Женщина в белом

Она обняла меня и положила голову мне на грудь. На противоположной стене висела миниатюра – портрет ее отца. Я наклонилась к Лоре и заметила, что она смотрит на него.

– Я не могу разорвать свою помолвку, – продолжала она. – Каким бы ни был конец, он в любом случае принесет мне несчастье. Все, что я могу сделать, – это не добавлять себе мучительных воспоминаний о том, как я нарушила данное слово и последнюю волю отца, это лишь увеличило бы мое страдание.

– Но как в таком случае ты хочешь поступить? – спросила я.

– Сказать сэру Персивалю Глайду всю правду, – ответила она, – и предоставить ему возможность самому отказаться от меня, если на то будет его воля, но не потому, что я попросила его об этом, а потому, что ему все известно.

– Что ты подразумеваешь под этим «все», Лора? Сэр Персиваль знает достаточно (так он сказал мне самолично), если речь идет о том, что решение о помолвке противоречило твоим собственным желаниям.

– Но как я могу сказать ему это, ведь отец благословил нас с моего согласия? И я сдержала бы данное слово, может быть, не с радостью, но охотно… – Она замолчала, повернулась ко мне и прижалась щекой к моей щеке. – Я сдержала бы его, Мэриан, если бы в моем сердце не поселилась другая любовь, которой в нем не было, когда я давала обещание стать женой сэра Персиваля.

– Лора, неужели ты унизишь себя подобным признанием?

– Я скорее унижу себя, если скрою от сэра Персиваля то, что он имеет право знать, освобождая меня от обязательств.

– Но у него нет никакого права знать это!

– Ты ошибаешься, Мэриан! Я никого не должна обманывать, и тем более человека, которому отдал меня отец и с которым я помолвлена. – Она поцеловала меня. – Дорогая моя, ты слишком любишь меня и слишком гордишься мной и потому, когда речь идет обо мне, готова простить мне поступки, которые никогда не простила бы самой себе. Уж лучше пусть сэр Персиваль осуждает мое поведение, если того пожелает, нежели я сначала обману его, пусть даже только мысленно, а потом ради собственной выгоды скрою от него эту ложь – не в этом ли низость?!

Я отстранила ее от себя с удивлением. Впервые в жизни мы поменялись ролями: решимость проявляла она, а не я. Я взглянула на бледное, спокойное, безропотное личико; в устремленном на меня взгляде любящих глаз отразилась чистота и невинность ее сердца, отчего жалкие и суетные предостережения и возражения, готовые сорваться с моих губ, замерли, растаяли, утратив свою значимость. Я в молчании склонила голову. Будь я на ее месте, презренная, мелочная гордость, заставляющая стольких женщин лгать, взяла бы верх и во мне, также заставив солгать.

– Не сердись на меня, Мэриан, – произнесла Лора, ошибочно истолковывая мое молчание.

Вместо ответа я вновь притянула ее к себе. Я боялась расплакаться, заговорив. Слезы текут у меня не так легко, как у других женщин. Скорее мой плач более походит на мужской, с рыданиями, разрывающими меня на части и пугающими окружающих.

– Много дней я размышляла над этим, – продолжала Лора, заплетая и расплетая мне косы с той детской неугомонностью пальцев, от которой добрейшая миссис Вэзи все еще пыталась избавить ее, столь же терпеливо, сколь безуспешно. – Я обдумала все это очень серьезно и уверена, что мне достанет мужества, ведь совесть подсказывает, что я права. Позволь мне объясниться с ним завтра в твоем присутствии, Мэриан. Я не скажу ничего дурного, ничего такого, за что тебе или мне было бы стыдно, однако мне станет легче на сердце, когда откроется эта несчастная тайна! Я хочу знать и чувствовать, что ни в чем его не обманываю, а уж потом, когда он выслушает то, что я ему скажу, пусть поступает в отношении меня по собственному усмотрению.

