Кровавый венец. Книга Первая. Проклятие (СИ)

Орды катились через марийцев, вызывая в них отторжение и злость, так как те не гнушались попутно разорять и своих союзников. Были отдельные небольшие стычки с местными, но это не сказывалось на общем состоянии похода. Он был неудачным и провальным, так как плохо подготовлен и готовился в спешке. Хан Узбек велел срочно собирать орду в поход, как только узнал о готовящемся большом сходе по заказу Московских князей братьев Ярославовичей. Вступать с ними в спор он не хотел, так как понимал, что добраться будет сложно, и за ними стоят многие удельные князья, которым нож в горле платить ясак хану, и решился на показ силы, отрубив головы верхушке князей Стародубских и походом на их территории, понадеясь на узкий проход между княжествами в период активных земледельческих работ, когда жители поголовно заняты, и собрать рать и дать отпор будет сложно. Но он просчитался и теперь думал, что можно сделать в таком положении, ведь за ним поражение и смерть верховных удельных князей. Он понял, что это может обернуться ему плохими ответом. И так уже слабо собирался оброк, а на дальних рубежах Орды ворчали союзники: местные марийцы, мордва, башкирцы.

Баскаки уже мало собирали дани, а некоторые не собирали вовсе, и даже были и такие, которые и не возвращались. Князья ссылались на отряды разбойников по лесам или отмалчивались на запросы ордынских помощников хана. Назревало недовольство властью Орды и зависимостью от желаний жестокого хана. Он психовал и нервничал, понимая, что-то готовилось темное, страшное и сильное по отношению к его владычеству. Это все до дрожи ощущал хитрый и властный Узбек, но иногда и «на старуху бывает проруха». Так, своими сегодняшними действиями он перестарался, и все получилось наоборот: не устрашение, а злость и напряжение со стороны русских князей. Хан мучительно искал выход из создавшегося положения, и, кажется, нашел — послал делегацию из десятерых своих самых опытных помощников к молодому князю Владимиру, дабы тот принял на княжение его благословление и пайцзу, а для этого должен прибыть в ставку.

Отряд ханских конников стремительно приближался к русским рубежам.

А в это время во Владимире шли смотрины младшей дочери Василия. Отец был благостен, сыновья радостны, женки услужливы. Пиры шли один за другим. Столы ломились от яств, пива, кваса и медовухи. Уже неделю чествовали нареченных жениха и невесту, которые сидели во главе стола и кивали поздравляющим и гостям. По праву руку восседали князь с княгиней, по леву воевода Опраксин с главными послами и дружинниками. Чашами с вином их не обносили и те пили и восхваляли молодых и их родичей.

Заключив пока предварительный договор на свадьбу, Владимир собрался после недельных пиров в свой удел и взял с собой будущую женку с обозом, так как свадьбу играют в своем княжестве. Веселье продолжалось на всем пути следования. Деревни и селения обоих земель были предупреждены и везде тех встречали и примечали. И дорога в неделю превратилась в две, так как каждому хотелось повеселиться и полюбопытствовать на молодых.

Вскоре показалась главная крепость столицы Стародубска, и княжеский поезд въехал в центральные ворота. Было уже к вечеру, садилось солнце, набежали тучки. Парило. Все живое ждало грозы, грозы конца лета. И она грянула. Молнии сверкали и били в землю, громы трясли небо и, казалось, что природа недовольна таким положением дела и бушует, требуя справедливости. Дождь лил, как из ведра, топив улицы города и крепости города. Все попрятались и даже животных уводили из-под ливня, так как вода, стремительно катившаяся по улицам, сбивала с ног, закручиваясь в водовороты. Но вскоре буйство прекратилось и затихло.

Разобравшись с делами, воевода Опраксин был отпущен князем к себе домой. Терем его был погружен в тишину, хотя из-за тына все еще слышались крики служивых, холопов и стражей со стороны княжеских хоромов — там еще разбирались обозы, сносились в клети покупки и подарки, убирались в комнаты привезенные сундуки княжны Гориславы, будущей супруги Владимира.

— Тоже Славка! — С горечью вздыхал князь, но она просила называть ее Гориславою, так как имя Славка резало той слух, и она презрительно фыркала на его слова.

— И што не так? — Хмурился Владимир. — Чем тобе не нравится-то имя?

— И не имя ето, а прозвище! — Кривилась молодая девка, перекидывая тощую косу за спину. — Не смей меня таким называть, я тобе не холопка какая-то, а княжная дочь!

— А чем же смерды тобе не угодили? Али не христиане они такоже? — Усмехался он грустно.

— При чем тута смерды? — Всплескивала та в ладоши. — Меня именем нарекли красивым, а ты кличешь окороченным. Да к тому жа и мне не нравившимся. То ли дело Горислава! Ето значить «гореть славой во веки веков!»

Она поднималась во весь свой рост и гордо задирала нос. Владимир смотрел на нее и вспоминал свою Славку, ее зеленые озорные глаза, тонкую талию и мягкие губы. И, конечно, сравнение было не в пользу черноглазой, черноволосой худой и плоской девушки, что так гордо стояла перед ним. Ее мелкие черты лица, бледная кожа и тонкая кость говорили о постоянном сидении в горнице, за женскими делами: шитьем, вязанием, вышивкой. Это тебе не лихая девчонка, что лазила по деревьям, дралась на кулаках, скакала на коне, размахивая саблей или стреляя из лука.

— Стерпится — слюбится! — Шептала ему мамка будущей супруги, когда замечала скорбные и смущенные взгляды молодого князя на ее подопечную.

Она знала, что князь потерял любимую девушку и теперь в большом горе по ней. Мамка не одобряла действий князей, так как понимала, что и не стерпится и не слюбится.

— Так-то теперя говорят, ан усе получается не так, — кивала она горестно. — Ужо будет либо плохо, либо и вовсе очень плохо. Не сладится у них, сердцем чую.

Так тому и случись. По истечении десяти дней к Владимиру пожаловали гости — посланцы самого хана Узбека с приказом явиться и по возможности скоро, пред очи хана.

Владимир был озадачен и взбешен.

— Што еще надобно хану? — Спрашивал он у своих советчиков, после такой вести. — Кто мне скажет? Можа хочет вовсе обезглавить княжество и извести мой род? Што делать?

Советчики качали головами и переглядывались. Они сами не понимали действий хана и боялись. Но в то же время уже думали о том, кто будет следующим после Владимира.

— У старшего уже была жена и дочь, у самого князя, кроме Дмитрия и Владимира никого из мУжеского пола, так кто же сядет на престол? — Ломали они головы.

Старая княгиня, которая после смерти мужа и сына была полусумасшедшей и жила в монастыре под присмотром тамошней игуменьи, не могла принять власть, а молодая супруга убитого брата не способна управлять, так как не приучена к таким делам.

— Если тока совет из сподвижников. — Шептался ближний круг князя, но как, они еще не знали, хотя могли войти всем уделом к двоюродному брату старого князя в земли Владимирского княжества и под его руку.

— Ето, конечно, не Бог весть што, но всеж лучше, чем безвластие. Всежа свой и рядом. Не пропадем! — Успокаивались они, прислушиваясь и присматривались к действиям Владимира.

Тот, приняв самостоятельное решение отправляться к хану, собирался в путь. С ним готовился идти и воевода Опраксин.

— Ты-то зачем? — Удивлялся Владимир. — Ты должОн здеся остаться, приглядеть ежели што. Кому я еще могу доверять, как не тебе, — увещевал он хмурого воеводу.

Тот качал головой.

— Нет, еду. Можа што и узнаю про дочку. А вдруг…

Владимир смотрел на него и вздыхал. Он сам хотел разузнать о ней и это, пожалуй, был еще один момент его желания ехать в Орду. Хотя понимал, что надежда и его и отца минимальна, но все же тренькала какая-то струнка в груди, верилось, что не могла Славка так просто умереть, могла же оставить хоть что-то и это давало и силы и упование на удачу.

Простившись с удивленной невестой и отписав ее отцу на положение дел, Владимир с воеводой и посольством ордынцев направил свой обоз к хану в Золотую Орду.

Что-то его ждало там, не знал ни он, ни сами посольские.

Глава 7

— Славка, Славка, — толкала девушку в плечо девичья рука, — вставай! Ужо за нами приехали! Смотри жа!

Славка открыла глаза и уставилась на молоденькую смешливую Юрасю, так откликалась она на это прозвище.

