Лазоревый мундиръ: Душекрад

— Но почему же? — Герман с опаской взглянул на черную дымку, окутавшую стены. — Вы сказали, что если коснуться стен… но мы ведь можем их не касаться, верно? Можем сидеть здесь сколь угодно долго, потом нас хватятся, вытащат отсюда…

— Вы не поняли… — он с горечью в голосе покачала головой. — Там снаружи сейчас время почти остановилось. Никто нас не хватится — по нашим ощущениям — еще много дней. Но мы не проживем так долго — стены клетки будут сжиматься, сжиматься… Еще несколько часов, и нам едва будет хватать места, чтобы стоять, прижавшись друг к другу. А потом и этого не станет, и тогда… я предстану перед престолом Узорешителя, а вы… не знаю. Должно быть, просто сдохнете.

Герман почувствовал, как его начинает бить дрожь, однако сделал над собой усилие. Нечего поддаваться панике. Включай голову, Брагинский!

Попробовал спросить совета у Внутреннего Дворецкого, но тот только бормотал нечто невнятное — похоже, молился. Сам Герман молиться не любил: чего бог дать не хочет, того у него не выпросишь. Однако теперь иного выхода, кажется, не просматривалось. Надю же снова стали сотрясать приступы рыдания. И вот она-то, кажется, шепотом молилась.

Германа поразила ирония происходящего, над которой он раньше как-то не задумывался. Он читал, что в далеком прошлом революционеры были сплошь безбожниками. Их и теперь так называли, говорили, что поклоняются они Сатане и Душекраду, однако же выходило так, что они-то сами в Бога верят, в то время как среди попов было множество таких, как Карась, которые просто делали свою работу, питали духовные узы и вполне обходились при этом без Бога.

Герман сел рядом с Надей на пол, подобрал с него свалившееся с конторки стальное перо, повертел в руках. При других обстоятельствах он, пожалуй, расспросил бы ее побольше о том, во что они верят. До этого из тех, кто близко связан с подпольем, он знал лишь Карася, да и тот сам-то не верил ни во что, и к вере относился философски. Однако Герман почувствовал, что сильнее его сейчас интересует другой вопрос.

— Кто он такой, это Фридрих? — спросил он.

— Он… вы не поймете, — она всхлипнула.

— Он настоящий мужчина, вот что. Сильный и холодный, который берет все, что пожелает. Для которого нет ничего невозможного. Едва я впервые увидела его там, в доме Трегубова, я поняла, что… что он может распоряжаться и жизнью моей, и всем…

— Он вашей жизнью и распорядился, — буркнул Герман, но был удостоен лишь презрительного взгляда, после чего Надя снова уронила заплаканное лицо на руки.

— Погодите, — сказала вдруг она, подняв голову. — Вы же наверняка… дворянин? Разве нет?

Он кивнул.

— Так примените магию! Это должно сработать! Даже у мелких помещиков есть защитная магия! Хотя бы немного!

— У меня нет, — он развел руками. — Я беспоместный.

Она в ответ снова уронила голову на руки и разрыдалась пуще прежнего, а Герману вдруг до боли стало ее жалко, так что он даже забыл на секунду о том, что и сам здесь погибает.

— Не бойся, — прошептал он ей в раскрасневшееся ушко, опустившись рядом на колени, — Ничего не бойся, я рядом.

— Да боже мой… — пролепетала она, — даже сдохнуть и то довелось рядом с жандармом…

И тут он четко осознал, чего именно хочет сейчас сильнее всего. Это желание его самого, пожалуй, удивило и даже испугало, хотя и было, если вдуматься, совершенно естественным. Он не знал, сколько еще будет жить. Знал, что, вероятно, недолго. А она была так близко… пусть и не бог весть какая красавица, но теплая, живая, полная чувств… не желающая умирать, как и он сам… Он и сам поначалу не заметил, как его пальцы сперва легли на ее щеку, затем скользнули по ней вниз, провели по шее, коснулись груди…

На удивление она его не оттолкнула, только вздрогнула поначалу. Не прошло и пары минут, как он уже расстегивал ее платье — опять эти чертовы неудобные застежки! — а она лишь расслабилась в его руках безвольной куклой, и только прикосновения к самым чувствительным местам заставляли ее издавать не то всхлип, не то сдавленный стон.