Лора вздохнула и снова положила голову мне на грудь. Дурные предчувствия насчет того, чем может окончиться это объяснение, тяготили меня, и все же, по-прежнему не веря самой себе, я пообещала, что исполню ее желание. Она поблагодарила меня, и мало-помалу мы перешли к разговору о других вещах.

Во время ужина Лора присоединилась к нам и вела себя с сэром Персивалем более непринужденно, чем раньше. После ужина она подошла к фортепиано, выбрав новые ноты, с беглыми, хоть и не слишком мелодичными, и довольно напыщенными произведениями. Чудных мелодий Моцарта, которые так нравились бедному Хартрайту, она ни разу не играла с тех пор, как он покинул Лиммеридж. Этих нот нет больше на этажерке. Лора сама убрала их оттуда, чтобы никто не нашел их и не попросил сыграть.

Мне не представилось возможности оценить, не отказалась ли Лора от своего утреннего намерения, до тех пор, пока она не пожелала сэру Персивалю спокойной ночи: тогда из ее собственных слов я поняла, что она осталась верна своему решению. Очень спокойно она сказала сэру Персивалю, что хочет поговорить с ним завтра, после утреннего чая, и что он застанет ее в ее собственной гостиной, где буду и я. При этих словах сэр Персиваль изменился в лице, и я почувствовала, как дрожат его руки, когда наступила моя очередь прощаться с ним. На следующее утро должна была решиться его судьба, и он, по всей вероятности, сознавал это.

Я вошла к Лоре через дверь, объединявшую наши спальни, чтобы, по обыкновению, пожелать ей перед сном доброй ночи. Наклонившись, чтобы поцеловать ее, я заметила альбом с рисунками Уолтера Хартрайта, спрятанный у нее в изголовье, там, где, будучи еще ребенком, она прятала свои любимые игрушки. У меня недостало духа упрекнуть ее за это, я лишь указала на книгу и покачала головой. Лора притянула меня к себе и прошептала, поцеловав:

– Оставь мне этот альбом сегодня. Завтрашний день может оказаться очень жестоким ко мне, заставив навсегда проститься с ним.

9-е

Первое утреннее событие не добавило мне бодрости. Я получила письмо от бедного Уолтера Хартрайта – ответ на мое, в котором я описывала, как именно сэр Персиваль снял с себя подозрения, вызванные письмом Анны Кэтерик. Хартрайт сдержанно отзывается об объяснениях сэра Персиваля, с горечью замечая, что не имеет права высказывать своего мнения относительно поведения тех, кто стоит выше его. Это грустно, но то, что он сообщает о себе самом, огорчает меня еще больше. Он пишет, что день ото дня ему все тяжелее возвращаться к прежним привычкам и занятиям, и умоляет меня, если я хоть сколько-нибудь принимаю в нем участие, помочь ему найти работу, ради которой ему бы пришлось уехать из Англии, обосновавшись в новой обстановке, среди новых людей. Я тем охотнее постараюсь исполнить его просьбу, что последние строки его письма чрезвычайно встревожили меня.

Упомянув о том, что он не видел Анны Кэтерик и ничего не слышал о ней больше, он вдруг меняет тему и самым неожиданным и таинственным образом намекает на то, что с тех пор, как он вернулся в Лондон, за ним постоянно следят какие-то неизвестные люди. Он признает, что не может доказать этого, выделив из толпы прохожих лица конкретных преследователей, но заявляет, что это странное подозрение беспокоит его теперь днем и ночью. Его слова напугали меня, – похоже, постоянная, навязчивая мысль о Лоре повредила его разум. Я немедленно напишу кое-кому из старых наиболее влиятельных друзей моей матушки в Лондоне и попрошу не обойти вниманием его просьбу. Перемена места и работы действительно могут оказаться спасительными в этот критический момент его жизни.

Я испытала настоящее облегчение, когда сэр Персиваль прислал свои извинения за то, что не сможет позавтракать с нами. Он выпил утром чашку кофе у себя в комнате и все еще занят своей корреспонденцией. В одиннадцать часов, если нам удобно это время, он будет иметь честь явиться к мисс Фэрли и мисс Холкомб.

Пока слуга передавал нам поручение сэра Персиваля, я смотрела на Лору. Утром, войдя в ее комнату, я застала ее необъяснимо тихой и спокойной, в таком же настроении пребывала она и за завтраком. И даже когда мы сидели на диване в ее гостиной, ожидая сэра Персиваля, она по-прежнему сохраняла полное самообладание.

– Не бойся за меня, Мэриан, – вот все, что она сказала. – Я могу забыться только в присутствии такого старого друга, как мистер Гилмор, или моей дорогой сестры, но сумею сдержаться при сэре Персивале Глайде.

Я смотрела на нее и слушала с немым изумлением. Все эти годы, в течение которых мы были так близки друг другу, сила ее характера была скрыта от меня, более того, скрыта от нее самой, пока любовь и страдания не вызвали эту силу к жизни.

Когда часы на камине пробили одиннадцать, сэр Персиваль постучал в дверь и вошел в гостиную. В каждой черте его лица проглядывали едва сдерживаемые волнение и опаска. Сухой кашель беспокоил его больше обычного. Он сел за стол напротив нас. Я внимательно смотрела то на него, то на нее: из них двоих сэр Персиваль выглядел более бледным.

С видимым усилием пытаясь сохранить присущую ему непринужденность в обращении, он произнес несколько ничего не значащих слов. Но голос его дрожал, а в глазах читалась тревога. Должно быть, он и сам чувствовал это, потому что остановился посредине фразы и больше не пытался скрыть собственное замешательство.

Прошла целая минута мертвого молчания, прежде чем Лора обратилась к сэру Персивалю.

– Я хочу поговорить с вами, сэр Персиваль, – наконец сказала она, – о деле, которое одинаково важно для нас обоих. Моя сестра тут, поскольку ее присутствие помогает мне и придает уверенности. Она не подсказала мне ни единого слова из того, что я хочу сообщить вам. Я выскажу только свои собственные мысли, а не ее. Уверена, что вы будете добры и поймете меня.

Сэр Персиваль поклонился. До сих пор ей удавалось оставаться внешне совершенно спокойной. Она взглянула на него, он – на нее. Казалось, они уже в самом начале вознамерились понять друг друга до конца.

– От Мэриан я слышала, – продолжала Лора, – что стоит мне только обратиться к вам с просьбой расторгнуть нашу помолвку, и вы вернете данное мной слово. Вы поступили великодушно, сэр Персиваль, поручив сказать мне это. Выражая благодарность за ваше предложение, я лишь отдаю вам справедливое и, полагаю, отдаю справедливое себе, сообщая вам, что отказываюсь принять его.

Озабоченное лицо сэра Персиваля прояснилось. Однако я видела, как он тихо, но безостановочно постукивает ногой по ковру, и чувствовала, что в душе его беспокойство ничуть не ослабевало.

– Я не забыла, – проговорила Лора, – что вы испрашивали благословения у моего отца, прежде чем удостоили меня честью сделать мне предложение. Возможно, и вы не забыли, что именно я сказала, когда дала вам свое согласие. Я осмелилась сказать вам, что принимаю ваше предложение только под влиянием и по совету моего отца. Я послушалась отца, потому что всегда видела в нем надежнейшего из советников и наилучшего и нежнейшего из всех покровителей и друзей. Теперь я лишилась его, и все, что мне осталось, – любить память о нем, однако моя вера в дорогого покойного друга осталась непоколебимой. Я по-прежнему верю, так же искренне, как верила всегда, что он знал, как лучше устроить мою судьбу, и что его надежды и мечты должны стать моими надеждами и мечтами.

В первый раз ее голос дрогнул. Ее неугомонные пальцы нащупали и немедленно ухватились за мою руку. На минуту в комнате повисло молчание, которое прервал сэр Персиваль:

– Могу ли я спросить, оказался ли я в чем-нибудь недостойным доверия, обладать которым было для меня до сих пор величайшей честью и величайшим счастьем?

– Я не нахожу в вашем поведении ничего предосудительного, – ответила Лора. – Вы всегда проявляли по отношению ко мне чуткость и снисходительность. Вы заслужили мое доверие, и, что гораздо важнее, вы заслужили доверие моего отца, из которого и произросло мое собственное. Вы не подали мне ни единого повода, если бы даже я и хотела его найти, для того, чтобы я попросила вас освободить меня от данного мной обещания. Все, что я только что сказала, было сказано исключительно из желания целиком и полностью признать все мои обязательства перед вами. Из уважения к этим обязательствам, уважения к памяти моего отца и своему собственному слову я не имею права отступиться от своего обещания. Разрыв нашей помолвки должен произойти исключительно по вашему желанию, сэр Персиваль, а не по моему.

Он вдруг перестал нетерпеливо постукивать ногой и резко подался вперед.

– По моему желанию? – сказал он. – Но какая же причина могла бы заставить меня поступить так?

Я услышала, как участилось дыхание Лоры, почувствовала, как похолодела ее рука. Несмотря на то что она сказала мне, когда мы были наедине, я начинала бояться за нее, впрочем совершенно напрасно.

– Назвать вам эту причину нестерпимо тяжело для меня, – ответила она. – Во мне произошла перемена, сэр Персиваль, перемена настолько серьезная, что одного этого достаточно, чтобы оправдать ваше решение разорвать помолвку, как в моих, так и в ваших собственных глазах.

Его лицо снова побледнело, на этот раз так сильно, что даже губы его стали бесцветными. Он поднял руку, которая лежала на столе, слегка повернулся в кресле и подпер этой рукой голову, так что теперь нам был виден только его профиль.

– Какая перемена? – спросил он. Тон, с которым был задан этот вопрос, неприятно поразил меня, было в нем нечто болезненное.

Лора тяжело вздохнула и чуть наклонилась в мою сторону так, чтобы своим плечом облокотиться о мое. Я чувствовала, как она дрожит, и, чтобы дать ей возможность собраться с духом, хотела было заговорить сама. Она остановила меня пожатием руки и снова обратилась к сэру Персивалю, но на этот раз – уже не глядя на него.

– Я слышала и верю в то, что самая нежная и преданная любовь – та, которую жена должна питать к своему супругу. В самом начале нашей помолвки я располагала этой любовью, чтобы отдать ее вам, если бы вы сумели ее завоевать. Простите ли вы меня, сэр Персиваль, если я признаюсь, что больше не думаю так?

Слезы выступили на глазах Лоры и медленно покатились по ее щекам, когда она замолчала, ожидая его ответа. Сэр Персиваль не вымолвил ни слова. Во время ее последней реплики он переместил руку, поддерживавшую его голову, таким образом, что теперь его лица уже совсем нельзя было рассмотреть. Была видна только верхняя часть его туловища. Ни один мускул его тела не дрогнул. Он глубоко запустил пальцы в волосы. Этот жест мог выражать как затаенную злобу, так и скрытую скорбь – точнее сказать было невозможно, – однако я не заметила, чтобы его пальцы дрожали. Ничто, решительно ничто не выдавало его сокровенных мыслей в эту минуту, которая была критической как для него, так и для Лоры.

Ради Лоры я решила заставить его высказаться.

– Сэр Персиваль, – вмешалась я резко, – разве вам нечего ответить моей сестре, когда она сказала вам так много? Более чем, – тут мой несчастный характер взял верх надо мной, – более, чем любой другой человек на вашем месте мог надеяться услышать.

Последняя опрометчивая фраза предоставляла ему возможность уклониться от прямого ответа, если бы он того пожелал, и он действительно не преминул ей воспользоваться.

