Лазоревый мундиръ: Душекрад

Но как??? Каким образом его ночные похождения могли оказаться не просто известны в московской жандармерии, но еще чтобы за ночь они установили не только имя ночного беглеца, но и его домашний адрес. Даже если они арестовали и допросили того попа, то что мог поп о нем рассказать? Герман ведь ему даже имени своего не сказал, там было не до официальных представлений. Все, что могли бы выудить жандармы из бородатого нигилиста, это описание внешности Германа, но это сведения не особенно полезные. Вот если бы он был магом и что-нибудь там, в саду, наколдовал, тогда они, возможно, могли бы получить его магический профиль, сверить его с картотекой… впрочем, и это дело небыстрое, да и ничего он там не колдовал, колдовалка у него не отросла.

Однако, вот же, как бы там ни было, а они пришли по его душу, и с этим надо что-то делать. Но что? Бежать, немедленно бежать, вот что! Вот прямо сейчас, не заходя даже в квартиру! Вдруг там в квартире уже ждут…

Герману вдруг вспомнилось мертвое лицо Аглаи с черными провалами глаз, и по телу прошла дрожь. С людьми, которые способны такое сделать со случайно подвернувшимся под руку человеком, ему не хотелось встречаться снова. И тем более не хотелось сидеть перед ними на прикрученном в полу табурете в качестве подозреваемого.

Нет, бежать! Перехватить денег у Карасева, еще у кого-то из приятелей, выпросить что-то у папаши, сесть на корабль, махнуть в Североамериканские Штаты, устроиться там конторским служителем на железную дорогу… И уж конечно, выбросить поскорее эту железную штуку, которая все еще валяется в кармане! Господи, он уже полдня таскает при себе улику, которая, быть может, отправит его пожизненную каторгу где-нибудь в шахтах Бараказара!

— Ты, барин, не ерунди! — сказал вдруг неожиданно Внутренний Дворецкий. — Ежели полиция кого заподозрит, что он на сборище безбожников был, где жандарма застрелили, то где ж это видано, чтоб она этакого опасного смутьяна простой повесткой в часть вызывала? Да тут, поди, целая рота уже бы тебя дожидалась! Ты бы, батюшка, уже лицом в пол давно бы лежал, если бы кто про тебя такое даже помыслил!

Герман не мог не признать, что старый черт, пожалуй, прав. Но тогда что же получается? Выходит, из полиции приходили к нему по какой-то другой причине. Но по какой? Никаких других грехов, достойных внимания полиции, а тем более — жандармов, он за собой не знал. Разве что в тот раз, когда они с товарищами по курсу подрались в кабаке с телеграфистами, а одного выкинули в окно. Так он, вроде, не пострадал, даже пил потом мировую, которую Герман ему поставил.

Одним словом, он собрал волю в кулак и направился вверх по лестнице.

— Ступай, ступай, каторжный! — донесся ему вслед ехидный голос Матрены. — Пущай тебе там, в полиции, острастку дадут! Будешь знать, как в честном доме содержать проститутошную, прости, Господи!

— Да я тебя, вроде бы, и не содержу, тебя хозяин содержит! — бросил ей через плечо Герман.

— Ах ты! Ну, попадешься ты мне! — крикнула Матрена но, впрочем, без особой злобы, и выплеснула помои на улицу.

Обвинения Матрены были совершенно неосновательны. Никакую проститутошную Герман, конечно же, не содержал, иначе бы у него денег было не в пример больше. Только всего и было, что однажды он пригласил к себе в нумер студентку Высших Женских Курсов Веру Сосновскую, девушку из очень хорошей семьи, серьезную, умную, многообещающую, и, как гласила университетская молва, уже несколько раз свои обещания выполнявшую.

С ней у Германа зашел обстоятельный разговор о роли женщины в современном обществе, и о том, что уважающая себя женщина не может довольствоваться навязанным ей положением внизу общественной иерархии. В какой-то момент дискуссия их из теоретической плоскости перешла в практическую, в результате чего Вера Сосновская получила возможность опробовать положение как внизу иерархии, так и наверху, и самостоятельно определить какое из них больше подходит современной женщине.