В прошлом Герман не раз слышал молодецкие рассказы кого-нибудь из студентов о том, что он делал это «словно в последний раз», и всегда считал это просто дурацкой расхожей метафорой. Теперь же он понял, что это значит на самом деле…

Время точно в самом деле застыло, превратилось в черную патоку, в которой тонули два их тела, слившихся воедино на грязном полу. Желание его было непереносимо острым, и Наде, кажется, тоже передалось это чувство. Поначалу сдержанная, словно безжизненная, она постепенно тоже начала входить во вкус, оглашая комнату криками, которых никто не слышал, потому что звучали они в пустоте, в нигде. Он не знал, сколько это продолжалось. Долго. Стены комнаты успели сжаться, оставив от нее лишь половину площади, так что нельзя было даже раскинуть руки в стороны.

Это было сладко. Слаще, чем любой из подобных моментов, которых в его жизни было немало. Это было горько. Чудовищно горько, словно глоток хинной воды.

Когда все закончилось, она сидела на полу, сперва попыталась прикрыть наготу валявшимся здесь же платьем, потом осознала всю бессмысленность этого, странно усмехнулась и просто опустила глаза. Герман же испытывал очень странное чувство. Ему было хорошо, и в то же время мысль о том, что этого в его жизни больше не будет, что в ней вообще ничего больше не будет, сверлила его голову, словно бур.

С досады он пнул лежащий на полу скомканный сюртук и услышал, как что-то металлически стукнуло. Это ударился о пол «револьвер», о котором Герман уже и забыл. Он достал его из кармана и стал рассматривать.

— Не стреляйся прямо сейчас, — проговорила тихо за его спиной Надя. — Я не хочу. Не надо, ладно?

Однако Герман сильно сомневался, что из этой штуки можно застрелиться насмерть. Что там говорил Карась про то, как это должно работать? Камень разрывает узы, поглощает полученную энергию, а если сместить центровку, то отдает ее. Отдает… и что? Разносит голову тому, на кого направлен, или что-то другое?

Он повертел странную машину в руках. В любом случае, не узнаешь, пока не попробуешь, а бояться теперь уж нечего. Подумав секунду, он перевел рычажок в положение «сил». Что это значит? Силовой удар, который его размажет по стене? Энергия ведь, если верить Карасю, там должна быть запасена сейчас громадная. Ладно, если даже размажет… чем это хуже? Да будет так. С этой мыслью он направил дуло револьвера прямо себе в лицо и нажал на спуск.

Яркая зеленая вспышка. Мгновение небытия, за которое он почти успел поверить, что в самом деле умер. А затем открыл глаза.

Ничего не изменилось: не очень чистый чуть рассохшийся пол, перевернутый стул, клубящаяся черная драпировка стен, сделавших комнату за это время еще немного теснее и наполовину поглотивших придвинутый к стене стол. И все же, что-то изменилось. Не в комнате — внутри Германа.

— Что это было? — спросила его Надя. — Что ты сделал?

Если бы только сам он в точности это знал…

Следующее, что он почувствовал, было то, как зачесались кончики пальцев. Он знал это чувство, хотя никогда не испытывал его сам. Его товарищи по университету, те из них, кто был настоящими помещиками, имевшими крепостных, именно так описывали чувство, когда начинаешь колдовать. Но как он?.. У него что, ниоткуда взялись крепостные? Уж не тот ли лакей?..

Он чуть сжал пальцы, чтобы они соприкоснулись, и в ту же секунду из них ударил тонкий луч света. Нет, даже не луч — нечто иное, сияющая спица в аршин длиной и ненамного толще волоса. Такое Герман видел не раз — это была самая настоящая «дворянская шпага»!