– Простите меня, мисс Холкомб, – проговорил он, по-прежнему прикрывая лицо рукой, – простите, если я осмелюсь напомнить, что ничего подобного я даже не надеялся услышать.

Несколько простых и откровенных слов, которые заставили бы его высказаться, уже готовы были сорваться с моих губ, когда Лора перебила меня.

– Надеюсь, что я не напрасно сделала это столь тягостное для меня признание, – заметила она. – Надеюсь, оно станет гарантией вашего полного доверия относительно того, что мне еще остается сказать.

– Не сомневайтесь в этом, прошу вас. – Его ответ прозвучал очень сердечно. Он опустил руку на стол и снова повернулся к нам. Какие бы чувства ни пробежали по его лицу мгновение назад, от них не осталось и следа. Его лицо выражало лишь нетерпеливое желание и ничего более, напряженное желание услышать ее следующие слова.

– Я хочу, чтобы вы поняли: за тем, что я сказала, не кроется эгоистичных побуждений. В случае, если после всего услышанного вы откажетесь от меня, сэр Персиваль, я не стану женой другого, вы просто дадите мне возможность до конца моих дней оставаться незамужней женщиной. Моя вина перед вами ограничивается лишь моими мыслями, не более. Ни слова не было произнесено… – Подыскивая правильное выражение, Лора погрузилась в минутное замешательство, наблюдать которое было чрезвычайно тяжело и грустно. – Ни слова не было произнесено, – терпеливо и решительно продолжала она, – между мной и человеком, о котором я упоминаю сейчас при вас в первый и последний раз, ни слова о моих чувствах к нему или о его чувствах ко мне. И не может быть произнесено! Вероятно, мы с ним никогда уже не встретимся в этой жизни. Умоляю вас избавить меня от дальнейших разговоров об этом и верить мне на слово в том, что я сказала вам. Вот та правда, которую, по моему мнению, имеет право знать мой будущий муж, как бы тяжела ни была она для меня самой. Я верю, что по своему великодушию он простит меня и что, будучи человеком благородным, он сохранит мою тайну.

– Ваше доверие священно для меня, – произнес сэр Персиваль, – и я со всем моим благоговением постараюсь оправдать его. – Он замолчал и взглянул на Лору, словно ожидая услышать от нее что-нибудь еще.

– Я сказала все, что хотела, – продолжала она спокойно, – и этого более чем достаточно, чтобы оправдать ваше желание отказаться от намерения жениться на мне.

– Вы сказали более чем достаточно, – ответил он, – чтобы отныне моим величайшим желанием стало поскорее назначить день свадьбы.

С этими словами сэр Персиваль встал с кресла и сделал несколько шагов по направлению к Лоре.

Она резко отпрянула от него, и слабый возглас удивления вырвался у нее из груди. Каждое сказанное ей слово самым невинным образом выдавало чистоту и правдивость ее сердца перед человеком, который вполне понимал бесценность такого дара, как чистая и правдивая жена. Ее благородное поведение привело к крушению всех ее надежд на разрыв, которые она втайне лелеяла. С самого начала я опасалась такого исхода и постаралась бы его избежать, если бы мне представился хотя бы малейший шанс к этому. И хотя было уже поздно, я все еще надеялась обнаружить в словах сэра Персиваля нечто такое, что дало бы мне возможность обвинить его в неподобающем обращении с Лорой.

– Вы предоставили мне самому отказаться от вас, мисс Фэрли, – продолжил он, – но я не так бездушен, чтобы отказаться от женщины, которая выказала себя благороднейшим созданием.

Он говорил с таким жаром, с такой неожиданной страстью и восторженностью и в то же время с такой деликатностью, что Лора подняла голову, слегка покраснела и взглянула на него с внезапной живостью и воодушевлением.

– Нет, – сказала она твердо, – она выказала себя несчастнейшим созданием, поскольку должна отдать свою руку человеку, которому не может отдать своего сердца.

– Но разве вы не сможете полюбить своего мужа в будущем, если единственной целью его жизни станет желание заслужить вашу любовь?

