Лазоревый мундиръ: Душекрад

— И запомните, мы туда не развлекаться едем, — строго сказала майор. — Смотреть необходимо будет в оба, не зевать. Мы не знаем, как именно эта бестия собирается нанести удар, а главное — кому она его нанесет. Каждый гость в опасности, а их, быть может, будет много. Впрочем, я вас еще отдельно проинструктирую.

Она вздохнула.

— Эх, мне бы сейчас хоть кого-то из моих петербургских сотрудников. Но некогда уж их выписывать, все на заданиях. Что ж, будем работать с тем, что есть.

Глава двенадцатая, в которой совершается преображение

Весь следующий день Герман, перешедший в распоряжение майора Ермоловой, провел, сопровождая ее в разъездах по Москве. Начали с того, что поехали на служебной пролетке в Старопанский переулок, где в собственном доме проживала графиня Урусова. Как сообщила по дороге Ермолова, та была ее подругой еще в пансионе мадам Шато, и до сих пор они состояли в переписке.

Урусова — пышная красавица с медной волной рыжих волос — приняла их в изящно отделанной гостиной. С Ермоловой она обнялась, назвала ее «шер Тани», а на Германа уставилась с лукавым любопытством.

— Твой кавалер? — спросила она, улыбнувшись уголками рта и разглядывая Германа с таким выражением, с каким опытный барышник смотрит в зубы лошади. — Хорош, нечего сказать. У тебя, кажется, появился вкус на мужчин, а то в прошлом-то ты этакой скромняшкой была — я боялась, что ты старой девой так и останешься. Даже жалела тебя.

— Перестань, — Ермолова поморщилась, на щеках у нее появился румянец, делавший ее лицо удивительно милым. — Что за выражения? Герман Сергеевич — мой подчиненный. Бог весть, что он о тебе подумает.

— Подчиненный? — Урусова переспросила таким тоном, словно ей сказали, что Герман — крепостной кучер. — Ну, с подчиненным, конечно, неинтересно. Фи.

С этой минуты она, кажется, о Германе совершенно забыла и адресовалась к нему лишь пару раз, исключительно из светской учтивости. Германа это слегка задевало, и он отвечал на ее вопросы светски холодно, и больше уделял внимание убранству гостиной. Был за ним такой грешок — любил он бывать в настоящих, бонтонных аристократических домах и разглядывать, как там все устроено. Не то, чтоб завидовал, а скорее интересовался и примечал. Авось, пригодится когда и для собственно обустройства.

Дом Урусовых был отделан шикарно, но как будто слегка чересчур. Яркие обои, вышитые китайскими иероглифами шелковые покрывала, розовая обивка диванов и обрызганные духами бумажные цветы — все это выдавало то обстоятельство, что отделкой дома занималась исключительно дама, кажется, с мужем совершенно не советуясь.

Пока они шли по устланному цветастым ковром коридору, Герман услышал птичье пение и заметил сидящих на золоченых карнизах чижей и зябликов, в воздухе же то и дело пролетали от окна к стене и обратно крупные яркие бабочки. Он попытался поймать одну — желтую с черными узорчатыми прожилками на крыльях — но рука прошла сквозь нее. Иллюзия — и очень качественная. Если графиня могла тратить магическую силу на такую ерунду, значит, дела ее, видимо, шли прекрасно.

Дамы поболтали еще минут пятнадцать, припоминая своих одноклассниц, кто из них в какого учителя был влюблен и за кого в итоге вышел замуж. Наконец, Ермолова решила перейти к сути.

— Я, кстати, к тебе, Надин, по делу, — сказала она.

— Да разве же ты не по делу к старой подруге зайдешь, — томно вздохнула Урусова. — Ну, давай, что у тебя там за жандармское дело? Верно, скука какая-нибудь.

— Нет, не скука, — Ермолова улыбнулась. — Скажи, ты ведь вечно приглашена на все балы да праздники. Нет ли у тебя приглашения и на маскарад к баронессе фон Аворакш?

— О, мон шери, конечно же, есть, на две персоны! Однако мне странно, что ты спрашиваешь. Никогда не замечала за тобой охоты к маскарадам, да еще к таким, как у баронессы.

— Не уступишь ли? — спросила Ермолова. — Мне как раз на две персоны было бы кстати. А после мы с тобой сочтемся.

— Неужели с господином Брагинским желаешь отправиться? — графиня скосила лукавый взгляд на Германа.

— Чем же я недостоин сопровождать ее светлость на маскарад? — произнес он, вроде бы, почтительно, но с легким вызовом в голосе.

— Да вы, молодой человек, всем хороши, — произнесла Урусова с легкой иронией. — Наоборот, пожалуй, рискованно вас в такое общество отправлять. Того и гляди, испортят вас там.

Она хохотнула под слегка неодобрительным взглядом княжны.

— Что же насчет приглашения? — спросила та.

— Да ведь оно именное… впрочем, я, конечно, могу написать к баронессе записочку, чтобы тебя за меня пустили. Обычно лично не приглашенных туда не пускают, это действо для особого круга… но мне она в такой малости не откажет, да и имя княжны Ермоловой что-нибудь да значит для нее.

— Нет, ты только, пожалуйста, моего имени не пиши! — торопливо проговорила Ермолова. — Я ведь по своему делу, мне там под своим именем лучше не фигурировать. Чего доброго, и слухи какие пойдут… Может быть, у тебя есть какие-нибудь знакомые, за которых нас можно было б выдать?

— Найдутся… вот, к примеру, Рюмина… помнишь, Рюмку, которая все романы под одеялом читала? Она сейчас вторично замуж вышла да в круиз по Великой реке поехала, видами миров наслаждаться. Выдадим тебя за нее, вы и так-то похожи слегка, а тебя в Москве почитай никто и не знает, да и в маске будешь… Мне другое интересно, как же ты решилась на маскарад отправиться, да еще к Аворакш? Какие это могут быть там дела?

— Дела — государственные, — Ермолова улыбнулась мягко, но давая понять, что распространяться не будет.

— Да ты знаешь, кто там бывает? И что там делают?

— Известно, кто бывает в маскарадах — бездельники, вот вроде тебя, — она усмехнулась, и ее подруга тоже, кажется, не обиделась на такую характеристику. — И что они там делают тоже не бог весть какой секрет: флиртуют, сплетничают, интригуют.

В ответ на это Урусова улыбнулась как-то странно и ничего не сказала.

— Ну, ладно, — произнесла она после паузы. — Будешь ты у нас графиня Рюмина. Сейчас записку напишу. Баронессе мой поклон. Только учти — туда в чем попало являться нельзя. Могут не пустить, хоть бы даже и графиню. Аворакш, она знаешь какая? Одно слово — вампирша.

— Как же одеться?

— Ну, во-первых, нужно тему соблюсти. В этот раз тема — Древний Рим. Ну, сенаторы, легионеры, гетеры, конечно же. Обещает быть очень красиво — баронесса какую-то настоящую мистерию готовит.

— Древний Рим? — переспросил Герман. — У меня дома найдется отличная белая простыня, а лавровый лист для венка купить недорого.

Урусова рассмеялась.

— А вы ничего, молодой человек, — сказала она, подмигнув ему. — Из вас толк, пожалуй, выйдет. Но белой простыни, конечно, будет недостаточно. Туда является не абы кто, и наряды у всех будут соответствующие, роскошные.

— Где же взять? — осведомилась Ермолова. — Боюсь, в моем гардеробе ничего древнеримского не сыщется…

— О, сущие пустяки! — махнула рукой графиня. Я тебе сейчас дам записочку к мсье Фуже… Сшить он, конечно, тебе уж ничего не успеет, за один-то день. Но из готового платья кое-что тебе подберет. Он — настоящий волшебник. Ну, не в смысле настоящей магии, конечно, а в своем портняжном деле. Выйдешь от него настоящей Клеопатрой, верь моему слову. Однако, все же, как ты на этакое решилась?

Она снова улыбнулась своей лукавой улыбкой.

— Служба есть служба, — ответила Ермолова.

— Погубит тебя твоя служба рано или поздно, — сказала графиня, томно откинувшись на спинку софы. — А вы ее сторонитесь, молодой человек. Она из усердия к этой своей службе черте что вытворить может. Она и в пансионе главной заучкой была, однажды на экзамене по географии прямо за столом уснула, потому что до того три ночи не спала, все готовилась. То-то смеху было!

* * *

Мсье Фуже оказался вертлявым толстым господином с удивительно длинными тараканьими усами, которые, казалось, жили какой-то собственной жизнью: то топорщились, то принимались шевелиться вразнобой. Он выкатился из-за занавеса в общую залу, едва приказчик доложил, что приехали господа с запиской от графини Урусовой, тут же рассыпался в комплиментах майору, потряс руку Германа, взглянув на него каким-то сальным взглядом и с поклоном принял от Ермоловой записку.

— Для маскарада у баронессы? — Фуже улыбнулся с легкой хитрецой. — О, ни слова больше, мадемуазель! Как здоровье госпожи Урусовой? Давно, ох, давно она не была у меня, я даже переживаю за нее, верите ли, иной раз даже трудно глаз сомкнуть. Я слышал, у нее приключился какой-то пердюмонокль с мужем, его сиятельством?

— Это не тема для беседы, — холодно осадила его Ермолова. Герману она по дороге вкратце рассказала, что Урусова действительно с мужем в ссоре, так как тот ее образом жизни крайне недоволен. Сам-то он командует дивизией в Барканских шахтах, а она тут по сомнительным маскарадам ходит и вообще прожигает жизнь. Теперь он порадовался тому, что она, кажется, ставит его хотя бы выше, чем портного. Впрочем, может быть, она просто посчитала, что Герману это будет нужно знать для пользы дела.

— Конечно, конечно, — Фуже сделал вид, что реприманд его нисколько не обидел. — Значит, для маскарада… о, Боже, если бы вы заехали хотя бы днем раньше, я подобрал бы вам чудесную пурпарную мантию, вы были бы истинной императрицей, но представьте себе: буквально вчера явилась баронесса Альтдорф и забрала эту восхитительную вещь! Что же мне предложить вам?.. Позвольте, дайте минутку подумать… Как вам понравится вот это…

Он исчез в подсобном помещении, о чем-то там попререкался с приказчиком, а затем явился и вынес алую тунику с кружевами по подолу. Уж на что Герман был ценителем женской красоты и врагом пуританской стыдливости, но даже на его взгляд туника была, пожалуй, коротковата. Что уж говорить про Ермолову — она явно была шокирована. Вне всякого сомнения, ночная рубашка, в которой она ложилась спать, не будучи никем видимой, была все равно существенно длиннее.

— Вы… предполагаете, что я это надену? — спросила она. — На светский вечер?

— Но это не просто светский вечер, мадемуазель! — наставительно произнес Фуже, который, кажется, в свою очередь был поражен реакцией покупательницы. — Это маскарад у баронессы фон Аворакш! Это совершенно особенный вечер, который вы не забудете никогда в своей жизни! И наряд для него должен быть особенным! Поверьте мне, человеку, который имел счастье услужить многим посетителям этих вечеров. Между нами говоря: даже великим князьям и княгиням. Одним словом, поверьте слову мэтра Фуже: этот наряд именно там никого не шокирует, а напротив, вы с вашими восхитительными формами имеете возможность стать там буквально королевой вечера! И эта туника сделает вас ею! Вы будете Венерой, истинной Венерой, мадемуазель!

— Я не имею намерения становиться королевой вечера, — Ермолова помотала головой, нервно сглотнув. — А тем более — Венерой. Наоборот, мне бы хотелось выглядеть несколько более… незаметно. Раз уж на то пошло, может быть, лучше не Венерой, а Дианой?

— О, я понимаю, мадемуазель ведь посещает это место впервые, верно? — он закивал китайским болванчиком. — Понимаю, понимаю, не желаете привлекать внимание. Сперва осмотреться, войти, так сказать, во вкус. Я совершенно вас понял. У меня есть кое-что специально для вас.

Он исчез снова, а несколько минут спустя вынес черную тунику с золотым поясом. Выглядела она в самом деле немного скромнее первой, однако длиннее была едва ли на пару вершков. Майор приложила ее и обнаружила, что та доходит ей едва ли до середины бедра.

— Но позвольте… нельзя ли что-то несколько… более похожее на современное платье? — произнесла она почти умоляющим тоном.

Фуже в ответ только руками развел.

— Увы, мадемуазель, если вы наденете нечто более закрытое, то именно в этом-то случае и привлечете всеобщее внимание. Вы же понимаете — маскарад у ее высокородия — это нечто совершенно особенное. Там все дамы будут одеты именно так.

— Что же… ладно… — покраснев, майор взяла тунику и взвесила ее в руках.

— Вы можете пройти вон туда и примерить, — произнес Фуже, сладко причмокнув губами. — Уверяю вас, вы сами останетесь в полном восхищении. Она вам чудесно пойдет!

— Но позвольте, пардоне муа… — произнесла она с той нерешительностью, с которой больной говорит с врачом о непристойной болезни. — Вам не кажется, что даже эта туника несколько коротковата для того, чтобы под нее можно было надеть нижнюю юбку… или панталоны…

— О, мадемуазель, вы меня обижаете! — Фуже всплеснул руками. — Разумеется, подобные детали… хотя я вполне понимаю их необходимость… однако же, они совершенно разрушат образ, совершенно! Вы же не хотите, чтобы посетители этого вечера шептались за вашей спиной? Нет, ничего такого под туникой, конечно, же быть не должно! Венере чужды подобные условности, и Диане, пожалуй, тоже.

Ермолова тяжело вздохнула.

— Хорошо, — произнесла она через силу. — Пришлите счет ко мне. И в отношении костюма молодого человека — тоже.

Она продиктовала адрес, а Фуже понимающе закивал и покосился на Германа. Тому сделалось неприятно при мысли о том, за кого Фуже его принял, но приходилось терпеть, раз уж ввязался в подобную историю.

— А мы ведь про вас совсем и забыли, молодой человек! — сказал он, бросив карандаш с блокнотом на прилавок. — Что для вас, то у меня для вас есть чудесный образ, просто чудесный! Как раз для молодого красавца, вы произведете истинный фурор!

Он снова исчез, словно фокусник за кулисами, и появился оттуда с костюмом, на фоне которого даже красная туника, предложенная Ермоловой, не казалась чем-то из ряда вон.

«Костюм» представлял собой нечто вроде кожаной юбки с портупеей через плечо и бутафорским наплечником, выкрашенным под медь. Вдоль портупеи была протянута тонкая серебряная цепочка, кажется, совсем неуместная.

— Простите? — Герман вопросительно взглянул на Фуже. Он не вполне понимал даже, как такое надеть.

— Блистательная идея! — воскликнул тот, пошевелив усами. — Вы будете гладиатором-ретиарием! Едва я увидел вас, ваш мужественный стан, я понял, что это костюм именно для вас, мон шер! Одну минуту, я принесу вам трезубец и рыболовную сеть — для завершения образа.

— Вы предполагаете, что мне следует это надеть на голое тело? — уточнил Герман, хотя ответ и так прекрасно знал.

— Несомненно, несомненно! — всплеснул руками Фуже. — Не сомневаюсь, что у вас мускулатура истинного гладиатора, и впечатление на дам в ходе вечера вы произведете самое благоприятное! Может статься, что и не только на дам!

Он подмигнул и снова исчез, а Герман поднял странную кожаную конструкцию, попытался к ней мысленно как-то привыкнуть, спросил, что думает Внутренний Дворецкий.