Когда-то давно, во времена Сопряжения, она была одним из первых заклинаний, которые освоили офицеры действующей армии, выступившие бить демонов сперва под Тулой, затем под Воронежем, и, наконец, в калмыцких степях, у самых порталов. Простое и безотказное оружие, которым можно проткнуть человека, если на нем нет стальной кирасы. Демонов же оно поражало даже через мощную броню, таково было свойство света, ставшего оружием.

Некоторые студенты из дворян на спор сбивали такой шпагой стакан с головы у приятеля или перерубали веревку, на которой висела вывеска кабака. Потому-то Герман не раз видел подобную штуку, хотя ее популярность, как боевого оружия, давно уж сошла на нет. Вот только чтобы призвать из небытия даже этакую безделицу, нужно было быть настоящим помещиком, хозяином душ, дарующих магию. Как же он?..

Но раздумывать было некогда. Герман выбросил руку вперед, и сияющая холодным белым светом спица вспорола черный полог. Он стал водить ей из стороны в сторону, рвать, резать клубящуюся тьму. Еще несколько секунд, и занавеска эта стала распадаться на отдельные лоскуты, таять, трепаться. За ней обнаружился коридор, уходящий во тьму.

За его спиной отчаянно вскрикнула Надя. Сперва он подумал, что это она от радости, что выход, кажется, нашелся. Однако его разубедил в этом сильный удар, пришедшийся в головку. Кажется, это был каблук ее башмака.

— Ублюдок! — взвизгнула она, замахнувшись снова. — Мерзкий ублюдок! Ты все это время мог выпустить нас! Ты только ради этого!

Резко обернувшись, Герман схватил ее за запястье, остановив снова готовый обрушиться ему на голову каблук уже на самом излете. Его собственные руки дрожали, она не до конца понимал, на каком он свете находится. Слишком много всего за один день.

— Я честно… слово дворянина… я не знал… не думал, что поможет, — произнес он, запинаясь и глядя в ее глаза, полные ярости. Она отчаянно дернулась, стараясь дотянуться до него второй рукой и отвесить пощечину, но это ей тоже не удалось. Зато мгновение спустя Герман почувствовал острую боль и, зашипев, скорчился на полу: лишившись возможности действовать руками, Надя нанесла удар ногой, причем в самое уязвимое место.

— Идемте… — прохрипел он, силясь подняться с пола. — Ухм… некогда… уходить… надо быстро…

В самом деле, черные стены их темницы сдвинулись уже почти настолько, что в образовавшемся коридоре едва ли могли бы разойтись два человека. И лишь в одной из них зияла теперь небольшая бесформенная дыра, в которую тоже надлежало протискиваться с трудом, стараясь не коснуться зловещих черных стен. Несмотря на сковывающую боль, Герман, ковыляя, двинулся вперед, к этой дыре.

За спиной у него послышался шелест, и он обернулся. Надя собирала с пола предметы белья, собираясь их натянуть, а после этого явно намеревалась приняться за платье.

— Некогда! — рявкнул он и снова схватил ее за запястье, рванув к себе. Черные створки вот-вот готовы были уже схлопнуться. Сам Герман преодолел отверстие, будучи одет в костюм Адама, если бы только у Адама имелась расстегнутая белая рубашка и носки на резинках.

Он ожидал, что, едва пройдя сквозь завесу, тут же окажется в реальном мире, однако этого не произошло. За стеной, где полагалось быть кустам жасмина, окружавшим флигель в реальности, оказался черный коридор, с точно такими же дрожащими, клубящимися стенами, и простирался он далеко вперед, ветвясь и раздваиваясь.

— Что это? — спросил Герман, обернувшись к своей спутнице. Она тоже преодолела уже разрыв в завесе, скомкав в руках белые панталончики и прикрываясь ими, что, впрочем, было возможно лишь спереди, да и то в ограниченной мере.