– Нет, этому не бывать! – ответила Лора. – Если вы продолжаете настаивать на нашей свадьбе, я буду вам верной и преданной женой, но вашей любящей женой, насколько я знаю свое сердце, – никогда!

Произнося эти мужественные слова, Лора была так прелестна, что никто на свете не мог бы в этот миг быть жестоким к ней. Я искренне старалась убедить себя, что сэр Персиваль достоин порицания за свою настойчивость и что я должна сказать ему об этом, однако моя женская сущность, против моей собственной воли, искренне сочувствовала ему.

– Я с благодарностью принимаю вашу преданность и верность, – проговорил он. – Самое меньшее, что можете предложить мне вы, для меня гораздо ценнее всего того, что я мог бы надеяться получить в случае с любой другой женщиной.

Левая рука Лоры все еще сжимала мою, правая же безвольно повисла. Сэр Персиваль тихо поднес ее к своим губам – скорее коснулся ее, нежели поцеловал, – поклонился мне и затем, проявив отменный такт и благоразумие, молча вышел из комнаты.

Лора не пошевелилась, не вымолвила ни слова, когда он ушел; она сидела рядом со мной, холодная и неподвижная, потупив глаза в пол. Я понимала, что любые разговоры сейчас бесполезны и безнадежны, и потому просто обняла ее и прижала к себе. В таком положении мы провели много часов, так много, что я стала беспокоиться и тихонько заговорила с ней, надеясь вывести ее из оцепенения.

Звук моего голоса как будто заставил ее опомниться. Она вдруг отодвинулась от меня и встала.

– Я должна покориться, Мэриан, – сказала она. – В моей новой жизни будет еще много трудных обязанностей, но с одной из них я должна справиться уже сегодня.

Говоря это, Лора подошла к столику у окна, на котором лежали ее рисовальные принадлежности, бережно собрала их и положила в ящик комода. Затем она заперла ящик и отдала ключ мне.

– Я должна расстаться со всем, что напоминает мне о нем, – объяснила она. – Возьми ключ, он мне больше никогда не понадобится.

Прежде чем я успела вымолвить хоть слово в ответ, она подошла к своей книжной полке и сняла с нее альбом с рисунками Уолтера Хартрайта. С минуту она колебалась, с нежностью держа маленький томик в руках, затем поднесла его к губам и поцеловала.

– О Лора, Лора! – сказала я. Не было в моем голосе ни гнева, ни упрека, лишь печаль, переполнявшая мое сердце.

– Это в последний раз, Мэриан! – проговорила она умоляюще. – Я прощаюсь с ним навсегда!

Бедняжка положила альбом на стол и вынула гребень, поддерживавший ее волосы. Они в своей несравненной красоте упали ей на спину и плечи, окутав ее, словно облаком. Отделив одну тонкую прядь, Лора отрезала ее и тщательно пришпилила в виде завитка на первой чистой странице альбома, а затем торопливо закрыла его и отдала мне:

– Ты пишешь ему, а он – тебе. Пока я жива, если он будет спрашивать обо мне, всегда отвечай ему, что мне хорошо, никогда не говори, что я несчастна. Не огорчай его, Мэриан, ради меня не огорчай его. Дай мне слово, что, если я умру первой, ты передашь ему этот альбом с его рисунками и с прядью моих волос. Когда я умру, в этом уже не будет ничего дурного, если ты скажешь ему, что я сама вложила их туда. И скажи ему, Мэриан, скажи за меня то, чего мне никогда не придется сказать ему лично: скажи, что я любила его!

Лора обвила руками мою шею и со страстным восторгом в голосе прошептала мне на ухо эти последние слова, чем почти разбила мне сердце. Сдержанность покинула ее, уступив место этой первой и последней вспышке нежности. Она вырвалась из моих рук с истерической горячностью и бросилась на диван, всем телом содрогаясь от горьких слез и рыданий.

