы маскарада не входило, чтобы он кого-то предупредил. И она позаботилась о том, чтобы князь этого не сделал. Вот только бумаги на его столе хорошенько не проверила, и благодаря этой небрежности вам в руки попала ценнейшая улика, которую вы, впрочем, не сумели должным образом интерпретировать.
На Трезорцева было жалко смотреть — он стоял словно оплеванный. Герман и сам чувствовал себя не в своей тарелке — настолько лихо новое начальство взяло быка за рога.
— Но позвольте… — Трезорцев едва поспевал за ходом ее мысли. — Соображение прекрасное, но что же делать? Явиться с полицией и отменить маскарад, чтобы порушить этой вампирше планы?
— Ни в коем случае! — всплеснула руками Ермолова. — Все дело погубите! Нет, здесь надо действовать тоньше. И я даже знаю — как. Прямо сейчас отправлюсь по своим знакомым и добуду у кого ни есть приглашение. Как буду выманивать — это уж мое дело. Но, конечно, целую ораву ваших жандармов я с собой взять не смогу. Максимум, на что можно рассчитывать, что смогу урвать приглашение на две персоны. Таким образом, мне нужен симпатичный сопровождающий, чтобы я могла сойти за скучающую графиню, а он — за моего мужа… или не мужа… вот хоть бы этот ваш эльф. Как его? Рождествин? Вполне подойдет.
У Германа даже кулаки сжались от того, что он стоит у нее перед глазами, а она «симпатичным сопровождающим» назначает Рождествина.
— Поручика никак невозможно, — пришел ему неожиданно на выручку Трезорцев. — Допрашивал баронессу, и лично с ней знаком, стало быть. Ну как она узнает жандарма, что к ней приходил? Скандал выйдет.
— В маске, пожалуй, и не узнает… — задумчиво произнесла Ермолова. — Хотя уши… да, пожалуй, это рискованно.
— Я к вашим услугам, — не выдержал Герман.
— Вы? — майор смерила его оценивающим взглядом. — Ну, что ж, вы тоже сойдете. Необходимо будет одеться подобающим образом. Вероятно, потребуется фрак. У вас имеется?
— Не извольте беспокоиться, — Герман светски поклонился.
— Ну и прекрасно, — княжна еще раз смерила его взглядом и покачала головой.
— Однако как же быть с «Черным пределом»? — спросил Трезорцев. — Операция по внедрению намечена на сегодня. Неужто все отменять?
— Я вам уже говорила — ловля революционеров не в компетенции нашего департамента. Я сегодня же передам все сведения в охранку, пусть они этим делом и занимаются, а нас известят о результатах. Заодно выясню насчет лаборатории. Завтра же мы с вами, корнет, отправимся добывать приглашение, а затем — готовиться. Маскарадные костюмы нужны непременно, и разумеется — дорогие. Надеюсь, у вас в Москве имеется приличная лавка?
Это «у вас в Москве» было произнесено таким тоном, что Герману, который и сам хотел бы со временем обосноваться в Петербурге, все-таки, стало за родной город обидно.
— Разумеется, есть, — ответил он с достоинством. — Буду чрезвычайно рад составить вам компанию.
Поделиться книгой: