Помоги проекту - поделись книгой:
Он нехорошо улыбнулся, и Герман смекнул: с этакого, пожалуй, станется разобраться с предателем по-простому, без привлечения полиции. Вот только зачем он тогда его сейчас в это дело втягивает? Неужто правда поверил в его следственный талант? Впрочем, неважно. Герман твердо решил, что такой шанс упускать нельзя.
Дальше вместе с вызванной в кабинет Надей они отправились осматривать завод, который до этого Герман видел лишь мельком. Пудовский дал ей задание «все ему показать и дать материалы на всех, на кого попросит», но та отнеслась к своей миссии спустя рукава. Говорила она скупо, словно жемчуг роняла.
— Это стекольный цех. Здесь плавят сырье. Приказчик — Кузьмин, верхняя папка.
И так про каждый цех — негусто.
— А раньше у вас на заводе какие-то происшествия были? — спросил он между делом. — Стачки? Саботаж? Может быть, какой-то цех этим отличается?
— Ничего подобного, — холодно пояснила секретарша. — Константин Кузьмич изучал передовой заводской опыт в Британии и в Североамериканских Штатах. Как организовать работников, как выбирать приказчиков. У нас на заводе никогда не было ни бунтов, ни предательства, ничего.
— И при этом, однако, кто-то из этих чрезвычайно лояльных приказчиков, все-таки, своего хозяина предал, а? Вы, вот, на кого думаете?
— Не знаю. Ни на кого.
Только всего и ответила, пойди тут что-то узнай. Не пожаловаться ли на нее Пудовскому? Впрочем, ладно, это еще успеется.
Однако же Герман чувствовал, что его мужскому самолюбию нанесен несильный, конечно, но отчетливый укол. Не так на его осанку и харизму обычно реагировали девушки, особенно не слишком красивые. Приходилось, впрочем, терпеть — он на работе, а не на вечеринке.
Дальше зашли в небольшой конторский флигель возле заводоуправления, туда Надя принесла Брагинскому кипу бумаг и с явным выражением садистского удовольствия бросила перед ним на стол: давайте, дескать, господин жандарм, разгребайте эти Авгиевы конюшни, посмотрим, надолго ли вас хватит. Брагинский вызов принял и углубился в чтение.
Для удобства Герман нарисовал всех шестерых подозреваемых на бумаге: бородатого Кузьмина, чернокожего Монтойю, Давыдова в мундире и так далее. Который же из них? Как понять, когда никого из них не знаешь, и даже поговорить нельзя?
На первый взгляд больше всего подозрений вызывал Сидоров. Кого однажды купили, того всегда можно купить и вторично. С другой стороны: разве революционеры своих агентов покупают? Им обычно не на что, они больше на идею напирают, а сибарита Сидорова, пожалуй, не сагитируешь. А кого сагитируешь? Уж точно не Монтойю, который, поди, и по-русски-то не говорит.
Ладно, все это была лирика, к делу касательства не имевшая. Личные качества своих приказчиков Пудовский, конечно, знал куда лучше Германа, тут с ним и тягаться было ни к чему, и не этого он ждал от жандармского следователя. Ждал он явно, что господин следователь применит логику, и с ее помощью вычислит двурушника. А раз так… включай голову, Брагинский!
Герман почувствовал приятную дрожь от задачи, которую предстояло решить. Казалось бы, еще совсем недавно он, как и всякий почти студент, жандармов презирал, а революционерам скорее симпатизировал. Теперь же ему предстояло вывести на чистую воду одного из ниспровергателей порядка, но он по этому поводу никаких угрызений совести не испытывал, а испытывал скорее охотничий азарт! Так тебе и надо, господин вампир, или кто ты там! Нечего честных промышленников шантажировать!
Начал с табелей рабочего времени: кто когда болел, кто когда был в отпуске, кто когда по еще какой надобности на своем месте отсутствовал. Пудовский сказал, что шифр сейфа менялся еженедельно, и вампир — или кто там еще — открыл его правильной комбинацией. Значит, сообщить ее мог только тот из приказчиков, кто на этой неделе был на рабочем месте.