— Это, барин, полный п… как тот магазинщик сказал? Пердюмонокль? Вот он самый и есть, — растерянно произнес Внутренний Дворецкий.

Герман, мысленно согласившись с ним, покачал головой и взглянул на начальницу просительно.

— Нет, серьезно?.. — спросил он шепотом.

— Брагинский, не возражайте, — прошептала она в ответ и в свою очередь приподняла двумя пальцами тунику. — Думаете, мне очень нравится идея появиться в обществе вот в этом? Но дело есть дело. Не забывайте, на маскараде может произойти трагедия, и мы единственные, кто может ее предотвратить.

— А вам, кстати, очень пойдет, — произнес Герман, невольно представив себе начальницу в этом наряде. Она, впрочем, наградила его за комплемент таким взглядом, что он решил эту тему не развивать во избежание перевода на Чукотку.

— Вот и недостающие детали! — воскликнул мсье Фуже, выкатившись из-за занавески и едва не разорвав ее трезубцем, который и в самом деле притащил с собой. — Обращайтесь с ним аккуратно, молодой человек, он в самом деле островат для бутафорского. Хотелось бы увидеть вас в образах, господа! Это награда для мастера — знать наверняка, что наряд в полной мере подошел! В особенности, конечно, вас, молодой человек, ведь здесь образ должен быть просто божественный!

Он одарил Германа улыбкой, от которой тот слегка поежился.

— Мы в полной мере доверяем вашему глазомеру, мсье Фуже, — вмешалась Ермолова. — Ни секунды не сомневаюсь, что вы подобрали наряды по размеру, а примеркой я предпочту заняться у себя дома.

— Жаль, очень жаль, — вздохнул Фуже и кончики его усов как будто слегка поникли. — Ну, что же, желаю вам восхитительно провести время на маскараде. Мой поклон госпоже Урусовой, надеюсь, ее семейные неурядицы счастливо разрешаться. Ну, и тысяча моих поклонов баронессе, конечно же!

Глава тринадцатая, в которой Герман производит фурор

Карета заехала за Германом ровно в девять вечера, когда поздние июньские сумерки еще только начинали опускаться на город. Он сбежал по лестнице, хоронясь, словно вор, и изо всех сил стараясь не попасться на глаза Матрене, потому что если бы она увидела его в подобном виде, то разговоров достало бы на целый год. Пожалуй, он произвел бы фурор прямо здесь, не дожидаясь прибытия на маскарад, и даже затмив в воображении кухарки давешнюю историю с Верой Сосновской. На следующий день вся улица знала бы, что студент Брагинский сошел с ума, вообразил себя чертом и бегал по дому голышом с вилами в руках. Стоит ли говорить, что римскую историю Матрена не изучала?

Однако же кухарка в этот час была чем-то занята, и Герману удалось проскочить незамеченным. На крыльцо он тоже вышел только после того, как убедился, что не станет посмешищем для всей улицы, а затем быстро юркнул в приоткрытую дверцу кареты.

Там его уже ждала майор Ермолова, облаченная в черно-золотую тунику с волосами, взбитыми в локоны и уложенными в сложную высокую прическу, напоминающую кокошник. Подол туники не доходил ей и до колен, и она постоянно норовила потянуть его ниже. Сидеть напротив Германа в таком положении ей явно было неловко, но она старалась не подавать виду.

— Мы должны успеть к самому началу, к съезду гостей, — сообщила она. — Вот карта поместья, мне удалось достать, ознакомьтесь. Во время маскарада мы будем перемещаться по парку, кланяться, вести непринужденные разговоры с гостями. Присматривайтесь — не ведет ли кто-то себя подозрительно, нет ли у кого оружия. Оно может быть замаскировано под бутафорское — будьте внимательнее. Сразу же сообщайте мне, если приметите что-то, я же буду держать в курсе вас. Нам лучше не разлучаться — по крайней мере, надолго. Вероятно, будут подавать спиртное — не пейте много. Можно взять бокал шампанского и тянуть его по возможности дольше.

