Лазоревый мундиръ: Душекрад

Лазоревый мундиръ: Душекрад

Пролог, в котором Его Величеству нездоровится

День у Его Императорского Величества не задался с самого утра. Сперва разболелась голова, так что утренний кофий он пил безо всякого аппетита, как лекарскую микстуру. Обычно от кофия голова его прояснялась, начинала работать, как хорошо смазанный часовой механизм, но в этот раз — не помогло.

Он был стар, нечеловечески стар. До шестисотлетнего Мафусаила пока что не дотянул, но все ныне живущие люди родились уже после того, как ему пошел второй век. И давным-давно умерли все те, кто знал его обыкновенным человеком.

Он помнил многое. Помнил, как каленые ядра разбивались в пыль о демоническую броню, и как прошивали ее насквозь пылающие синим огнем магические заряды. Помнил плавание на пароходе по Великой реке, по берегам которой виднеются в туманной дымке иные миры. Помнил странных существ, что не раз присылали к его двору послов, а ныне и вовсе расселились по всей его империи. Помнил, как не раз и не два столкновение наделенных магией честолюбцев-князей могло обрушить его империю в прах, и как один он мог погасить разгорающееся пламя войны.

Третий сын императора, он в первые годы своей жизни даже не думал о том, что унаследует престол Российский. Что уж говорить о том, чтобы править едва ли не всем человечеством и руководить экспансией в далекие, чуждые миры. Столько проблем, столько сложнейших вопросов валится на одну несчастную голову — и как ей не разболеться?

Император довольно грубо прервал адъютанта, явившегося, было, с последними депешами с Барканского фронта, велел никого к себе не впускать, прилег прямо в белом кавалергардском мундире на мягкую софу и прикрыл глаза.

Он уже знал, что предвещает эта боль. Такое было с ним не больше десятка раз за всю его невероятно длинную жизнь. Так было и в самый первый раз — когда в калмыцких степях открылись чудовищные порталы из черного стекла, и чей-то голос, потусторонний и властный, вторгся в его голову и сказал, что именно ему, тридцатилетнему в ту пору мальчишке, суждено остановить вторжение сил ада.

То же было и во второй раз, когда он, потерявший уже почти всю свою армию и малодушно помышляющий о смерти, воззвал к своему Богу — без всякой надежды — и получил в ответ помощь. Получил то, благодаря чему сумел не только выдворить орды демонов, но и занять главенствующее положение во всем мире — магию. Ох, нелегко далось ему решение принять этот дар. Но другого выбора в ту пору не было…

К чему же сейчас эта боль? Что теперь хочет сказать ему Бог, не оставляющий его свой помощью?

Поднялся с трудом поднялся с софы, подошел к шкафу белого дерева, изготовленному лучшими мастерами Эльгарона, отпер его, затем извлек из потайного отделения золоченую шкатулку и сделал несколько хитрых движений пальцами над ней. Замок шкатулки не под силу было бы открыть никому в этом мире, кроме него. Замок существовал в другом времени, и только тот, кому манипуляции с временем были подвластны, мог извлечь и замок, и содержимое шкатулки из темпорального тайника.

Щелкнула пружина, звякнула крышка. Внутри шкатулки на черном бархате лежал сияющий зеленый камень размером с грецкий орех. Он не просто испускал свет — его сияние пульсировало быстрой нервной дрожью, словно камень силился что-то сказать своему владельцу.

— Что это, Господи? — шепотом, завороженно проговорил самый могущественный человек мира. — Открой мне, что ждет меня и присных моих…

И едва он второй раз повторил эти слова, как тут же получил ответ. Видения обрушились на императора резко и безжалостно, словно снежная лавина. На сей раз не было голоса — только картины. И все они изображали то, чего император страшился сильнее всего.