Получалось, что самые перспективные кандидаты как на зло имели самое крепкое алиби. Ненадежного Сидорова вообще пришлось окончательно вычеркнуть — он вторую неделю лежал в больнице со сломанной ногой, а нужные цифры за него вносил Лапин.
Этот тоже по досье выходил мутным типом, но с завода во всю неделю не отлучался, так как крепко запил, и от этого Пудовский внесенные им цифры намеревался проверить лично, так как бог его знает, какую ересь он мог там в этаком состоянии понаписать.
И так кого ни возьми — все выходило, что что-то не то. Не складывалось. Как будто он все время что-то упускает.
Надя сидела во флигеле все время вместе с ним, лишь время от времени удаляясь куда-нибудь минут на десять-пятнадцать. Она старательно делала вид, что ей ни капли не интересно то, чем занимается жандарм, однако Герман видел, как она нет-нет, да и бросит на его стол заинтересованный взгляд, наблюдая за тем, как он тасует свою колоду из лоскутков с нарисованными приказчиками.
— А почему завод так странно выстроен? — спросил ее однажды Герман, перехватив этот взгляд. Его раздражало, что тащить из нее любые сведения приходилось словно клещами.Очень хотелось понять, отчего эта царевна Несмеяна этак на него смотрит. — Пятиугольная площадь, а цеха и вспомогательные постройки от нее словно лучами расходятся. Это тоже по американскому образцу?
— Не знаю, — девушка чуть передернула плечами. — Это до меня устроено.
— Что-то вы ничего не знаете, — пробурчал он себя под нос. — За какой только надобностью вас на заводе держат.
Секретарша в ответ на это вся вспыхнула и скомкала пальцами лежавший на столе лист.
— Это вы ничего не знаете, — прошипела она. — А я…
— А вы, может быть, и от сейфа комбинацию знаете? — спросил он. Причем ведь без всякой задней мысли спросил, просто чтобы обмен колкостями поддержать. И вдруг по изменившемуся, дрогнувшему лицу Нади понял вдруг, что попал в десятку. Это она! Даже если Пудовский и не доводил до нее комбинацию сейфа сам — и поэтому ее не заподозрил — то, крутясь вечно в конторе, она без труда могла этот шифр узнать, и вот теперь прокололась. И знает, что она прокололась. И знает, что Герман знает, что она знает. Неловкая ситуация. Надо было как-то из нее выходить.
— А, да шучу я, — он постарался сделать как можно более беспечное лицо и улыбнуться самой развязной улыбкой. — Ну, что вы так сразу в штыки? Не делайте такое лицо, а то замуж не выйдете.
Он посчитал, что в его положении лучше, чтоб его приняли за глупого шутника, чем за человека излишне проницательного. С этой же целью он спокойно уселся обратно за стол — спиной к секретарше, показывая, что ничего-то он не понял, а значит, ничего не боится, а сам стал придумывать какой ни есть благовидный предлог для того, чтобы из флигеля улизнуть и отправиться прямо к Пудовскому, а буде его не окажется — к майору Давыдову.
— Ты, барин, посиди сперва минуток десять, — заговорил в его голове успокивающим тоном Внутренний Дворецкий. — Пускай она думает, что ты ничегошеньки не понял, что ты это сдуру ляпнул, да и забыл уж. А затем задай ей какой-нибудь вопрос — будто уже про другое думаешь. Только чтоб ответа на этот вопрос в бумагах не было, а когда она ответить затруднится, ты сделай вид, что ответ этот тебе срочно-пресрочно необходим, встань и…
— Сидите на месте, или вы труп, — проговорил у него за спиной голос, полный холодной ярости.
— В смысле?.. — переспросил Герман, машинально чуть повернув голову, и застыл. В руках у Нади был однозарядный дамский пистолет, и дуло было нацелено прямо ему в голову. Черт, кажется, он переиграл самого себя. Надо было бежать со всех ног, когда стало ясно, что барышня раскрыта.
— Надежда, давайте не усложнять, — проговорил он как можно спокойнее. — Убив меня, вы ничего не добьетесь. Надо как-то спокойнее принимать поражение, без аффектации.
— Сиди на месте, гадина, — прошипела она. — Ничего это еще не поражение. И башку от меня отверни. Если повернешься и будешь смотреть на то, что дальше здесь будет, я тебе обещаю, что умирать ты будешь медленно.
Что быстро, что медленно — это Герману, положим, было все равно, он, в целом, в ближайшие лет шестьдесят не собирался. А вот, что именно «дальше здесь будет» — этот вопрос его чрезвычайно заинтересовал. Впрочем, поворачиваться он пока что не стал, обдумывая, как бы половчее прыгнуть так, чтобы выбить из рук спятившей дамочки дерринджер. Она, поди, стрелок-то не бог весть какой, да из этакой пукалки прицельно и не выстрелишь. Промажет — процентов шестьдесят можно дать, что промажет.
— Однако же и сорок процентов, это барин, многовато, когда речь идет о том, быть ли тебе с пулей в брюхе, — резонно заметил Внутренний Дворецкий.
— Молчи уж, — огрызнулся на него Герман. — Посоветовал уже только что.
Несколько минут прошли в молчании, и он уже собирался как-то его нарушить, попытаться разрядить обстановку, пойти как-то с вооруженной барышней на контакт, как вдруг за его спиной послышался сперва щелчок открываемого замка, а затем негромкий скрип двери.
— Я могу войти? — спросил мужской голос, слегка растягивавший слова и немного свистящий, словно разговаривающий с легким иностранным акцентом, вот только Герман никак не мог понять, какой именно страны.
— Да, конечно, входи, — проговорила Надя, понизив голос, стала что-то торопливо говорить. Большую часть ее речи Герман не расслышал, но, судя по долетавшим до него отдельным словам, она рассказывала новому визитеру о Германе и его расследовании.
Самому же Герману отчаянно хотелось повернуться и рассмотреть ночного гостя получше. Неужто, вампир⁈ Тот самый⁈ Вот он, стало быть, убийца Вяземского, стоит а трех шагах, протяни руку, схвати за шиворот — и готовь петлицу для ордена, да и эполеты, пожалуй, новые заказывай. Будучи без году неделю на жандармской службе, Герман отчего-то так возревновал к карьере, что перспектива так быстро ее продвинуть вскружила ему голову.
— Окстись, барин, — горько напомнил ему Внутренний Дворецкий. — Рыбку сперва поймать надо, а потом уж чистить.
На сей раз замечание было совершенно резонное.
— Он успел кому-то сказать? — произнес между тем все тот же голос.
— Нет… не знаю… — растерянно ответила Надежда.
— Успел! — спокойным голосом заявил Герман, заставив изобразить себя саркастическую усмешку. — Отправил телеграмму в управление, когда выходил в уборную час назад. Неужто вы, Надежда — как вас там по батюшке? — думали, что я только сейчас догадался? Скоро придут за вами, так что положите-ка оружие и не усложняйте.
Он отчаянно блефовал, конечно же. В уборную он в самом деле выходил за это время однажды, но занятия его там были самые обыкновенные, ничего общего с телеграфированием не имеющие. Однако же Надя этого, конечно, наверняка знать не могла, и расчет был на то, что она хотя бы усомнится. А если она усомнится, то это посеет между ними разлад и даст Герману хоть мизерный шанс выйти из этой каши сухим.
— Ты все провалила, — ответил голос, и Герман внутренне возликовал: Ага! Поверил!
— Нет! — Надя вскрикнула. — Он врет! Врет!
— Ты уверена, что он врет? Ты можешь мне в этом поклясться? — его голос перешел на какую-то совершенно нечеловеческую шипящую интонацию. Так могла бы разговаривать кобра, если б умела говорить. Герман не сомневался, что холодные пальцы ночного гостя в этот момент взяли Надю за шею. — Ты понимаешь, что нельзя допустить, чтоб они арестовали тебя и узнали обо мне?