— Это часть клетки, — ответила она. — Она здесь не заканчивается. Осторожно, здесь должно быть опасно, но вы… ты… вы… как вы могли⁈

— Не сейчас! — прошептал он, прислушиваясь. То, что здесь опасно, он отлично чувствовал и без ее подсказки. Из темных коридоров так и веяло угрозой.

Глава девятая, в которой тени сгущаются

— Вы… ты… знаешь, куда здесь идти? — спросил он, полуобернувшись к Наде, на которую старался не смотреть, чтобы не раздражать еще сильнее.

— Откуда? — она огрызнулась. — Я никогда здесь не была. Но он говорил, что, если кто и выберется из основной комнаты, все равно погибнет. Его заберут тени.

— Какие еще тени? — переспросил Герман.

— Я же говорю, понятия не… Ааа!! — она отчаянно вскрикнула, вскинув вперед и выронив панталоны.

И было отчего. Всего в десятке шагов от них от стены отделился дрожащий черный призрак, лишь отдаленно напоминающий человеческую фигуру. Это в самом деле было похоже на тень — карикатурно искаженную косыми лучами солнца. Тень эта тянула неестественно длинные руки в сторону незваных гостей, пропорции ее искажались еще сильнее, голову совсем перекосило. Она издала не то всхлип, не то хриплый стон и стала медленно приближаться к ним. Надя вновь взвизгнула и отпрыгнула назад, а Герман машинально сделал шаг в сторону, преграждая тени путь к ней. Тень снова протяжно вздохнула и стала тянуть чудовищные скрюченные руки уже к нему.

Эти ладони с неестественно вытянувшимися длинными пальцами отделяло от его лица всего несколько дюймов, когда он сделал шаг назад и стал отчаянно сжимать и разжимать уже свои пальцы, стараясь вновь вызвать в них щекочущее ощущение силы. Но все было тщетно — сила не отзывалась снова. Может быть, полученного дара хватило лишь на то, чтобы взломать стену клетки, и теперь нужна новая порция?

Тень была совсем близко. Герман сделал шаг назад, затем другой. Надя вскрикнула, он понял, что если сделает еще хоть пару шагов, то коснется черной стены.

— Вдох! Глубокий вдох сделай! — крикнула она.

Герман вспомнил, что действительно слышал о таком приеме, уже почти ощущая прикосновение черных полупрозрачных пальцев на своем лице, он изо всех сил судорожно вдохнул и почувствовал, как пальцы снова наливаются силой. Он сомкнул их, и тончайший сияющий луч снова вырывался вперед на аршин, вспоров живот и грудь тени. Та издала усталый вздох, распалась на несколько частей и растаяла в воздухе.

— Откуда ты знаешь про вдох? — спросил он, наклонившись к Наде и протянув ей руку. Ноги слега тряслись, в пальцах все еще пульсировало щекочущее ощущение силы.

— У нас был один человек, в «Последней воле», — произнесла она, нехотя протянув ему руку. — Бывший помещик. Отпустил пятьдесят душ на волю. Он рассказывал, как обращаться с магией, а ты… ты что правда применил ее впервые в жизни?

Герман подумал секунду и кивнул.

— Но… как это возможно?

— Это невозможно, — ответил он, повернулся к ней спиной и пошел дальше по коридору.

— Нет, подожди, — проговорила она в спину. — Нам надо понять, как ты…

— Нам надо выбраться, — ответил он, не оборачиваясь.

Он уже жалел о том, что сказал ей. Если они выберутся, она станет очень опасным свидетелем. С другой стороны: вряд ли она побежит писать на него донос в Жандармское управление…

— Я понимаю, но… — она догнала его и попыталась заглянуть в глаза.

— Я не знаю! — раздраженно вскрикнул он. — Может быть, в этой клетке все работает иначе. Что мы он ней знаем? Может быть, в ней магия есть у всех…

При этих словах Надя на секунду задумалась, а затем попробовала сложить пальцы так же, как он. Естественно, у нее ничего не вышло.