Напрасно я старалась успокоить и утешить ее, ни то ни другое на нее больше не действовало. Таков был неожиданный и печальный конец этого достопамятного для нас обеих дня. Когда рыдания наконец утихли, Лора была слишком измучена, чтобы говорить. Она заснула ближе к полудню, а я спрятала альбом, чтобы она не увидела его, когда проснется. Что бы ни происходило в моем сердце, когда Лора открыла глаза и взглянула на меня, мое лицо было спокойным. Мы больше не говорили о неприятном утреннем свидании, ни разу в течение оставшегося дня не было произнесено в нашей беседе имени сэра Персиваля, равно не было в ней ни малейшего намека на упоминание о Уолтере Хартрайте.

10-е

Обнаружив этим утром, что Лора вполне пришла в себя и успокоилась, я снова вернулась к тягостному предмету разговоров прошедшего дня с единственной целью убедить ее позволить мне переговорить с сэром Персивалем и мистером Фэрли насчет прискорбного брака, более решительно и откровенно, чем это могла бы сделать она сама. Мягко, но вместе с тем настойчиво она прервала мои увещевания:

– Для меня все решалось вчера. И все было решено. Теперь уже поздно менять что-либо.

Сэр Персиваль говорил со мной сегодня о том, что произошло накануне в комнате Лоры. Он уверял меня, что беспримерное доверие, которое Лора оказала ему, пробудило в нем в ответ такую убежденность в ее невинности и правдивости, что он ни на один миг не ощутил в себе недостойной ревности ни в нашем присутствии, ни после того, как покинул гостиную. И хотя он глубоко сожалел о несчастной привязанности, помешавшей ему заслужить внимание и уважение мисс Фэрли, он, однако, твердо верил в то, что если этому чувству не было дано воли в прошлом, то при всех ожидаемых переменах обстоятельств ему не будет дано воли и в будущем. Таково было его глубокое убеждение, в качестве наивернейшего подтверждения которого сэр Персиваль отказался от любых попыток узнать, была ли эта привязанность недавней или осталась в прошлом и кто был избранником Лоры. Безграничное доверие к мисс Фэрли принудило его удовольствоваться тем, что она сочла нужным сказать ему, не желая услышать больше.

Высказавшись подобным образом, сэр Персиваль выжидательно взглянул на меня. Почувствовав в душе необъяснимое предубеждение против него и недостойное подозрение, что, должно быть, он рассчитывал услышать от меня произнесенные по неосторожности ответы на те самые вопросы, которые он, по его собственным заверениям, не желал задавать, я, испытывая нечто похожее на замешательство, постаралась уклониться от дальнейших намеков на эту тему. В то же время я решилась воспользоваться возможностью ходатайствовать за Лору и дерзко сказала ему, что сожалею о том, что его великодушие не простерлось дальше и не заставило его разорвать помолвку.

Тут сэр Персиваль снова обезоружил меня тем, что не пытался защитить самого себя. Он только просил меня не забывать, что есть огромная разница между тем, если бы от него отказалась мисс Фэрли, и ему не оставалось бы ничего иного, кроме как покориться судьбе, и тем, что для него означал бы его собственный отказ от мисс Фэрли: согласившись расторгнуть помолвку, он убил бы свои надежды на счастливое будущее. Ее вчерашнее поведение настолько усилило любовь и восхищение, которые он питал к ней в течение долгих двух лет, что сопротивляться этим чувствам было выше его сил. Если я сочту его человеком слабым, эгоистичным, жестокосердным к женщине, которую он обожает, ему придется безропотно принять мое мнение о себе. В то же время он вопрошал: будет ли она, оставаясь незамужней женщиной, томящейся от несчастной привязанности, в которой никогда не сможет признаться, счастливее, чем если станет женой человека, обожающего землю, по которой она ступала? В последнем случае, по крайней мере, сохранялась надежда, как бы мала она ни была, на перемену, которая могла бы произойти в чувствах со временем; в первом же случае, по собственным словам Лоры, не было никакой надежды.

Я ответила ему – больше потому, что того требовал мой женский язык, нежели потому, что я могла сказать что-нибудь убедительное. Было совершенно очевидно, что путь, избранный Лорой накануне, предоставил ему определенные преимущества, которыми он не преминул тот же час воспользоваться. Я чувствовала это тогда, чувствую и теперь, когда пишу эти строки в своей комнате. Остается надеяться лишь на то, что им движет, как он и говорит, искренняя и глубокая привязанность к Лоре.

Прежде чем закрыть свой дневник, я должна добавить, что утром написала о бедном Уолтере Хартрайте двум старинным друзьям моей покойной матушки, людям влиятельным и занимающим видное положение в обществе. Если они могут сделать что-нибудь для него, я совершенно уверена, они это сделают. Кроме Лоры, я никогда и ни о ком больше не беспокоилась так, как теперь беспокоюсь об Уолтере. Все, что произошло с того дня, как он покинул нас, только увеличило мое и без того глубокое уважение и симпатию к нему. Надеюсь, я поступаю правильно, помогая ему уехать за границу. Надеюсь искренне и горячо, что эта поездка закончится благополучно для него.

11-е

Мистер Фэрли принимал у себя сэра Персиваля, когда послали за мной, чтобы я присутствовала при их свидании.

Я застала мистера Фэрли в приподнятом настроении: он испытывал настоящее облегчение оттого, что «семейная неурядица» (так ему было угодно называть замужество племянницы) наконец улажена. До сих пор я не чувствовала в себе желания высказать ему свое мнение; когда же он предложил в своей обычной отвратительной томной манере поскорее назначить день свадьбы, следуя просьбе сэра Персиваля, я не преминула доставить себе удовольствие поиграть на нервах мистера Фэрли и самым резким из доступных мне способов запротестовала против того, чтобы Лору торопили с этим решением. Сэр Персиваль немедленно заверил меня, что понимает всю силу моего негодования, и умолял принять во внимание, что предложение насчет дня свадьбы сделано без его ведома. Мистер Фэрли откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, сказал, что мы оба делаем честь человеческой природе, а затем совершенно невозмутимо повторил свое пожелание, словно сэр Персиваль и я были во всем с ним согласны. Кончилось тем, что я наотрез отказалась обсуждать с Лорой день свадьбы до тех пор, пока она сама этого не захочет. Сделав это заявление, я вышла из комнаты. Сэр Персиваль выглядел сильно смущенным и расстроенным. Мистер Фэрли вытянул свои ленивые ноги на бархатной скамеечке и сказал:

– Дорогая Мэриан, как я завидую вашей крепкой нервной системе! Не хлопайте дверью!

По пути в комнату Лоры я узнала, что она спрашивала меня и миссис Вэзи сказала ей, что я у мистера Фэрли. Лора не замедлила поинтересоваться, зачем за мной посылали, и я рассказала ей обо всем случившемся, не пытаясь скрыть своей досады и раздражения. Ее ответ чрезвычайно удивил и огорчил меня – ничего подобного услышать от нее я не ожидала.

– Дядюшка прав, – сказала она. – Я уже немало доставила хлопот и беспокойства тебе и всем окружающим. Так больше не может продолжаться, Мэриан. Пусть сэр Персиваль решит все сам.

Я горячо возражала, но ничто из сказанного мной не могло ее разубедить.

– Я обязана сдержать данное мной слово, – отвечала она. – Я порвала с прежней жизнью. Как бы я ни отдаляла этот несчастный день, он все равно наступит. Нет, Мэриан, я повторяю: дядюшка прав. Я доставила всем вам слишком много хлопот и беспокойства, пора прекратить это.

Лора всегда была олицетворенной сговорчивостью, но теперь она была непоколебима в своей безропотной покорности – вернее сказать, в своем отчаянии. Как ни любила я ее, я была бы менее огорчена, если бы она была взволнована; подобная холодность и безучастность не в ее характере.