Далее она стала показывать, какие сигналы подавать в случае необходимости. Вот этот жест значит «предельное внимание», вот этот — «необходимо срочно поговорить», этот — «приготовиться к схватке», и так далее. Все их надлежало запомнить, и Ермолова не успокоилась, пока Герман не повторил их все по несколько раз.

К тому моменту, как карета остановилась, Герман успел устать от ее инструкций, но едва открылась дверца, как все они едва не вылетели у него из головы. Уже стемнело, и перед ним была аллея, освещенная факелами, некоторые из которых горели в руках у мраморных статуй или лакеев, наряженных полуголыми античными рабами. Прямо в воздухе между кронами деревьев то и дело проплывали глиняные плошки с разноцветным пламенем: зеленым, синим, пурпурным.

Людей было немного, но одеты все были экстравагантнее некуда. Дамы щеголяли в туниках, из которых надетая на майоре была в самом деле одной из самых скромных. Одна же, изображавшая рабыню-варварку, и вовсе была одета лишь в набедренную повязку и какой-то лоскут, с трудом прикрывающий крупную грудь.

Из мужчин некоторые, особенно те, кто постарше, были облачены в разноцветные тоги, оставлявшие, однако, открытыми ноги в сандалиях, что тоже было отчасти скандально. Но вот один молодой человек, немного постарше Германа, изображал сатира: пристроил длинную козлиную бородку, торчащие уши, но главное — каким-то образом, совершенно преобразил свои ноги в козлиные. Была ли это магия или просто искусно сшитый костюм, понять было трудно, но дамы, кажется, проявляли к козлоногому недвусмысленное внимание.

— Пойдемте, нечего глазеть, — шепнула Ермолова и взяла своего провожатого под руку.

Подскочившему дворецкому — наряженному кем-то вроде египетского евнуха — она церемонным жестом протянула записку Урусовой вместе с ее приглашением. Тот прочел, бросил на гостей оценивающий взгляд, ничего подозрительного, видимо, в них не обнаружил и сделал приглашающий жест.

Но едва они двинулись под руку дальше, как тот же дворецкий подскочил и погрозил им толстым, похожим на сосиску пальцем.

— Ни-ни-ни! — проговорил он. — Второе главное правило, разве вам не сообщили? Пришедшие вместе развлекаются по отдельности. Оставьте вашего кавалера, мадам. Он будет в надежных руках, несомненно.

Евнух хихикнул тонким голоском. Герману ужасно хотелось спросить, что же тогда за первое главное правило, а главное, сколько их всего, но он не стал. С Ермоловой они решили по возможности вести себя, как ни в чем не бывало.

Доселе Герману доводилось бывать лишь на публичных маскарадах, даваемых в Нескучном саду по случаю праздников, куда каждый мог явиться по трехрублевому билету. Но то, что происходило здесь, отличалось от них в той же мере, в какой торжественный обед у предводителя дворянства по случаю государева тезоименитства отличается от трапезы в трактире.

От здешней роскоши кружилась голова, и непонятно было, куда смотреть: не то на летающие плошки с пламенем, не то на вальяжно плавающих в мелком пруду разноцветных рыб, не то на низкие столы, изысканно сервированные чашами с вином и закусками, не то на вышколенных слуг, снующих тут и там, и в то же время умудряющихся оставаться почти что невидимками.

Но умом Герман понимал: больше всего внимания следует уделять гостям. Где-то там, среди них притаилась опасность. Не явится ли сюда под чужим именем его старая знакомая, Надя? Или, быть может, ее хахаль-вампир, которого он видал только со спины? Или, все-таки, майор права, и настоящая опасность исходит не от гостей, а от хозяйки?

— Первый раз здесь, молодой человек? — услышал он возле своего уха низкий мужской голос с покровительственной интонацией.

Герман обернулся и увидел высокого дородного мужчину с сединой в волосах, одетого римским сенатором, в тоге и со свитком в руке. Герман неуверенно кивнул ему.