Попытки ее, однако, были прерваны появлением новой тени, сгустившейся прямо из воздуха. Эта была меньше прежней и походила на худосочного низкорослого человечка с длинными и тонкими руками. На черном, лишенном черт его лице сияли два синеватых неподвижных глаза.

На сей раз Герман среагировал молниеносно: выбросил вперед руку, из пальцев которой с тонким вибрирующим звуком появилась шпага. Вот только и тень теперь оказалась проворнее: увернулась от тычка шпагой, взмахнула веревкообразной рукой, стараясь достать Германа.

Надя с визгом отшатнулась, а то не миновать бы ему толкнуть ее, уворачиваясь от черной культи. Однако же отпрыгнуть назад он успел, едва не коснувшись при этом стены. Тень отчаянно заверещала, принялась молотить руками, словно мельница — крыльями, однако Герману удавалось держаться от нее подальше, благо коридор здесь был попросторнее изначальной комнаты. Он стал уводить ее прочь от севшей на пол и сжавшейся в комок Нади, и это почти получилось — отступали они до конца коридора, где он сужался до размера дверного проема.

Герман оглянулся на секунду и чуть не споткнулся — прямо за проемом зияла черная пропасть. Дна ее видно не было. Была она совсем неширокой, не больше шага, но он едва не ступил в нее, удержавшись лишь чудом.

Тень явно загоняла его в пропасть почти сознательно, заметив же его секундное замешательство, ринулась вперед с новыми силами. Герман же резко упал на пол, поднырнул под сомкнувшимися черными руками, и с отчаянным криком выбросил вперед руку c сияющей шпагой. Раздался уже знакомый вздох, и тени не стало.

— Идем скорее! — крикнул Герман и перескочил через пропасть. Надя сперва будто не слышала его. Затем поднялась и двинулась в его сторону походкой сомнамбулы, невидяще глядя перед собой. Кажется, силы и здравый рассудок окончательно ее покинули, и она непременно свалилась бы вниз, если бы не окрик Германа, перегнувшегося через яму, выставив вперед руки.

После этого она перескочила через пропасть, но вперед двинулась все так же, как во сне. Появление следующей тени — крупной, похожей на огромного циркового силача — заставило ее вновь прийти в себя и отшатнуться. С этим противником, однако, Герман справился быстро. Один тычок, и клубящаяся тень рассеялась. И только после этого он осознал, что в комнате, где они оказались — пустой, с черными клубящимися стенами и ровным каменным полом — нет выхода. Даже того, через который они вошли.

Он снова попытался ткнуть в стену шпагой, затем снова, снова, но ничего не происходило. Все это было похоже на чудовищный кошмарный сон, и больше всего на свете Герману сейчас хотелось проснуться. Открыть глаза в своей заваленной книгами и хламом комнатушке, услышать, как внизу Матрена гремит посудой и ругается с дворником, как цокают по мостовой копыта извозчичьих лошадей, как гудит вдалеке заводской гудок.

Но сон не проходил. И чтобы он прошел, Герман отчаянно рубил шпагой черное марево — другого способа избавиться от наваждения он не видел.

— Ну, хватит, — пророкотал откуда-то сверху голос, и Надя вновь вскрикнула. Герман узнал — это был голос того, кто заключил их в клетку. — Всему есть предел! Пора заканчивать.

Герман машинально вскинул голову вверх, пытаясь разглядеть обладателя голоса в вышине. Но черные стены уходили куда-то вверх, теряясь в вышине. Здесь было не совсем темно, но в то же время и источника света видно не было, за исключением его опалесцирующей шпаги. Казалось, он просто научился видеть в темноте, словно кошка.

— Мерзавец! — взвизгнула Надя, тоже задрав голову вверх. — Я выберусь отсюда и убью тебя! В ту же секунду.

К этому она прибавила несколько крепких непечатных слов.

— Не выберешься, — спокойно ответил голос. — И не такие не выбирались. Да и меня уже нет рядом с вами. То, что вы слышите — просто слепок моего сознания, отразившийся в клетке.

— Мне плевать, слепок это или нет! — прошипела Надя. — Я тебя убью! Слышишь! Убью!