— Поздно, дорогой мой кровососущий друг, — со все той же усмешкой заявил Герман, и даже слегка развалился в кресле. — Твое счастье, если флигель еще не окружен. Сдавайся — тебе скидка выйдет. Ну, и насчет Вяземского мы тоже уже все знаем, так что запираться нечего.
Он услышал, как вампир с шипением втягивает ртом воздух. Вот сейчас он… неужто правда сдастся? Пауза затягивалась. Вампир не издавал ни звука. Слышно было, как тихо всхлипывает Надя, и как тикают в углу часы.
А затем они захрипели и ударили полночь, а в следующую секунду Герман почувствовал, как у него все плывет перед глазами. Стены комнаты пошли мелкой рябью, и из них как будто выступил черный кисель, или это были другие стены, состоящие из дрожащей темной пелены.
Отчаянно закричала Надя. Судя по звуку, она бросилась к вампиру, возможно, попыталась его ударить, однако успеха не имела, затем вскрикнула еще раз и рухнула на колени, громко, истерически всхлипнув.
Вслед за этим раздался негромкий стук и что-то тяжелое проехало по полу — до него не сразу дошло, что это, должно быть, пистолет, отброшенный Надей за ненадобностью. Герман тут же вскочил и обнаружил секретаршу сидящей прямо на полу и рыдающей. Вампира в комнате не было. Или он стал невидимым? Нет, скорее просто шмыгнул в дверь. Тогда надо за ним, вдогонку!
Герман бросился к дверям, на ходу потянувшись за пистолетом, в самом деле валявшимся на полу, но его остановил отчаянный крик Нади:
— Стойте! Идиот, вы умрете немедленно!
Машинально он застыл. Но не врет ли она? Не прикрывает ли своего дружка, чтобы дать ему улизнуть? Герман так бы и подумал, но его смутило то отчаяние, которое слышалось в голосе девушки. Такое трудно подделать, да и на хорошую актрису она была совсем непохожа. Да к тому же, черная пелена, окутавшая стены комнаты и почти скрывшая дверь, Герману тоже решительно не нравилась. В первые мгновения он подумал, что это у него просто в глазах плывет от усталости и напряжения, но теперь он видел эту клубящуюся дымку уже отчетливо.
— Что здесь происходит? — спросил он, почувствовав, что от самоуверенности в его голосе не осталось и следа.
— Ничего хорошего, — сказал ему со вздохом Внутренний Дворецкий и тут же получил подтверждение своих слов.
— Мы оба умерли, вот что! — крикнула сквозь слезы Надя. — Из-за вас мы оба уже мертвы!
Глава восьмая, в которой мертвые не только ходят, но и предаются более приятным занятиям
— Вы могли бы как-то пояснить? — осторожно спросил Герман, машинально взглянув на свои руки. Непохоже было, что они принадлежали мертвецу.
— Да нечего тут уже пояснять, — проговорила Надя, сотрясаясь от плача. Лицо ее стало красным от слез, а руки, напротив, побледнели. Казалось, от этого она должна была окончательно превратиться в дурнушку, однако было в ее слезах что-то настолько трогательное… Впрочем, на Германа куда сильнее подействовали ее следующие слова. — Мы в Последней Клетке — значит, мы мертвы, никакого выхода нет. Если только Узорешитель внемлет моим мольбам…
— Что за клетка такая?
— Вы не знаете? — она подняла на него глаза, и в ее взгляде просквозило презрение, но смешанное с сочувствием. — Вы же жандарм… а, какая уж разница? Последняя Клетка — это вампирское заклинание, одно из самых сильных. Я не знаю, сколько он выпил крови ради такого… много, наверное. Я даже не думала, что он может так много…
— И что это за заклинание? Что оно делает?
— Запирает нескольких людей в ограниченном мире. Тот из них, кто дотронется до стены — умирает. Когда умрут все, кто в клетке, то их тела… наши тела!..
Она всхлипнула и не договорила, запнувшись и снова разразившись рыданиями. Герман ничего лучше не придумал, как схватить ее за плечи и хорошенько тряхнуть.