Впрочем, как и положено девушке передовых взглядов, более всего ей пришлось по вкусу именно положение вверху, в результате чего дальнейшая дискуссия происходила на повышенных тонах и содержала в себе множество восторженных эпитетов. И надо же было такому случиться, что дискуссию эту подслушала под дверью Матрена, и, кажется, даже со свойственным ей отсутствием деликатности подсмотрела за дебатами в замочную скважину. Научного и общественного контекста интеллектуальной беседы двух образованных людей она, конечно же, совершенно не поняла, и с тех пор дразнила Германа тем, что он будто бы устроил в доме притон.

Поднявшись к себе наверх, наш герой остановился перед дверью своего нумера, вложил в скважину ключ и на секунду замер в нерешительности. А вдруг, все-таки, ловушка? Не поздно ведь еще и сбежать… Однако секунду спустя он отбросил эту мысль и решительно распахнул дверь.

Нет, разумеется, никаких арестных отрядов здесь не было. В противном случае Матрена вовсе бы ему ничего не сказала, да ее, вероятно, просто заперли бы где-нибудь на всякий случай. Но, все-таки, было немного не по себе от того, что здесь только что были чужие люди.

Все было на своих местах. Вот письменный стол, на котором вперемешку лежат книги по римскому праву и французские авантюрные романы. Вот скромный гардероб, в который вся одежда Германа не влезла, отчего часть ее висит на вбитых в стену гвоздях. Вот смятая постель, которую он так и не убрал, как следует, отправляясь на свидание.

На столе в самом деле лежал квадратик сероватой бумаги. Герман подошел, нагнулся, машинально стараясь не касаться бумаги, словно она могла его укусить и прочел:

«Студенту Брагинскому Герману Сергеевичу во исполнение поданного прошения и в соответствии с Положением о Корпусе, явиться мая пятнадцатого числа сего двести второго года в канцелярию Московской жандармского управления для прохождения приемного испытания на должность письмоводителя, дата, подпись».

Несколько секунд Герман нелепо таращился на листок, пытаясь осознать, что сие означает. Какое прошение? Не подавал он никакого прошения о зачислении в жандармы, в страшном сне ему такое не снилось! И тут до него дошло: «Да это же батюшка, старый хрен!».

С батюшкой у Германа давно уже были большие разногласия относительно того, что ему следует делать со своей жизнью. Сергей Андреевич Брагинский, отставной статский советник, был человеком старых правил. Он считал, что нет ничего надежнее — и почетнее! — чем служба в хорошем казенном месте и с хорошей протекцией.

— Была бы война, — говаривал он назидательно, развалясь в своих вольтеровских креслах и запахнув полы тонкого эльфийского халата, — тогда б я тебе присоветовал в военную службу идти. Записался бы ты в драгунский полк корнетом, через год был бы уж поручик, а как ты парень смышленый, так, пожалуй, в полковые адъютанты быстро бы выбился или в казначеи. А там, глядишь, кого из старших убьют, выдвинешься, и пошло дело! Но сейчас настоящей войны нет, да и не предвидится. Вся эта ерунда в Барканских шахтах, конечно, не в счет — так, мелкие стычки, много там славы не добудешь.

С этого момента Герман обычно слушал вполуха, батюшка же, размечтавшись, не замечал этого и разливался соловьем.

— Но раз сейчас мир, то самое лакомое дело — это или в жандармскую службу идти, или в цензоры. Во-первых, всегда на виду: Его Величество тех и других отвечает, инспектирует регулярно. Проявишь при нем усердие — он тебя запомнит. А кого он запомнит, тому на свете жить так-то хорошо! Опять же: мундир, солидность, хорошие знакомые из правильных семей. Конечно, внизу жандармской службы нынче много голи перекатной. Туда не только разночинцев, туда даже инородцев берут. Нынче не диво даже собаку говорящую в жандармском мундире увидеть! Но начальство — все из хороших родов: с крестьянами, с магией, даже графы. Держись их — будешь сам при крепостных, снова могущество рода Брагинских восстановишь.