Всю свою долгую жизнь с момента, когда последний демон был изгнан из этого мира, он посвятил одной цели: не дать хаосу поглотить империю. Он создал удивительную, прекрасную конструкцию, в которой каждый человек знает свое место и почти всегда этим местом доволен. Он почти остановил появление технических новшеств и новых научных гипотез — чтобы сотканная им ткань не расползлась от чьего-то чрезмерного любопытства. И что же теперь?..

Картины, что представали перед мысленным взором императора были одна чудовищнее другой. Горящие города, низвергающиеся царства, армии из иных миров, вновь марширующие по земле, и в центре всего этого фигура одного человека. И слово, повторяемое с надеждой миллионами голосов: «Узорешитель!».

Император слышал это слово не раз, но считал его просто выдумкой мерзавцев, желающих погрузить империю в хаос. Несомненно, это так и было. Какой-то самозванец задумал похитить власть, назвавшись забытым именем. Для такого мошенника давно уже придумали другое слово: «Душекрад». И сколько зла, сколько горя способен он принести…

Его величество очнулся и сел на софе, тяжело глотая дрожащими губами ставший вдруг густым воздух и не сводя глаз со зловеще пульсирующего камня. Это только видение, видение из будущего. Ничего еще не решено, нужно действовать быстро, решительно, беспощадно, как он всегда действовал.

Эта мысль успокоила его. Нет, не все потеряно, не все. Его Бог не оставил его в куда более тяжелые времена, не оставит и теперь. Аминь.

Глава первая, в которой свидание идет не по плану

В семь часов вечера тринадцатого мая двести второго года от Сопряжения на тверском вокзале остановился поезд, следующий из Москвы в Санкт-Петербург. Тормоза в последний раз прошипели, кондукторы почтительно откинули лесенки, и в тот же миг из вагона третьего класса на платформу элегантно соскочил рослый темноволосый молодой человек, давно дожидавшийся в тамбуре.

Он барским жестом бросил в урну газету, которую прочел целиком, пока томился в тесноте вагона третьего класса. Прочел о визите делегации Североамериканских Соединенных Штатов с благодарственным адресом для Его Величества по случаю стапятидесятилетия со дня, когда тот милостиво разрешил сохранение в Штатах Конгресса и выборов. Прочел о грандиозном бале во дворце великого князя Бориса Сергеевича по случаю рождения сына, прапраправнука Его величества. Великий князь так обрадовался, что лично осветил вечерние гуляния искусственно вызванными молниями, не сопровождавшимися дождем. Прочел и забавный фельетон, высмеивавший воззрения нигилистов. Все это, однако, не занимало его, он ехал, отмахивался от табачного дыма и предвкушал.

Одет молодой человек был с иголочки: щегольский клетчатый сюртук, светлые узкие панталоны, даже белые перчатки. В руках держал букет белых камелий — также недешевый. И вместе с тем, он только что провел два часа в насквозь прокуренном вагоне третьего класса, соседствуя там с мастеровыми, торгующими крестьянами и неудачливыми коммивояжерами, из чего проницательный читатель может заключить, что денежные обстоятельства его были не совсем хороши. Мы же со своей стороны прибавим к этому, что они были хуже некуда.

Молодой человек, а звали его Германом Сергеевичем Брагинским, был студентом Московского университета, проучился три года на юридическом факультете, и нынче лишился от родителя содержания и, перебиваясь случайными заработками переводами и частными уроками, ожидал места секретаря у какого-нибудь преуспевающего адвоката, чтобы как-нибудь скопить денег и закончить курс. Вот только преуспевающие московские адвокаты как назло были обеспечены секретарями в полной мере, а на более прозаическую должность письмоводителя где-нибудь в Департаменте почт или в Казенной палате молодой человек был не согласен из честолюбия, на которое, впрочем, имел некоторое право.

Фамилия Брагинских была не последняя в Российской империи. Прапрадедушка Германа, Владимир Брагинский, участвовал во всем памятной битве на Маныче, положившей конец демоническому вторжению, был ранен, произведен в полковники и сделал затем блестящую карьеру, так что многие прочили ему даже графское достоинство и рубиновый жезл, но не сложилось. Пращур рано умер, так и не дождавшись своего графства.

Наследникам же его все, как на зло, счастья отличиться в глазах императора уж не выпадало, и дела у них шли все хуже и хуже, пока, наконец, отец, Сергей Андреевич, не был принужден продать за долги последнее имение, лишиться таким образом остатков магической силы и жить скромненько в Москве на доходы от двух каменных домов, выдавая сыну-студенту скромное жалование, состоявшее не столько из денег, сколько из упреков в неблагодарности и мотовстве.

Как мы можем заметить, упреки эти были не вполне несправедливы, так как нынче мы видим Германа Сергеевича не только одетым по моде, но и надушенным дорогим одеколоном, но и при небольшом саквояжике, в котором скрывается бутылка приличного белого вина и фунт сладостей из магазина Люке, что на Тверской.

Все это было приобретено молодым человеком буквально на последние деньги, а кое-что и на заемные, которыми он разжился у друга своего Игнатия Карасева, в недавнем прошлом бурсака, а ныне — духовного целителя третьего ранга. А должность это денежная, так что не грех было у Карасева и позаимствоваться, не даром же Брагинский за него самого не раз в трактирах расплачивался, когда Карасев еще учился в своей бурсе и был гол, как сокол.

Впрочем, и повод для подобного шика был. Месяц назад, заехав проведать отца, познакомился Герман у него с тверским чиновником, коллежским асессором Румяновым, толстым господином со старомодными бакенбардами и вечным насморком, от которого тот не переставая сморкался, издавая какой-то слоновий рык. С Румяновым они позже зашли в трактир, выпили, обсудили гномский вопрос, во многом сошлись, и изрядно подвыпивший чиновник предложил Брагинскому заезжать к нему как-нибудь запросто. Неделю спустя Герман к нему в самом деле заехал и познакомился с супругой чиновника, статной блондинкой, дамой еще молодой, но уже весомых достоинств, которые с трудом удерживал лиф ее сиреневого платья.

По тому, как эта дама на него поглядела при первой встрече, Герман понял, что ей должно быть очень скучно в этом доме на окраине провинциального города, с мужем-барсуком и единственной дочкой, которую она незадолго до того отправила в пансион. Ничего такого между ними сказано не было: поговорил Герман с ней о литературе, очень ее заинтересовал рассказом о модных ныне поэтах-экстатистах, пообещал привезти как-нибудь что-то из них почитать, да и засобирался домой. И только уже у выхода, провожая его, Аглая Мартыновна — так звали Румянову — взяла его за руку и прошептала, слегка смутившись: «Заезжайте к нам как-нибудь еще. Да вот хоть бы в мае, числа тринадцатого? Я вас очень буду ждать».

Признаться, Герман, может быть, и манкировал бы этим приглашением, если бы коллежский асессор не упомянул в разговоре с ним, что как раз двенадцатого числа убывает на ревизию в Кашин, где местная управа совсем уже потеряла всякий страх и стыд, и надо бы ее вывести на чистую воду, на что у него уйдет никак не менее недели.

С учетом этого, приглашение Аглаи Мартыновны приобретало несколько иной оборот, довольно волнующий. В этом-то и причина того, что Герман в отличном расположении духа ехал нынче в нанятой на вокзале извозчичьей пролетке, напевая себе под нос романс «Не возбуждай несбыточных мечтаний» и барабаня пальцами по саквояжику. Жизнь его в последнее время бы скучной, как урок грамматики, и он радовался тому, что в ней наметилось хоть какое-то приключение. Если бы только мог он знать в ту пору истинный масштаб приключений, навстречу которым он едет!

Впрочем, нельзя сказать, чтобы он не осознавал некоторой неуместности своего гусарства. Его Внутренний Дворецкий, глядя на это, осуждающе качал головой и пощипывал бакенбарды.

Про Дворецкого надо, пожалуй, разъяснить. Настоящего дворецкого у молодого человека никогда не было — не на что содержать. Однако он всегда любил представлять себя этаким великосветским шалопаем, у которого есть умный, но брюзгливый старый слуга, который хоть и не любит проказ своего барина, но всегда за него горой, в нужное время и остановит, и совет дельный подаст, а то и просто поворчит, и от этого на душе уже легче.

Так-то в его воображении и родился Внутренний Дворецкий: этакий в возрасте уж с пятьдесят, в старомодной ливрее и с пышными бакенбардами. Он обычно и являлся пред внутренним взором Германа, когда происходило нечто из ряда вон и нужен был совет, а посоветоваться было не с кем. Нынче особенного совета не требовалось, однако Внутренний Дворецкий иной раз являлся и без зова, когда чувствовал, что барин расшалился. Впрочем, Герман от него отмахнулся. Поди прочь, не до тебя сейчас.

Аглая Мартыновна встретила гостя в дверях, зарделась, приняв букет, пригласила войти и проводила в простенько обставленную гостиную со слегка ободранными стульями и гравюрой, изображающей амура. Наш герой рассыпался в комплиментах, похвалив и ее глаза, и вкус, с которым она выбрала свое зеленое платье — довольно открытое, надо сказать — и даже нацелился, было, сказать уже что-нибудь насчет форм, достойных Венеры…

Смутил его только звук нескольких голосов, причем мужских, доносившихся из-за стенки. Не напутал ли он что-нибудь? А ну как коллежский асессор на самом деле дома? В таком случае явление с букетом не объяснишь, и выйдет скандал.

— Что такое? — спросила разнежившаяся от комплиментов Аглая, заметив, что гость что-то занервничал.

— А у вас там сегодня сослуживцы его высокоблагородия съехались? — спросил он как можно беззаботнее, кивнув в сторону стены, откуда слышались голоса.

— А, нет, что вы! — хозяйка махнула рукой. — Это жилец, Константин Кузьмич. Мы ему две комнатки сдаем за стенкой. Такой тихий господин, даже не знаю, чем он занимается. Все что-то пишет, чертит, иной раз и к обеду не выходит. Я не думала, что к нему именно сегодня такое собрание явится, кажется, доселе ни разу у него в гостях никто не бывал. А тут вдруг пришли какие-то, человек пять. Один — как мастеровой одет, другой — во фраке, третий — в рясе поповской, прочих я даже и не видала, как зашли. Странное общество, правда?

Чувствовалось, что она тоже раздосадована несвоевременным хлебосольством Константина Кузьмича.

«Не насплетничал бы жилец,» — пронеслось в голове у студента, но он быстро на этот счет успокоился. Не все ли равно жильцу, право слово? На вопрос же хозяйки с достоинством кивнул.

— Я даже перепугалась немного, не замышляют ли они что плохое? Нет ли тут какой-нибудь конспирации? Вы ведь читали, что в газетах пишут? Но ведь вы меня защитите, верно? — она кокетливо улыбнулась и поправила прическу, продемонстрировав белое запястье.

Герман тут же заверил ее, что под его защитой ей не о чем беспокоиться.

— Ну, тогда почитайте мне что-нибудь из ваших экстатистов, вы обещали! — произнесла Аглая, откинувшись в кресле.

Герман охотно достал прихваченный томик стихов, достав заодно и вино, и прибавив наставительно, что такие стихи надлежит читать исключительно под белое вино, иначе они утрачивают половину своей экстатической силы. Аглая при этих словах достала из шкафа бокалы, которые он наполнил и принялся читать какое-то совершенно бесстыдное стихотворение про «невольный вздох безумной страсти», «последний стон на ложе томном» и что-то еще в таком же духе. Аглае явно нравилось.