Еще когда все были еле знакомы здесь в этой мазанке, эта девчушка много плакала и, забившись в уголок, смотрела испуганными глазами и молчала. Славка заметила ее и предложила кусок хлеба и кружку молока. Та помотала головой в отказе и лишь вытирала ладонью слезы. Пожав плечами, Славка отошла от нее, но присматривать не перестала. Вскоре девчушка успокоилась, поняв, что пока все относительно спокойно и уже на следующий день вылезла из своего насиженного места и присоединилась к жующим девушкам, которые уже не дичились и даже начали смеяться. А уж когда им принесли воды для помывки и чистую одежду, и вовсе повеселели и помогали друг дружке принарядиться и даже поменяться отдельными одежками и платками. Юраська, как представилась ей девчушка, была с отцом взята в плен и здесь их разделили. Ей было всего тринадцать, и она была самой младшей в этой группе славянских пленниц. Славка помогла ей одеться и даже заплела косы, вычесав основательно волосы, сбившиеся за время похода в колтуны. Здесь каждая помогали друг другу, как могли: при мытье поливали черпаком, расчесывали мокрые пряди, ушивали одежду, успокаивали, если кто начинал плакать. Хоть им и было уже в пору замужества, но все равно это были маленькие девчушки, едва достигшие детородного возраста и оторванные от семей в чужой стране и у чужих людей. Но молодость берет свое и вот они уже освоились, поняли свое положение, усекли возможности и привилегии и даже стали гордиться своим положением будущих гаремных любовниц, даже не подозревая, чем это может для них обернуться. Ведь не все попадут к богатым шахам или беям, наконец, к кошевым, их могут и продать и купить и подарить, как ненужную вещь, передавая из рук в руки. Все это и пыталась объяснить глупышке Славка, но та только смеялась, а потом и вовсе начала сердиться, прислушиваясь больше к разговорам своих молоденьких товарок. Они клянчили у старшей надзирательницы новую одежду или украшения, а также сладости и фрукты. Та только ворчала на них и шипела под нос о несносных девчонках и своей несчастной доле возиться с ними.

А сейчас Славка, разбуженная Юраськой, приникла к щели двери, за которой слышались разговоры, приказы, ржание коней и топот ног. Приехали купцы и перекупщики более дорогого товары — молоденьких чистых рабынь. Смотрительница была уже во дворе и говорила с каким-то высоким и худым мужиком, который внимательно слушал ее, похлопывая по сапогу сложенной плеткой. Вскоре махом руки он остановил ее и что-то приказал, она кивнула и пошла к сакле, где сидели любопытные девушки. Зайдя, еще от двери выкрикнула Славку и велела срочно собираться.

— За тобой пришли, — нахмурилась она, глядя на суровое лицо девушки, — и не тяни время. Тебя не будут долго ждать, враз скрутят и бросят в телегу. Лучше иди сама и уж прими свою судьбу.

— А куда повезут, знаешь? — спросила она у женщины.

— Как куда, — удивленно вскинула та брови, — говорила же, к хану Узбеку. Самому главному. Тебе повезло. Будь смиренна и все будет хорошо. Все будут завидовать. К самому главному поедешь. А там столица, красивые дома и мечети, богатые базары и много народа. Не будешь скучать. У хана большой дворец и много богатства. Будешь, как сыр в масле кататься.

Она вздохнула и повернулась к остальным.

— А вы тоже приготовьтесь. Скоро придут и за вами. Выберут, и поедите к своим хозяевам.

Славка ушла в свой угол и собрала нехитрый свой скарб: два платка, длинную юбку и кофту с рукавами. Повязав голову, обняла плачущую Юраську.

— Ну и пошто слезы? — утирала она ее глаза, — Знала же, што расстанемся, так и што мокрота?

— А как жа я без тобя? — всхлипывала она, прижимаясь к ее плечу, — Мне страшно.

— Не боись, усе будет хорошо. Я буду молиться за тобя. Дай Бог еще сустренимся.

Легонько оттолкнув от себя приникшую девчушку, Славка поцеловала ее в щеку, перекрестила и вышла из дома. Юраська бросилась за ней, но была перехвачена смотрящей и отругана ею, да еще и получила шлепок по щеке. Обидевшись, та схватилась за лицо и бросилась к окну. Там садилась в кибитку ее первая и последняя в жизни подруга. Скоро арба тронулась и скрылась в толпе таких же повозок.