Об этом могуществе, к утрате которого он и сам приложил руку, батюшка мог вспоминать со вздохами хоть целый день. Напрасно Герман тщился объяснить ему, что нынче уж не те времена, что выпускнику юридического факультета сейчас самое лучшее — идти в присяжные поверенные, дело это новое, модное, они у всех на устах. Он сам заучивал речи наиболее успешных поверенных, старался копировать жесты, приемы, уже видел себя блистающим красноречием на глазах у публики. Опять же, и законы знал отменно, результаты экзаменов у него были отличные, еще бы вот только год доучиться…

Однако отец на все его разговоры об этом поприще только отплевывался: «новое, модное, тьфу!». Сегодня есть твои поверенные — а завтра выйдет указ, и нет их. Не те, вишь, времена! Времена всегда одни и те же! Сколько Его Величество царствует, столько времена не переменятся. А царствовать он будет веки вечные: мы с тобой помрем, а он останется. И то, что он нынче эти новые моды завести позволил, так это временно, и скоро все вернется, как было: судить будут чиновники, по-своему, как в старину, без всяких этих адвокатов, вот и получишь ты под зад коленом и останешься на улице: хорошо ли будет?

Одним словом, дело было ясное. Старый Брагинский решил взять карьеру непутевого сына в свои руки. Нажал какие-то пружины, попросил каких-то старых сослуживцев, и его сына даже без собственного прошения пригласили на службу в Московское жандармское управление.

Это, положим, ясно, однако что делать вот с этой штукой?

Герман осторожно достал из кармана странный револьвер и стал его рассматривать, стараясь не направлять раструбом на себя — мало ли что. Оружие — если только это было оружие — выглядело новеньким, словно совсем недавно начищенным или даже собранным. Почти ни единой царапинки, вороненая сталь, хищный изгиб рукоятки. С одной стороны, как уже говорилось, имелся круглый циферблат с дрожащей стрелкой, с другой же — нечто вроде дверцы, запертой крохотной защелкой. Герман отодвинул защелку, и тут же изнутри вырвался сноп яркого зеленого света, так что он тут же поспешил закрыть ее обратно.

За дверцей была полость, а внутри нее — ярко-зеленый, горящий неземным светом камень неправильной формы размером с лесной орех и висящий внутри этой полости прямо в воздухе, ни на что не опираясь.

— Ого! — произнес он, и, кажется, хором с ним подивился Внутренний Дворецкий. Такого он ни разу не видел, и бог знает, не опасна ли эта штука. Можно ли ее, к примеру, носить в кармане брюк? Не отвалится ли после этого то, что висит по соседству? И не будет ли висеть вечно?

Впрочем, кажется, прошлый владелец, поп-гном, особой осторожности при обращении с револьвером не проявлял. Может быть, она и безопасна.

Рядом с барабаном, там, где у настоящего револьвера полагается быть предохранителю, имелся в самом деле небольшой рычажок переключателя, а рядом с ним — надписи, выбитые мелкими буквами. Сейчас рычажок был установлен в положение «погл», а кроме него были еще «сил», «защ» и «проз».

Однако не стоит ли отнести эту штуку куда следует? Тем более, что и повод — лучше не придумаешь, завтра ему так и так надлежит явиться в жандармское управление. Так вот заодно и спросить бы там, куда можно занести непонятный артефакт, возможно, неземного происхождения. Он знал, что такими вещами как раз жандармы-то и занимаются.

Впрочем, стоит ли туда вообще идти? Герман присел на кровать, повертел в руках загадочный прибор и крепко задумался. Служба письмоводителем в Корпусе жандармов — это точно не то, о чем он мечтал всю жизнь. Да еще и в Департаменте просвещения. Этот департамент в университете ненавидели: и студенты, и преподаватели, и даже ректор, хоть он, конечно, этого показать не мог, и должен был к жандармским относиться учтиво. Это те самые люди, которые рыскают по университетам и даже гимназиям, выискивая, нет ли где крамолы и опасных исследований. Когда кого-то из студентов отчисляли за неблагонадежность, это почти всегда была инициатива департаментских.

Мысль о том, как посмотрят на его жандармский мундир университетские товарищи, Герману не понравилась. Может быть, ну его к черту? Провалить это их испытание, в чем бы оно не заключалось. А то и вовсе не ходить?

Однако последующий разговор с отцом не сулил ничего хорошего. Он и так урезал Герману содержание до предела, служба же сулила хоть какие-то деньги, которые позволили бы не зависеть от папашиного самодурства. Да и стыдно уж — в двадцать-то лет. Может быть, стоит попробовать? И жалование будет, да и отец при виде того, что блудный сын встал на путь истинный, глядишь, и расщедрится.

— А ты что скажешь? — спросил Герман Внутреннего Дворецкого.

— Жениться тебе, барин, на… э… в смысле, службу какую ни есть сыскать — это дело хорошее, — сказал дворецкий, пожевав рыжеватый ус. — В конце-то концов, никто ж тебя не неволит век в этом голубом мундире ходить. Добудешь сейчас денег, ублаготворишь батюшку, сведешь знакомства полезные, а там с богом и поступай в свои адвокахты! И там тебе уж другая цена будет, ты человек уже будешь бывалый, обстоятельный, с понятием. Одним словом, адвокахство — не волк, в лес не убежит.

— Ну что ж, — сказал Герман, побарабанив по саквояжу пальцами. — Быть по сему. А с этой штукой что делать, сдать ли ее жандармам, или лучше дома оставить? Пожалуй, лучше отнести им ее, от греха подальше, да и дело с концом. Возьму с собой. Ладно, а сейчас, подай мне умыться, да пойду я на боковую. Ладно, шучу, сам пойду умоюсь.

Глава третья, в которой манкирование служебными обязанностями вознаграждается

В Московское жандармское управление, находившееся в обширном лабиринте из нескольких зданий на Мясницкой, Герман приехал чуть не целым часом раньше положенного срока, и не прогадал. Сидевшая при входе девица поискала отметку о нем в бумагах, не нашла, затем поискала еще раз, сходила за каким-то пожилым офицером, назвавшим девицу фефелой и растяпой. Тот еще раз уточнил, для чего Герман явился, и ответил, что Канцелярия испытаниями не занимается, кандидатов испытывают сами департаменты. А что в повестке указано явиться в Канцелярию — так это ошибка, должно быть.

Пришлось углубиться во дворы, поплутать по ним, найти, наконец, нужный вход, объяснить там юному подпоручику с тонкими усиками еще раз, зачем он явился, чтобы от него узнать, что испытание пройдет в департаменте кадров, до которого снова нужно добираться на своих двоих через целый квартал. Ничего удивительного: Корпус жандармов был большой разветвленной структурой, занимавшейся и подавлением революционных брожений, и охраной железных дорог, и контрразведкой, и наблюдением за тем, как применяется магия, и бог знает, чем еще.

Оказавшись уже в третьей приемной, Герман даже не удивился, когда ему заявили, что поскольку кандидат в письмоводители должен, главным образом, уметь хорошо писать и составлять бумаги, то проверять его должны, все-таки, в Канцелярии, и если там его одобрят, то тогда уж он пусть и является.

Весь этот анабасис занял у Германа более часа, на испытание он, по большому счету, уж опоздал, в строгом темном сюртуке на майском солнце было жарко, а бегая туда-сюда по двору Управления, он вспотел и запыхался, а главное зол был уже до последней степени. Твердо решил: если уж и в этот раз не добьется толку, плюнет да уйдет. Что он, мальчик им дался, что ли?