Читал он по рукописной тетради — издавать этакое непотребство цензура, конечно же, не позволяла. Впрочем, достать список было несложно — такие тетради ходили по Москве и Петербургу запросто, и некоторые из экстатистов составили себе имя, ни разу не издав в журналах ни единой строчки.

Между тем, за окном совсем стемнело, Аглая сидела в кресле, прикрыв глаза и приоткрыв губы, вино было почти все уж выпито, и Герман решил, что, кажется, артподготовка проведена по всем правилам военного искусства, подкопы подведены, бреши в стене пробиты, и пора уже, собственно, приступать к решительному штурму, тем более, что противник, кажется, не настроен оказать решительного сопротивления. Уже даже и Внутренний Дворецкий, глядя на поле сражения, восхищенно покряхтывал и подталкивал барина локтем, дескать, давай, барин, не робей! Покажи ей, каковы Брагинские в деле-то!

— Кстати, вы ведь тоже мне кое-что обещали, — произнес Герман, словно только что вспомнив. — Говорили, что у вас в спальне какой-то фантастический ковер гномьей работы из шерсти пещерного яка, и обещали показать!

Про ковер Аглая в самом деле при первой их встрече упоминала, но чтобы приглашать малознакомого мужчину в супружескую спальню — такого, конечно, не было.

— Да, кажется, в самом деле, я совсем забыла, что же вы раньше не напомнили! — проворковала Аглая, поднимаясь из кресла. — Пойдемте, я покажу, он удивительно мягкий, и если провести по нему ладонью в темноте, то появляются голубые искры. Очень красиво!

Они стали подниматься по темной лестнице. Там уже Герман не стал сдерживаться, наклонился и поцеловал ее в шею, пахнущую сладкими цветочными духами.

— Ну, что вы, ну, подождите… — проворковала Аглая, почти затаскивая его через темный коридор куда-то в также совершенно неосвещенную комнату. Лампу зажигать она, впрочем, не стала, да и к чему было бы это делать? За окном сияла в небе полная луна, ее света было даже больше, чем достаточно.

В этом свете Герман принялся, не прекращая поцелуев, освобождать хозяйку дома от платья. Дело это было хоть и приятное, но не такое уж простое. Герман никогда не понимал: и зачем они навертят столько сложностей? Крючочки какие-то, которые вечно не подцепишь, пуговки в самых неожиданных местах и на удивление тугие, какие-то шнурки, которые хоть зубами развязывай. Если бы он был императором, непременно издал бы высочайший манифест о том, чтобы женщинам носить мужские сюртуки и панталоны: и обзор лучше, и возни меньше.

Однако с помощью Божьей, а также Аглаиной, дело пошло. И вот, отбросив на пол и платье, и нижнюю рубашку, он на секунду застыл, пораженный красотой ее статного холеного тела в лунном свете, а обнаженная и явно довольная произведенным эффектом Аглая застыла и чуть откинула назад голову, дескать: «Ну, что, хороша же я, верно?». Что ж, она в самом деле была хороша. Даже Внутренний Дворецкий восхищенно крякнул. Нет, некоторые любят, конечно, субтильных дам, на которых дунь — она улетит, но Герман был не из таких. Он во всем любил пышную роскошь, а здесь ее хватало. Дело оставалось за малым, перейти, собственно, к штурму главной цитадели, и пальцы Германа уже потянулись у ее парадным воротам, в то время как Аглая дрожащими от нетерпения пальцами принялась освобождать от одежды уже его.

— Всем оставаться на своих местах! — гаркнул вдруг голос, звучавший словно из глубин ада: громкий, яростный, жесткий. — Корпус жандармов! Одна попытка пошевелиться, и всем конец. Имею на позиции темпоратор и применю его при первом же звуке.