— Сохрани тебя Господь, — прошептала малышка и перекрестила.

Поезд из трех обозов двигался по утоптанному шляху, поднимая тучи пыли. Было жарко днем и холодно ночью. Уже приближалась осень с ее затяжными холодными дождями и северным ветром. Кибитка, в которой ехала Славка, укрывала ту от непогоды, да она и сама уже начала привыкать к покачиванию арбы и постоянной езде с одного места на другое. Перемещение было хорошим только в одном — она многое повидала и уже начала боле менее понимать тюркские языки. А их было много, смотря какие земли проезжали. Скорее даже не языки, а местные наречия. Из разговоров конников, охраны и смотрящих, она уже знала, что поезд везет оброки с половецких наездов, то есть бОльшую часть награбленного за летнюю компанию. И среди этого были и рабы. Они также ехали на повозках, и было все это сделано для быстроты передвижений, пешими Славка видела их только на стоянках и ночевках. Тогда ставили шатры и готовили еду на кострах. В основном здесь были мужчины разных национальностей, но кое-где виделись и женские одежды, но скорее всего рабыни.

Славка сидела у костра и наблюдала за окружением. Мысли о побеге никогда не оставляли ее и она, помня свой печальный прежний опыт, примерялась и готовилась основательно. А пока делала все, что приказывали: готовила, скорее помогала готовить и была на подхвате, собирала под приглядом хворост в балках при остановках, стирала белье стражников, когда те совали ей и показывали, где стирать, при этом зорко следили за ее действиями, пресекая любую попытку уединиться, даже при опростании. Она сначала противилась, пытаясь пояснить, что ей неудобно, но потом так привыкла, что даже не обращала внимание. Те же, усмехались, когда она показывала им кулак, когда они пытались приблизиться. Но дальше смеха над ней, дела не двигались, так как знали, что эта пленница предназначена для главного и боялись и за нее и за себя, поэтому стерегли основательно и строго.

Вскоре они прибыли в столицу Золотой Орды.

Славка смотрела по сторонам с удивлением и даже с восхищением. Все здесь было для нее интересно: дома, улицы, дворцы, люди. На окраине те же нищенские сакли, что и везде, а уже ближе к центру добротные каменные и улицы мощенные булыжником. А уж, каким был дворец хана, то и не передать!

За высоким забором и мощными воротами с многочисленной стражей, куда только падал взгляд, высились постройки чуднЫе, неизвестные. Из белого камня, но не как у русских, с узкими высокими окнами и цветными стеклами, узоры больше голубые и зеленые. Крыши изогнутые и крашенные красным и золотом. Посреди большая площадка и на ней пруд, заключенный в камень. Солнце отражалось в голубой воде его и играло бликами на поверхности. Чистота идеальная и мало народу двигалось по ней. Лишь изредка проскакивали богато одетые мужчины или стражи в дорогих одеждах, видимо, начальники.

Славку повели в один из домов, через двойные ворота, усиленные охраной.

— Отсюда не сбежишь, — с грустью констатировала она, проходя мимо стоящих навытяжку парней, — Если не смогла в пути, то здесь и того невозможно.

Она хоть и грустила, но и тут отслеживала и прикидывала пути бегства, хотя высокие заборы, крепостные стены, многочисленная стража, показывали, что это почти невозможно.

Ее привели в одноэтажный дом, позади высоких хоромов, как она поняла самого хана Узбека, и передали в руки полного монгола высокомерного, с презрительной улыбкой, и пожилой женщиной, худой, но со строгим и равнодушным лицом. Это были гаремный старшина и главная смотрительница. Оглядев Славку, женщина поманила ту за собой и повела вглубь помещения. Они прошли коридорами, и вышли в большую комнату, где на ковре, на подушках сидели девушки в странных одеждах, едва прикрывавших их тела. Лет им было от десяти до пятнадцати. И это была одна из групп. Другая, куда и повели Славку, была старше и малочисленна. Ее поместили в дальнюю комнату и приказали ждать служку, мол та покажет, что надо и поведает как здесь жить. Славка поняла, что и тут она по-прежнему больше пленница, чем гаремная девушка, так как опять увидела стоящего у внешних дверей стражника. Ее вновь охраняли, теперь уже внутри помещения.