— Что я вам, мальчик дался, что ли⁈ — услышал он, подойдя к дверям Канцелярии, грозный голос с какими-то нечеловеческими рыкающими интонациями. — Мне срочно ехать, это государственное дело! Какого черта, где протоколист⁈

— Вы, Христофор Викентьич, успокойтесь! — ворковал слегка дрожащий голос уже знакомой Герману девицы. — Вы сядьте, посидите, мы сейчас протоколиста найдем. У нас все в разъездах, вы же понимаете, там допросы, здесь встречи, все государственные дела…

— А у меня что, не государственное? — рявкнул все тот же голос. — Я что, протоколиста ищу, чтоб в кабак с ним ехать⁈ У меня дело первейшей важности, а вы тут мне какую-то канитель развели! Небось, барону фон Корену не так бы вы отвечали, а раз я… а я, значит, для вас никто, собака в мундире! Да я сейчас начальству вашему…

В этот момент Герман решил, что подслушивать дальше под дверями, пожалуй, неучтиво, и, постучавшись, приоткрыл дверь. Он рассчитывал на то, что неизвестный рассерженный господин станет его союзником против бардака, творящегося в управлении.

Но войдя внутрь он обнаружил в знакомой уже приемной нависшего над столом девицы офицера в мундире жандармского штабс-ротмистра, высокого и широкоплечего, вот только голова его… Герман даже на секунду отшатнулся: голова штабс-ротмистра была собачья или даже скорее гиенья. Настоящий кинокефал, сиречь псоглавец, или, как сами они себя называют, гнолл. Из всех странных народов, с которыми человечество повстречалось после Сопряжения, гноллы были самым удаленным и необщительным. Пожалуй, на всю Российскую империю их не набралось бы и сотни (при том, что гномов, к примеру, в одной только Москве имелись тысячи). И надо же — один из них служит по жандармской части. Его-то, должно быть, батюшка и видал — едва ли сыщется второй такой же.

— Позволите? — спросил Герман, щелкнув каблуками.

— Это еще кто? — гавкнул штабс-ротмистр. — Сотрудник? Почему в штатском?

— Новый письмоводитель, — защебетала девица, — прибыл вот для испытания, да все никак не найдет свой департаменты. Вы что сюда опять явились? Вам к какому часу назначено?

Герман только раскрыл рот, чтобы возмутиться тем, что его снова хотят выпроводить, но штабс-ротмистр не дал ему и слова сказать, а только схватил за рукав.

— Вот и отлично! Я-то его и испытаю! — с этими словами он потащил опешившего Германа к дверям.

— Мой поклон Сергею Семеновичу, — бросил он в дверях через плечо девице, также не успевшей ничего возразить.

Во дворе ротмистра ждала пролетка с кучером, и едва они уселись, как тот тут же тронул и выехал на Мясницкую, повернув в сторону Садового.

— Карандаш, блокнот имеется? — спросил псоглавец, взглянув на Германа. По-русски он говорил на удивление чисто, несмотря на свою собачью пасть, разве что взрыкивал время от времени, но примерно такие же взрыкивания можно было услышать от многих офицеров, выслужившихся из нижних чинов.

Герман достал все необходимое из кармана сюртука.

— Отлично, — ротмистр кивнул и почесал нос. Пальцы у него были человеческие, только излишне волосатые. — Как протокол вести, тоже осведомлены?

Герман кивнул и стал сыпать цитатами о том, какие сведения должны содержаться в протоколе.

— Ну, ладно, ладно, — ротмистр замахал руками. — Верю. Значит, раз вы теперь за сотрудника, хоть и не в штате пока, но кого попало тоже не приглашают… как звать-то вас?

— Брагинский, Герман Сергеевич, — Герман с достоинством кивнул.

— Из дворян, стало быть? — уточнил ротмистр. — А я Трезорцев, Христофор Викентьич. На всякий случай — все шутки насчет своей фамилии я слышал еще в приюте для солдатских детей, где, собственно, ее и получил, так что вам, Герман Сергеевич, шутить их не советую.

Герман, услышав фамилию, действительно едва не улыбнулся, но вовремя понял, что Трезорцеву это, пожалуй, не понравится.

— Вот и ладно, — продолжил ротмистр. — Являюсь я временно исполняющим должность начальника отделения внешних воздействий в Департаменте контроля магии. Исполняю я должность временно, в связи с тем, что прежний начальник, барон фон Корен, от должности отставлен для проведения расследования. И долго не засижусь — таким, как я, в такие выси взлетать не положено. Так что скоро либо барон вернется, либо на его место назначат другого, а я стану снова столоначальником.