— Что такое? — задушенно прошептала Аглая, прикрываясь только что снятой рубашкой. От ужаса она стала, казалось еще белее, и походила уже на призрак.

— Ти… тихо… — прошептал в ответ Герман.

— Ну, и встрял же ты, батюшка! — произнес Внутренний Дворецкий. Перед глазами тут же предстал ряд неприятных картин: обыск, допрос, люди в синих мундирах расспрашивают полуголую перепуганную Аглаю. «На каком основании здесь находится этот молодой человек?». Затем приезжает срочно вызванный из Кашина муж… В общем, грядущая ночь, кажется, будет, куда менее приятной, чем ожидалось. Однако, к чему здесь жандармы? Не иначе, там за стенкой и впрямь сходка каких-нибудь нигилистов. Господи, что бы им было не устроить свое сборище в другом месте!

Внизу хлопнула дверь и послышались чьи-то торопливые шаги. Затем грянул револьверный выстрел, а вслед за ним другой. В ответ им из кустов загрохотали новые, погромче, видать, ружейные. Одна пуля с оглушительным звоном разнесла стекло спальни, Аглая взвизгнула, соскочила с кровати, и совершенно голая забилась в угол, не заботясь уже о приличиях. Герман тоже машинально пригнулся.

— Вы не поняли⁈ — проревел голос. — Или думаете, шучу⁈ Викентий, залп!

То, что произошло в следующую секунду, впоследствии не раз снилось Герману в кошмарных снах. Лицо Аглаи вдруг сморщилось, посерело, словно она мгновенно постарела лет на пятьдесят. Тело ее, и без того съежившееся в углу, стало вдруг еще меньше и в какие-то несколько секунд превратилось в скрюченную серую мумию с черными провалами на месте глаз и обнажившимися словно в оскале зубами.

— Ах ты ж… правда темпоратор… — прошептал Герман, которого трясло от ужаса. Внутренний Дворецкий только шлепнулся на пол и перекрестился.

Про это оружие он только слышал, причем говорить о нем полагалось только шепотом. Кое-кто даже утверждал, что его вовсе не существует, и это просто страшные сказки, распускаемые жандармами. Но приходилось признать: у них в самом деле есть машина, испускающая луч, который, не повреждая строений и прочего имущества, искривляет время для живых существ. Вот только… Господи Боже, ему-то что теперь делать⁈

Голова Германа заработала с умопомрачительной скоростью, какой он сам от себя не ожидал. Очевидно, ему просто повезло, и луч его не задел. Но второго дожидаться никакого резона нет. Как этого избежать? Даже если всех нигилистов уже перебили, то могут ведь жахнуть еще раз просто для верности. Надо показать, что в доме есть живой человек, но он не враг, а верный подданный Его Величества. Но как показать?

— Да ты, барин, найди какую-нибудь тряпку, да помаши ей в окно, — услужливо подсказал Внутренний Дворецкий. — А они поймут, что это символ мира, вот что.

Долго искать не пришлось — на кровати все еще валялась белая ночная рубашка Аглаи. Стараясь не смотреть на то, что осталось от хозяйки дома, Герман подобрал ее последнее одеяние, подошел, крадучись к окну и пару раз взмахнул им. Глянув при этом на поляну он заметил на противоположной стороне улицы троих людей в темных мундирах. Один из них возился с какой-то машиной на треноге, похожей на фотографический аппарат, другой же держал одной рукой металлический рупор, а в другой сжимал револьвер. Головного убора на нем не было, и в лунном свете сияла шевелюра, почти полностью седая, в то время как старым жандарм не выглядел и выправку имел знатную.

— Сдаетесь⁈ — проговорил он, поднеся рупор к губам. — Стоять на месте, мои люди заходят!

В ту же секунду, повинуясь его жесту, две другие фигуры в синих мундирах двинулись через улицу к дому. Герман застыл в оконном проеме, боясь пошевелиться. И вот, когда две тени уже почти достигли крыльца, из окна первого этажа грянул выстрел, и одна из них пала навзничь.