— Успокойте ее, молодой человек, — проговорил голос. — Умирать следует в хорошем расположении духа, приведя в порядок все свои мысли.

— Успокойтесь сами, — ответил Герман, поигрывая шпагой перед собой. — Будь в вашем распоряжении еще тени, особенно будь их много, они бы все были уже здесь. Но раз их нет, а вы вступили в переговоры, значит, вы уже проиграли.

— Это не переговоры, мой дорогой жандарм, — в голосе послышалась легкая усталость и… кажется, злорадное предвкушение? — Я не просто так говорю с вами, я хочу донести до вас всю бессмысленность ваших действий. В конце концов, на что вам эта жизнь? Вы оба оказались здесь именно потому, что понимаете ее бессмысленность. Будь вы удовлетворены ею, то не гонялись бы за призраками. В том числе, и в буквальном смысле, как сегодня.

— Я не гоняюсь за призраками! — вскрикнула Надя. — Вера в Узорешителя — не призрак. Он придет, он явится, он освободит нас! Ты же сам мне говорил! Как ты можешь!

— Вера — это всегда бессмыслица, — наставительно ответил голос. Казалось, его обладатель развалился в вольтеровских креслах, набил трубку и принялся философствовать. Герману сделалось противно. Имей он возможность проткнуть сейчас эту тварь шпагой, не колебался бы ни секунды.

— Нет смысла в том, чтобы просто ждать, когда кто-то придет и сделает вашу работу за вас, — продолжал невидимый резонер. — Это лучший способ, чтобы она осталась несделанной навечно. Ваши товарищи выдумали Узорешителя, потому что отчаялись. Вы не верите, что способны изменить мир, подарить ему свободу. Но это не значит, что никто не способен. Мир обретет свободу, но вы этого не увидите. А я увижу, я буду жить долго.

— Ты не проживешь и недели, тварь!

— Спокойно, спокойно, Наденька, — проговорил голос как будто с улыбкой. — Помнишь, ты клялась любить одного меня? А теперь вот сидишь тут голая почти что в объятьях смазливого жандарма. Столь же нелепа твоя клятва меня убить. Ты сама бы забыла ее, позволь я тебе вернуться в этот мир. Впрочем, все это неважно. Вам незачем жить. Жизнь ужасна, тяжела, отвратительна. Незачем жить. Незачем.

Его голос стал размеренным, в нем появилась какая-то музыкальная вибрация. Герман почувствовал, как его ноги стали ватными, а руки сами собой опустились, и даже веки отяжелели и стали неумолимо наползать на глаза.

Он с ужасом осознал, что стоит ему сейчас провалиться в сон, который овладевал им все сильнее, и он не проснется уже никогда. Однако и сделать с этим ничего не мог.

Незачем жить. Незачем. Незачем.

Он с силой ущипнул себя за щеку. Это помогло, но лишь на пару секунд, а затем сон навалился на него с новой силой, будто тигр на оленя.

Незачем жить. В самом деле, зачем он живет? Чтобы спать с женщинами и клянчить у отца деньги? Или чтобы найти убийцу Вяземского, которого он никогда не знал, и который, похоже, был довольно дрянным человечишкой? Зачем это все? Не лучше ли в самом деле…

И тут его рука, совершенно обвиснув, коснулась кармана, который оттягивал тяжелый револьвер. И тут он понял, что все-таки есть одна вещь. Есть. Нет, даже не желание кого-то там еще освободить этим револьвером, не желание стать Узорешителем, в которого так смешно верит эта барышня. Нет, есть кое-что совсем другое… но что именно? Он не мог сформулировать. Мысли, парализованные надвигающимся сном, путались, налезали одна на другую. А сформулировать было надо. Он чувствовал, что это необходимо, без этого он погиб.

— Я хочу отомстить! — раздался где-то слева от него отчаянный крик. — Тебе за то, что ты предал меня, и этому хлыщу за то, что надо мной надругался! Не будет мне смерти, пока не отомщу!