В голосе ротмистра прозвучала явная досада, хоть он и старался говорить ровно, бесстрастно.

— Департамент маленький, отделение еще меньше, — продолжил он. — Работы в Москве мало. Но вот сегодня работа нас с вами ждет, и работа, чую, серьезная. Прямо в своем кабинете убит бывший сенатор Вяземский, Константин Гаврилович.

— А почему вас вызвали? — Герман решил проявить компетентность. — Ведь убийство — дело сыскной полиции, а не Корпуса жандармов. Положим, сенатор — человек важный, но ваше отделение…

— Вот то-то и оно, — Трезорцев покачал покрытой шерстью головой. — Не знаю я, почему меня вызвали. Но раз вызвали, значит, дело связано с магией, причем с инородческой. Вы ведь дворянин. По части магии смыслите, стало быть?

— Никак нет, — ответил Герман, решивший пока держаться по-военному. — С детства как-то не довелось.

— Из беспоместных, значит, — Трезорцев кивнул. Кажется, в нем слегка поубавилось к Брагинскому враждебности. — Что ж, даже если б вы в ней и разбирались, это вряд ли бы вам сильно помогло на нашей службе. Той магией, что творят люди, занимается Отделение внутренних воздействий. Там служат люди не нам с вами чета, сплошь голубая кровь, потому что… ну, сами понимаете. Там нужен тонкий подход. «Главное при проведении следствия не выйти на самих себя!» — он криво усмехнулся. У нас попроще.

Герман кивнул. «Внутренние воздействия» — это магия, которую творят исключительно аристократы. Подобные преступления могут иметь такой эффект и затрагивать такие персоны, что никто ни за что не позовет расследовать их Христофора Викентьича с его собачьим носом, каким бы опытным сыщиком он ни был.

Вообще, конечно, надо было признать, что несмотря на все разговоры, особенно вошедшие в моду в последнее время, о равенстве и естественных правах, со времен Сопряжения дистанция между людьми, пожалуй, лишь выросла.

Когда двести лет назад Черная Орда захватила и сожгла все Черноземье и подбиралась уж к Москве, и когда к Его Величеству явился — по слухам — сам Господь или его ангел, чтобы помочь ее остановить, и даровал ему магию, казалось совершенно естественным, что делиться этой магией он должен с теми, кто близ него, и кому он доверяет. Так-то и вышло, что магией теперь в России владеют дворяне, а подпитывают их — ну, кто ж еще! — их же крепостные.

И хотя Черная Орда давно уж миру не угрожает, так теперь и останется, и будет, вероятно, во веки веков. Одни будут повелевать громами, низвергать на землю скалы и жить по сто лет. Другие будут простираться пред господами ниц, тяжело трудиться и умирать лет в сорок от истощения, в том числе, магического. А между первыми и вторыми будет тонкий слой таких, как Герман: ни то, ни сё, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан. Разорившиеся дворяне, мелкие чиновники, купцы, мещане, поповичи, инородцы. И будут они пытаться тоже возвыситься посредством государевой службы, получить собственных крестьян и обрести магическую силу. Но тут, как говорится, много званных, да мало избранных. Шерстистому Христофору Викентьичу точно не светит, это он прав, что не обольщается. Вот у Германа было бы шансов куда как побольше, будь у него правильные знакомства в сферах. Вот только где ж их возьмешь…

* * *

В обширное поместье князя Вяземского они въехали, протрясшись по скверной дороге не меньше часа.Еще на подъезде разбитое шоссе, все в колдобинах, вдруг, точно по волшебству преобразилось в отличную ровную дорогу, прямую и удобную. Впрочем, вероятно, и в самом деле по волшебству: князь мог себе позволить и прямое магическое воздействие, выровнять дорогу и уплотнить под ней подушку прямо силою мысли.