Она присела на низкую тахту и огляделась. Комната была небольшой и мало освещенной. Небольшое оконце высоко под потолком, пропускало тусклый свет. Его загораживала стена. В комнате еще был под ногами на глиняном полу полуистертый коврик, на котором стоял невысокий столик, в углу небольшой сундук и на нем матрас с подушками. Славка захватила его и постелила на твердый топчан, примостила подушки и легла, вытянув ноги. Ей, наконец, можно было спокойно все обдумать, без назойливых глаз стражи и качки арбы.

Все было загадочно и как-то не по себе. Она не могла понять замысла ее доставки в ханский гарем. Тут же были в основном молоденькие девчушки, что так ценились местными, а не такие, как Славка, девушки почти старые, тем более воины. А то, что она таковой и являлась, знали все, кто был с ней рядом. И теперь она не знала как себя вести.

— Все узнаю у того, кого приставят, и это та служка, которую обещались, — думала она и прислушивалась к шуму за стеной.

Голоса были еле слышны, но она уже различала и смех и вскрики то ликования, то слезы. И усмехалась — все, как и положено в девичьем коллективе.

Тут послышалось шуршание, и открылись двери. Вошла женщина со следами былой красоты на лице, но фигура расплылась от полноты. Закутанная в местные одежды, она остановилась, с любопытством оглядывая девушку, а потом улыбнулась и присела на пол. Славка свесила ноги и тоже села на край ложа. Молча разглядывали друг друга: только одна улыбалась, а другая хмурилась. Наконец местная сказала по-русски:

— Здрава будешь, полонянка. Я Марушка из Белогорья. А ты?

— Меня кличут Всеславка, но можно и Славкой. Ты моя прислужница?

— Тако и есть, — кивнула она, — Все, што надо тебе скажу и покажу.

— А меня, што, готовят к хану в любовницы? — спросила она, и сердце сжалось, предполагая худший ответ.

— Нет, пока не поступало такого известия, — пожала та плечами, — сказали служить и развлекать.

— Это как? — подняла Славка брови.

— А показать все и быть рядом. Даже спать будем вместе. Я здеся, — она показала на сундук.

Славка поняла, что это уже внутренние глаза за ней и вздохнула:

— Вот тебе и тишина. Без оглядки никак. Положение пленницы обязывает, да еще и хана.

— Ну, тогда давай, сказывай и показывай, — хмыкнула она и приготовилась слушать.

Так узнала, что здесь только часть гарема, самые молоденькие, которых готовят к представлению гостям хана, и самые старшие, которые тех обслуживают. Они уже отслужили свое и теперь работали здесь, прислуживая, как и она. Славка задавала ей вопросы и стремилась выведать о страже, о порядках, о начальстве. Ей все было необходимо знать, чтобы понять, как можно сбежать и можно ли это сделать. Так она поняла, что кроме хорошей кормежки и приличных платьев, ей позволительно еще и прогулки по внутреннему садику, но одной, только под присмотром ее прислужницы и стражника.

Славка вздыхала и горевала под похрапывание женщины, лежа ночью после всех новостей. Она поняла, что уж тут было почти невозможно сбежать, а зачем она хану, так и не поняла. Решив и дальше больше приглядываться и прислушиваться, она закрыла глаза и уснула.

Глава 8

Обозы растянулись и двигались медленно, поднимая пыль, скрывающую телеги и верховых. Жарило нещадно. Колодцы были полупусты и из-за пекла и из-за отката половецких отрядов. Но к вечеру, когда солнце заходило за горизонт, и опускались сумерки, начинало холодать, как и всегда к началу осени. Иногда они попадали под дождь, что лил и лил, был затяжным и довольно прохладным. Вся одежда пропитывалась влагой и под утро, даже при просушке у костров, приходилось терпеть мокрую ткань, но уже к обеду высыхало и вновь становилось жарко.

Обозы двигались уже по-осеннему пустынным полям. Травы было мало и приходилось подкармливать лошадей, подсыпая тем овса, что набрали с собой. Прошло уже более недели пути, и Владимир все это время разглядывал разоренные земли южных угодий соседних княжеств и качал головой.

— Как же непросто тут живется, — думал он, — постоянный страх и напряжение.