Седой жандарм проревел что-то матерное, а затем рявкнул: «Огонь! В мясо их, тварей!», после чего Герман отпрянул от окна, и очень вовремя, так как несколько пуль тут же влетели в комнату, впечатавшись в потолок и обдав его крошевом штукатурки.

— Ох ты ж, Господи, святая воля твоя, — запричитал Внутренний Дворецкий. — Пропали мы с тобой, барин, как есть, пропали!

Но Герман от него лишь отмахнулся. Заткнись, старый паникер, не до тебя! Он загрохотал вниз по скрипучей темной лестнице, твердо намеренный уж как-нибудь да выжить. Сейчас, сейчас! Включай голову, Брагинский! Не бывает так, чтоб выхода не было! Есть вход — есть и выход!

С этой мыслью Герман преодолел последнюю ступеньку, и едва не полетел вниз, споткнувшись обо что-то твердое и почему-то обтянутое тканью. Он невольно вскрикнул и выругался, обнаружив, что это была такая же мумия, как та, в которую обратилась Аглая, только одетая во фрак, и оттого еще более жуткая. В следующую секунду кто-то зажал ему рот шершавой ладонью с толстыми пальцами.

— Тихо, тихо! — проговорил низкий, гулкий голос, словно из бочки, а затем рука отпустила его.

Герман тут же оглянулся и увидел, что перед ним поп в рясе, о котором говорила Аглая, вот только в руках у него не кадило и крест, а револьвер, и за поясом — еще один. Был он низкорослый, с неопрятной кудлатой бородой и явно недюжинной силищи. Герман еще подумал: «Не гном ли?». Впрочем, раздумывать было некогда.

— Ты еще кто, твою мать⁈ — воскликнул поп, тяжело дыша, и упер в грудь Германа дуло одного из револьверов. — Ты ведь не из этих? Да нет, эти не успели бы. Ну, отвечай живо⁈ Времени нет!

— Я… это… в гостях был тут… — проговорил Герман, не зная, как еще потактичнее назвать случившееся.

— В гостях? У кого? — спросил поп, скептично взглянув на полурасстегнутую германову рубашку. — А, не все ли равно! Слушай, парень, их там мало! Было б много, нам бы уже каюк! Но я осмотрелся, они все там, спереди залегли, а за черным ходом хорошо если одного следить оставили. Если вместе рванем, хоть один да проскочит, там до леса недалеко, а в лесу ищи да свищи! Ну⁈ Рванули⁈ Другого шанса не будет.

— А и впрямь! — Герман почувствовал азарт висельника. В безумный план попа он не особенно верил, но ничего другого не оставалось.

Вместе они рванули к черному ходу, поп выскочил из него первым, и тут же из кустов впереди гаркнул выстрел. Поп взревел, вскинул один из своих револьверов, несколько раз выстрелил по кустам, оттуда раздался приглушенный вскрик, сзади, через улицу пару раз гаркнули ружья, а они с попом помчались вперед, к спасительному лесу.

Герман добежал первым, спрятался за деревом и наблюдал, как поп, пыхтя и припадая на левую ногу, с трудом его догоняет, а через забор за домом уже перемахивают силуэты в синих мундирах. Герман почувствовал досаду: он не думал, что поп при всей своей грузности, бежать будет так медленно. Бросить его? Но тот ведь помог ему, нехорошо.

И только тут он заметил, что поп неспроста так ковыляет: на его рясе расплылось слабо заметное на черном фоне кровавое пятно. Э, да дело еще хуже!

— Беги! — рыкнул поп, привалившись к дереву. — Беги, парень, я… не успею. Щас я им тут покажу битву при Маныче, ох, покажу. А ты…

Герман уже собирался рвануть в лес, но поп схватил его за полу сюртука.

— Погоди-ка, — произнес он, прошипев от боли и чертыхнувшись. — Ты же… ты кто вообще⁈ А, ладно, выбирать все равно не из кого. Возьми-ка вот это.

Он протянул Герману свой второй револьвер. Герман хотел решительно отказаться, приготовился заявить, что он в жандармов стрелять ни за что не будет, а бежать без этой дуры будет только легче, но тут он заметил, что это и не револьвер вовсе, а нечто лишь отдаленно на него похожее. Рукоятка, короткий раструб, похожий на дуло, а вместо барабана — циферблат, но не часовой, а больше похожий на паровозный манометр. Стрелка этого «манометра» показывала на ноль. Похоже, давления в котле не было.

— Бери, и давай, ноги в руки и бегом отсюда! — рявкнул поп, тыкая Герману в ладонь нагретой в руке рукояткой. — Бери! Потом отдашь нашим, если ты не гнида!

Он буквально всунул странный прибор в руку Германа и хлопнул его по спине, намекая, что пора удирать. Дважды Германа просить было незачем. Убегая, он слышал хлопнувшие за его спиной несколько выстрелов и, кажется, собачий лай, что только придало ему скорости.

Глава вторая, в которой нежданное письмо приводит в казенный дом

В свою скромную квартирку в доме купца Никитина, что на Киевском тракте, Герман явился, когда давно уже рассвело. Как продирался через густой подлесок к станции, оглядываясь каждую секунду и едва не выколов глаз веткой, как трясся в вагоне третьего класса, весь исцарапанный в разорванном сюртуке — все это было лучше не вспоминать. Хоть до дома дошел, оставшись живым и на свободе.

Пройти к себе, в третий этаж, он решил тихонько, чтобы никто не заметил, особенно прислуга. То есть, собственной прислуги у него не было, не на что было позволить, а была хозяйская — любопытная пожилая кухарка Матрена. Ей-то Герман и не хотел попадаться на глаза, чтобы не растрепала на всю округу, что жилец где-то всю ночь шлялся, однако едва он открыл дверь, как оказалось, что Матрена тут как тут с ведром помоев, толстая, краснощекая, в вечно заляпанном переднике. Точно специально его дожидалась.

— Батюшки святы! — всплеснула она руками. — Явился, греховодник, посмотрите вы на него! Ты что натворил-то, признавайся!

Герман вздрогнул. Откуда этой старой кошелке знать, что он что-то натворил? Да он ведь и не натворил ничего, в сущности! Весь этот ужас нужно только забыть, как страшный сон, вот и все! Вот и от странного пистолета избавиться бы. Сколько раз за ночь подбивало что-то Германа бросить оттягивающую карман штуковину в кусты или выкинуть из окна поезда! Но — не выкинул. Подумал: а ну как «наши», которым полагается отдать странный прибор, если он «не гнида», и впрямь за ним явятся да потребуют отчета. Хотя откуда они возьмутся? Поп ведь наверняка погиб. А если не погиб, а арестован, то…

— Полиция по твою душу приходила, вот что! — продолжила Матрена, и от этой новости Герман почувствовал, как ноги сами собой начинают подгибаться.

— Какая полиция? — переспросил он.

— Известно, какая бывает полиция! — Матрена, кажется, наслаждалась произведенным эффектом. — Пришел нынче утром такой подтянутый, в мундире синем, не просто городовой, а важный какой-то! Спросил, здесь ли студент Брагинский квартирует? А я что? Я разве супротив полиции что могу! Сказала, как на духу — так и так, здесь, в седьмом нумере. Ну, он потребовал нумер открыть, что-то посмотрел, положил на стол какую-то бумажку, да и ушел. Не иначе, в часть тебя требуют! Допрыгался!

Герман выслушал всю эту историю, стараясь не выдать, насколько сильно она пошатнула в нем присутствие духа. Но кончики пальцев, кажется, слегка подрагивали.