Дальше ехали ухоженным английским парком, проехали аллею с мраморными скульптурами — судя по всему изображавшими весь род Вяземских со времен еще до сопряжения, и, наконец, подъехали к парадному крыльцу помпезного дворца с колоннами и лепным вензелем на фронтоне, возле которого уже стояло несколько явно казенных экипажей.

У основания мраморной лестницы их встретил толстенький, но на удивление проворный низкорослый человечек в расшитой золотом ливрее — должно быть, камердинер. На красном лице его виднелись следы недавних слез. Ну, это неудивительно: смерть хозяина, известно, по крепостным всегда бьет очень сильно.

— Пожалуйте, пожалуйте, господин, — проворковал он каким-то блеющим голоском. — Там ваши коллеги в кабинете собрались, все ждут. Позвольте я провожу.

Обращался он, надо сказать, к Герману, так как, видимо, принял его за главного.

— Ведите прямо туда, — прорычал Трезорцев. — А это письмоводитель, он со мной.

Камердинер осознал свою оплошность, несколько раз поклонился и бросился вверх по лестнице. Герман с достоинством двинулся за ним следом, стараясь на шаг отстать от Трезорцева — тому, видать, будет приятно, если иерархию будет видно.

Герман о князе слышал не раз: в газетах нередко описывались пышные балы в его городском палаццо, на которые собирался цвет московского общества. Еще роскошнее были маскарады, проводимые в его загородном поместье — видимо, этом самом. О каких-то других достижениях Вяземского Герман не слыхал, а сенатская его должность, как говорят, была просто синекурой, и он едва ли появлялся в присутствии даже и раз в месяц.

Дом кишел полицейскими, но по большей части это были обычные городовые и агенты из сыскной в штатском. А голубом жандармском мундире был только один, и он, на удивление Германа, оказался также нечеловеком — эльфом. Высокорослый, со светлыми волосами до плеч, должно быть, отращенными, чтобы скрыть острые уши. Впрочем, характерную эльфийскую угловатость черт лица скрыть было гораздо труднее. Голубой мундир поручика сидел на нем, как влитой, сапоги, похоже, были пошиты на заказ из дорогой кожи, может быть, даже гномьей работы.

— Ваше высокоблагородие, — кивнул он почтительно Трезорцеву. — Место оцеплено, фотограф вызван, все по науке. Сыскные немного наследили, но нестрашно.

— Вы тут откуда взялись, Рождествин? — спросил ротмистр.

— Наблюдал за поместьем по распоряжению барона, — отчеканил тот. — Его высокородие прислал меня сюда, сказал, что князь просил, чтобы в его поместье присутствовал жандармский офицер — «на всякий случай».

— Как интересно… и похоже, что «всякий случай» наступил, не так ли?

— Похоже на то, — эльф с достоинством кивнул.

— Где же вы в ту пору были?

— Вел наблюдение за подозрительной группой мастеровых, в которых заподозрил причастность к заговорщицкой деятельности, так как до того они вели непозволительные разговоры с дворовыми людьми князя.

— И где же вы вели за ними наблюдение? — в голосе Трезорцева послышался плохо скрываемый скепсис.

— В кабаке, — поручик пожал плечами. — А где же еще было наблюдать, коли они туда отправились?

— Прямо вот так, в мундире? — ротмистр взялся за золоченую пуговицу с гербом. — Так себе, должно быть, вышло наблюдать.

— Никак нет, — эльф стоял, вытянувшись в струнку, но, кажется, совсем начальства не боялся. — Наблюдение вел в мещанском платье. В мундир — это я уж переоделся, когда меня в господский дом вызвали. Ну, когда уж все случилось.

— Хорошенькие дела… — пророкотал Трезорцев. — Выходит, я теперь по вашей милости должен по начальству доложить, что в поместье был отправлен мой же сотрудник, и он прошляпил убийство?..

Поручик пожал плечами, давая понять, что он человек (вернее, эльф) слишком маленький, чтобы задумываться над такими политическими вопросами.

— Ладно, — буркнул ротмистр, оглянувшись на Германа. — Об этом потом. Зачем меня вызвали?