Он понимал, что жители все же селились тут, те, которые либо бежали от жестоких хозяев или же польстились на без оброковую возможность арендовать землю и работать только для своей семьи. Князья согласны были на это лишь потому, чтобы околицы были заселены и земли принадлежали уделу, а не считались свободными. Иные отбирались в пользу других, рядом живущих князей, или попросту захватывались без всякого предупреждения, как ничейные. Поэтому и были тут такие привилегии, как бы определяющие границы уделов. Но они-то и первыми подвергались набегам, хотя и не ежегодным. Половцы тоже понимали, что разоряя, они ничего не приобретают, лишь оставляют после себя пустыню. А это было невыгодно. Поэтому и отслеживали все это поставленные во главе коша старшины, то есть кошевые. С них-то и был спрос за все: за поселки своих и чужих, за работу на земле, за урожай и оброк, за подготовку войска в нужное время и ведения набегов по разработанному плану и маршруту. Иными словами глаза и руки главного хана Узбека. Так что и в его государстве не все было спокойно, то тут, то там вспыхивали и недовольство и междоусобица: за власть, за первенство, за привилегии от хана. Вот и старались по своему: наговором, подарками, лестью. Часто посыльных хана видели в кошах и как соглядатаями, и как палачами. Их боялись и ненавидели. Частенько просто тайно убивали. Но если хан узнавал об этом, то все взрослое мужское поселение готовилось к порке, пока не выдаст зачинщиков и исполнителей. Кошевые старались упредить и сами казнили разбойников. Иногда те сбегали и сбивались в небольшие отряды, превращаясь в разбойников. Они были смелы, бесбашены и жестоки. С таким отрядом и повстречался поезд Владимира.

Они встретились средь бела дня, выскочив прямо перед ними из небольшой балки, что часто встречались по пути их следования. Тракт, известный, как путь караванов, был пустынен, и все обозы просматривались издалека. Видимо те и определили их, как небольшой купеческий караван из русских земель. Ехавшие в нем монголы были не замечены, пока не вскинули ханские знамена, жесткие кожаные треугольники с лисьими хвостами — знаки баскаков. Это еще больше подстегнуло нападавших, и завязалась настоящая драка. Разбойников и охраны было одинаково, так что здесь были показаны упорство и сноровка больше, нежели мастерство, хотя оно же и победило. Куда тягаться отборным стражам князя и хана против кучки босоногих и полуголодных половцев! Бой закончился так же быстро, как и нападение. Оставшихся раненых порешили на месте и сбросили в ту же балку, откуда те и вынырнули. Эта неожиданная заминка была весьма кстати, в их вынужденном тягостном пути.

— Размялись? — усмехнулся Владимир, глядя на старшего посла.

Тот ухмыльнулся.

— Силен будешь, якши, — и поднял большой палец.

Владимир улыбнулся и также поднял свой.

— И ты тож.

За все время их поездки это было первое, пожалуй, совместное деяние, где они сражались против одного врага, и они оценили это положительно.

— Нам бы не воевать друг против друга, а жить мирно бок о бок и если надо вместе защищать свои земли, — думал, сидя у костра, князь, поглядывая в сторону шатра монгола, который тоже молчал у своего.

Старый Щаур был многолетне предан Узбеку и выполнял самые его тайные планы. Они часто вдвоем обсуждали их и хан, на основе совместных выводов, решался к действиям. Сейчас же он не понимал хана, зачем тому понадобился молодой князь и зачем он послал именно его. Затем, чтобы показать Владимиру свое к нему важное отношение? Но какое? Этим тот не поделился и Щаур был в недоумении: только что убил князевых родичей и тут же зовет последнего. Обезглавить род — такого еще не делал ни один из прежних правителей, дабы не навлечь ропот других. А это было как подписание себе смертельного приговора. Уже не было той слитности с местными племенами, которые вошли в Орду еще столетие назад, монголы ассимилировались в них, растворились за несколько поколений, да и собирание ясака было трудным. А уж их вылазки и вовсе отражались сообща объединенными силами русских князей. Все они понимали, что поодиночке им уже не выстоять против опустошительных набегов. Своими действиями хан ослаблял свою собственную власть, так как уже роптали и в Орде. И жестокость, с которой тот подавлял неугомонных, перехлестывала даже легенды о первом нашествии хана Батыя сто лет назад. Удерживать вожжи стало трудно и приходилось менять существующие законы и порядки. А это давало не всегда верные пути. Помощники нужны были преданные и дальновидные, чего и требовал хан. Они-то стали чаще опасаться его, чем предостерегать от ошибок, особенно по отношениям к русским князьям.

— Не буди зверя, — частенько слышал хан от своих советников и злился.

Вот и сейчас Щаур сидел напротив Владимира не понимал, зачем тот хану понадобился.

— Конечно, он молод, — рассуждал старый монгол, — но рубить под корень род и еще после поражения собственного набега, это было неразумно и даже больше, совсем уж смертельно, так как уже не тайно, как ранее, а открыто возмущались русские князья и отказывались от власти Золотой Орды. А это не только развал государства, потеря силы и страха, но и голод и возмущения в самой орде. И так приходится изворачиваться в последнее время, удерживая в руках разрозненные племена и расширявшееся во все стороны подвластные территории, что также не нравится союзникам, их притеснявших. Власть местных беев заменялась на верховную власть хана, и они ворчали и таили злобу, отказывались платить дань и выставлять своих воинов для набегов.

Мысли старого советника были досадными и печальными. Не нравились ему последние деяния Узбека: убийство князей, скороспелый поход. Все говорило о том, что хан чего-то боится и очень встревожен. А чего боится, то Щаур мог предполагать — боится объединения русских, вот и делает ошибку за ошибкой. И даже не советовался с ним в последнее время, а когда он указал на них, то был изгнан и перестал общаться даже по-родственному. Сестра его, старшая жена хана, стала жаловаться на частые взрывы злости мужа и его необъяснимые поступки по отношению к семье: крики на детей, битье гаремных девушек и прислуги.

Щаур пытался поговорить с ханом, понять его поступки, но тот гнал его прочь и замыкался у себя, напиваясь закисшим кумысом. Такое он позволял себе лишь после неудачных походов либо в компании с ним. Теперь же Щаур был отодвинут и лишен последних привилегий, кроме, родственных. Даже сейчас, когда был послан к Владимиру, он не владел и трети доли того, что придумал хан, и тем самым показывал и ему и всем, что советник в опале, но еще в кругу властителя.

И что мог сказать он сидящему напротив князю, особенно сегодня, после их объединенных усилий в отражении атаки разбойников? Только то, что бились они лихо и победили быстро, благодаря профессионализму русского и ордынского отрядов. Старый советник вздохнул и, махнув рукой Владимиру на прощанье, ушел в свой шатер.

— Как говорят наши русские соседи, — усмехался он, укладываясь на мягкий матрас и вспоминая кивок князя, — утро вечера мудренее.

Утром караван вновь двинулся в путь и уже к концу недели был на территории Золотой Орды.

Дороги из пыльных сменились на булыжные, показались обозы местных, едущие в столицу на базары и по делам. Вскоре уже их встречали посыльные хана и показывали дорогу к временному жилищу, но скорее к площади, где те могли установить свои шатры. Окруженные местной стражей, русские воины огородились сами, расположив повозки кругом по становищу. Кроме княжеского шатра, установили свои, и обустроились по всем правилам похода: место кошеваров, отхожее место, место помывки и содержание лошадок. Выставлены были свои сторожа по всему периметру стоянки. Князеву палатку венчал его персональный стяг и все вокруг понимали, что перейти границу нельзя, будут повержены и смертельно, так как круг уже считался территорией русских.

Любопытных было много, но всех гнали прочь, дабы не вызывать у местных недовольства и возмущения посольством русских на их земле. Ведь до сих пор они были врагами, и их надо было уничтожать, а не привечать. Хотя таких, было меньшество. Чаще смотрели с удивлением и озадаченно, что понадобилось русским в их столице, тем более становиться лагерем?

— Уж, с не мирными переговорами те пришли, — толковали сплетники по базарам, — скорее объявлять войну.

А это уж совсем худо. К холоду все шло, а запасы только до весны. Да и последний поход показал несостоятельность военных планов хана: много потерь в живой силе, а дохода малость. Местные качали головами и терялись в догадках. А во дворце Узбека готовились к принятию Владимира и его свиты. И когда ему доносили, что готовится что-то грандиозное для его встречи, Владимир тревожился и нервничал.