— Что? Что «тела»⁈
— Тела выпадут из клетки, окажутся снова в нашем мире. Причем, расположение будет такое, словно мы убили друг друга. Задушили, застрелили, я не знаю… не знаю… Это очень хитрое заклинание, одно из самых страшных у вампиров.
— Интересно, откуда вы про него знаете, — протянул Герман.
— Так ведь он сам мне рассказывал, — сказала Надя, не поднимая глаз. — Он много рассказывал о том, как они живут, что чувствуют, какие у них обычаи…
— Он был вашим любовником? — спросил Герман. Его начала бить дрожь от сознания того, что положение, кажется, хуже некуда. Щадить чувства девушки он при этом был не в состоянии.
Она в ответ подняла на него взгляд, полный презрения, и ничего не ответила.
— Кто он и откуда? — спросил он снова.
— Вы все еще не поняли? — Надя снова всхлипнула. — Мы отсюда живыми не выйдем. Расскажу я вам или нет — не все ли равно? Ну, давайте, расскажу.
Она села на полу и подобрала под себя ноги. Подол платья немного задрался, почти обнажая резинки чулок, но она не обращала на это ни малейшего внимания.
— Он из общины «Черный предел» — начала она. — Знаете про такую?
Герман помотал головой.
— И как вас этакого в жандармском держат, — она усмехнулась.
— Революционеры не по моей части, — ответил он, слегка задетый. — К тому же, я совсем недавно служу… служил…
— Да не все ли равно? В общем, «Черный предел» — это революционная группа, борющаяся за полное разрушение основ. В том числе — через смерть. Царская печать называет нас всех нигилистами, то есть людьми, ни во что не верящими. И это ложь. Но вот тех, кто состоит в «Черном пределе», пожалуй, можно так назвать… да, они… способны на все, а не верят, может быть, не во что. И среди них есть вампиры, их привлекает такая идеология. И вот они предложили нам совместную операцию…
— Нам — это кому? — спросил Герман, усевшись на пол напротив нее.
Надя в ответ скорчила презрительную гримасу.
— Вы не на допросе, а я вам не подследственная! Хотя… что уж теперь… Мы — это «Последняя воля», мы боролись за то, чтобы разрушить узы, сделать всех крепостных свободными. Говорили, что это возможно, если привить им отвращение к господам. Многие пытались — ни у кого не вышло. Но недавно одной общине с Божьей помощью это удалось. Это многих воодушевило — некоторые верят, что пришествие Узорешителя уже близко. Как жаль, что я теперь этого не увижу…
Надя помолчала несколько секунд, негромко всхлипывая. Герман не решался форсировать.
— Но той общине понадобились деньги, — продолжила она, — и мы обратились к тем богачам, кто раньше нам симпатизировал, но ни от кого не получили ни копейки. Тогда-то «Черный предел» и предложил нашему ЦК эту операцию — шантажировать Пудовского. Меня внедрили к нему, я очень старалась. Я узнала, где документы, узнала, как открыть сейф. Сказала ему. Он выкрал бумаги, и вот теперь избавился от меня — так ловко. А я-то думала…
—…что он вас любит?
Она не ответила, только вновь разрыдалась. Герман не придумал ничего лучше, как сесть с ней рядом и обнять за плечи. Он был уверен, что она с отвращением отпрянет от него, но она этого не сделала, только прижалась и разрыдалась еще сильнее.
— Ну, ладно, ладно… а Вяземского-то за что вы убили?
— Вяземского? — она всхлипнула и подняла на него непонимающий взгляд. — Какого еще Вяземского? Ах, этого… помещика… но я не знаю, зачем его убили… и сделал ли это Фридрих… нет, не знаю… Зачем его было убивать?
— Это я и пытался выяснить.
— Если бы я знала, я бы сказала вам. Впрочем, можете уже и перестать корчить из себя сыщика… «На страже закона и порядка, во имя интересов России…» — она скривилась и сплюнула на пол. — Все равно мы уже мертвы.
Поделиться книгой: