Грустная дама червей

Но сегодня и Олина игра показалась ей какой-то пресной, лишенной воображения.

Как же могло такое случиться? Ведь когда-то давно Карина любила свою специальность, любила детей, приходящих к ней в класс, подолгу корпела над программой для каждого из них, устраивала большие праздничные концерты. И теперь все это ушло в прошлое, без следа, без намека на возвращение. Почему, за что ей такое?

Карина отодвинула недопитую чашку, встала из-за стола, почти бегом бросилась в спальню. Распахнула тумбочку, притулившуюся возле тахты.

На полочке лежала древняя колода карт, распухшая и засаленная, да еще маленький фотоальбом со смешным олененком на обложке. Карты Карина трогать не стала, а альбом вытащила.

Открыла первую страницу — снимок был десятилетней давности.

Господи, какая она здесь! Волосы длиннющие, распущены по плечам, на щеках озорные ямочки, в глазах сплошная наивность. Смех!

Это еще до всего, что произошло, еще до него.

Карина хотела перевернуть страницу, но передумала. Прилегла на тахту, не выпуская альбом из рук, мечтательно прикрыла глаза.

…Да, когда-то она была совсем другой. И жизнь у нее текла по-иному, весело, шумно, торопливо.

Тогда еще жива была мама.

В маленькой квартирке под крышей собиралась молодежь: студенты и студентки консерватории, Каринины однокурсники. Они пировали на кухне ночи напролет. дымили в окно на лестничной клетке, танцевали до упаду; ругались и мирились.

Тогда каждый день отличатся от предыдущего решительно всем — и цветом, и вкусом, и запахом. Веселая компания менялась — одни исчезали, на смену им приходили другие.

Как-то пришел высокий пепельноволосый парень с тяжелым прямым взглядом свинцовых глаз, в длинном, висящем мешком на его худой, долговязой фигуре грубом свитере. Танцевал мало, наливал себе стопку за стопкой, сидя в углу. Оттуда, из угла, смотрел на Карину споим пристальным, дерзким взором.

Кто его привел, Карина не знала, на очередной танец, набравшись храбрости, подошла, положила руки ему на плечи. Пепельноволосый встал во весь свой почти двухметровый рост, плавно повел Карину в такт музыке, не прижимался, не лапал. Ничего ей не сказал, оттанцевал и сел в свой угол.

Когда гости разошлись, она раскинула карты на трефового короля. На сердце у него лежала пиковая десятка, ногами он топтал даму червей. Внутри у Карины что-то оборвалось, она собрала колоду и запрятала её на дальнюю полку.

Он пришел в следующий раз. А потом еще. Карина уже знала, кто привел его, знала, что зовут его Степан, что он приехал из Омска и учится на пятом курсе МАИ.

Однажды он остался у них в квартире, в крошечной Карининой комнате, на ее скрипучей, старенькой тахте. На рассвете Карина проснулась, подошла к окну, увидела наливающееся белизной небо за занавесками, один за другим гаснущие фонари внизу, едва не задохнулась от счастья.

Она любила его. Любила в нем все: нахальный, уверенный взгляд; серые, будто пеплом посыпанные волосы; широкую, скорую походку; манеру одеваться — во все длинное, просторное, грубое; молчаливость.

Зато мама возненавидела Степана, кажется, с первого взгляда. Каждое утро, глядя на блаженное Каринино лицо, на глупо-счастливую ее улыбку, она тихо, сквозь зубы, но очень отчетливо говорила:

— Дура. Он испортит тебе жизнь. Разве вы пара? Посмотри, посмотри на себя и на него.

Карина только плечами пожимала. Она даже злиться на мать не могла, не хватало ее ни на какие другие чувства. Мать не сдавалась, пилила день и ночь:

— Пусть женится, раз живет здесь на всем готовом! Вот погоди, ты попадешься — он сразу в кусты слиняет. Вспомнишь тогда!

Жениться? Да ей было все равно, пригласит он ее в ЗАГС или нет. Главное — он здесь, сегодня, завтра, послезавтра будет здесь. И, господи, как же это чудесно!

Может быть, они и поженились бы. Он окончил институт, его оставили работать в Москве, как подающего надежды, и Карина видела: он прирос, прикипел — если не к ней, то к дому, к образу жизни, к удобству, к тому, что она всегда была рядом, что называется «под рукой». Может быть, оставалось совсем чуть-чуть до исполнения маминой мечты.

Но тут пришла телеграмма: его отец в Омске тяжело заболел. Матери у него не было. Он должен был ехать.

Карина сама собирала ему чемодан. Перестирала и перегладила вещи, сложила и расправила каждую складочку, аккуратно защелкнула замки на крышке.

Она ни разу не заплакала, даже на вокзале, лаже когда поезд тронулся, стал набирать ход и ей страстно захотелось побежать по шпалам за этим чертовым поездом, увозящим в ночь от нее счастье. Но она сдержалась, так как понимала: он едет к смертельно больному человеку, родному отцу. Степану гораздо тяжелее, чем ей. У него серьезная проблема, а у нее так, женские пустяки.

Вечером мать посмотрела на безжизненно опущенные Каринины плечи и, поджав губы, сказала:

— Думаешь, он вернется? Держи карман шире.

— Как ты можешь, мама? — Голос Карины задрожал. — У него такое горе!

— Не вернется! — сурово отчеканила мать и ушла к себе.

Через месяц Карина поняла, что ждет ребенка. За этот месяц Степан не позвонил ни разу. Сама она звонила дважды: он говорил с ней приветливо, но мало. Отец был в тяжелом состоянии, при смерти, требовал круглосуточного дежурства.

Мать изводила ее каждый день, и, в общем-то, Карина понимала, что та права. Сколько будет умирать в далеком Омске его отец, можно было лишь догадываться. К тому же она от души желала Степану, чтоб отец прожил как можно дольше, если есть хоть какая-то надежда на исцеление. С работы Степан перед отъездом уволился, так что в Москве его ничего не держало. Кроме нее, Карины.

Она ничего не говорила матери про беременность, но день ото дня терзалась все больше. Звонков из Омска по-прежнему не было. Наконец Карина решилась, набрала длинный междугородный номер и услышала после долгих гудков молодой женский голос.

Почему-то она сразу ужасно испугалась, хотя это могла быть его сестра, родственница, на худой конец, просто знакомая семьи, пришедшая помочь. Дрожащим голосом Карина позвала его к телефону. Он долго не подходил, неприлично долго для междугородного звонка. А когда подошел наконец, Карина не узнала его, настолько голос Степана был чужой и отдаленный. Нужные слова никак не хотели выходить у нее изо рта, словно прилипли, застряли там. Вместо них она бормотала какие-то бессвязные, пустые, ничего не значащие фразы.

Степан сказал, что отцу дают новое лекарство, ему стало лучше, но все равно требуется постоянный уход. И возвратиться в Москву ему, Степану, пока невозможно. Что он уже нашел работу в Омске и благодарит Карину за беспокойство и заботу о нем и его семье. Последняя фраза убила Карину наповал. Так благодарить можно было случайную знакомую, но никак не без пяти минут жену. Из последних сил сдерживаясь, она распрощалась со Степаном, повесила трубку, встретила торжествующий взгляд матери и ушла к себе в комнату. Реветь.

Ревела она всю ночь и весь следующий день. Ребенка решила не оставлять.

С матерью они потом помирились. вместе поплакали над Карининой несчастной судьбой. О том, что была в положении. Карина ей так и не сказала. Все сделала втайне от нее под видом поездки в Петербург.

Степан так и не позвонил ни разу. Карина тоже больше ему не звонила. Продолжала жить как во сне, ходить в консерваторию, в магазин, убираться в квартире, с кем-то встречаться, о чем-то разговаривать. А в самой глубине сознания теплилась надежда. что вот он приедет, поднимется по восьмидесяти пяти ступенькам на их пятый этаж, обнимет ее своими ручищами — и не станет этих мрачных дней и ночей, недель и месяцев, словно и не бывало.

Он вернулся через три гада. Когда Карина окончила учебу; стала молодым специалистом и получила свой класс в музыкальной шкале. Когда утекло столько воды, и больше половины этой воды были слезы. Когда трижды оделись в листву могучие ветвистые тополя в московском дворике и трижды отцвела бордовая мальва под окнами первого этажа.

Он даже не позвонил. Просто приехал, просто поднялся по лестнице, нажал кнопку у двери.

Карина была дома. Она открыла ему и даже не удивилась. Она привыкла ничему не удивляться. Она только заметила, что с ним нет желтого кожаного чемодана, того чемодана, который складывала Карина ему накануне отъезда и куда не упала ни одна ее слезинка.

А должна была! Весь он был должен наполниться ее слезами, размыться, лопнуть под их давлением, разлететься на меткие куски, на ремешки и кармашки, и уплыть далеко-далеко.

Молча сидели они на кухне, пили чай, изредка нарушая тишину вежливыми и ненужными словами. Он, она и постаревшая, уже безнадежно больная мама, у которой не было больше сил ненавидеть его за то, что он разбил жизнь дочери.

Карина глядела в любимое лицо, с трудом узнавая неуловимо изменившиеся черты, потускневшие глаза, вокруг которых появились первые, еле заметные морщинки, потемневшие волосы, незнакомую складку, залегшую у губ.

Наконец он встал, обнял Карину, прямо на кухне при матери. И три года разлуки, одиночество, горькая обида, нерожденный ребенок — все это будто растворилось, исчезло у Карины из сердца. Остались только нежность, безграничное доверие и благодарность за то, что он снова здесь.

Ночью все произошло как-то быстро. Грубовато и жадно Степан вдруг приник к ней — не так, как раньше. Не было чего-то привычного Карине, такого желанного, такого долгожданного. А чего именно, она не поняла.

Долго потом они лежали в темноте без сна, молчали, и Карина почему-то не могла думать ни о чем, кроме этого дурацкого желтого чемодана, словно он являлся частью Степана, и без него тот не мог быть самим собой. Она уже точно знала, что он сейчас скажет.

Он повернулся, приподнялся на руке над подушкой и бросил коротко:

— Я должен уйти. Прости. Так получилось.

— Когда? — спросила Карина, хотя это волновало ее меньше всего. Если уходить, какая разница — завтра, через месяц, через год. Главное — уходить, главное — навсегда.

— Завтра, — ответил Степан и еще раз добавил — Прости.

Карина ничего не сказала. Утром он ушел.

Вскоре позвонила общая знакомая, та самая, что привела его в первый раз, и рассказала, что из Омска Степан привез беременную жену. Что они продали квартиру умершего отца, добавили денег и купили в Москве крошечную комнату в коммуналке. Что он устроился в хорошую фирму и будет копить на квартиру. Что ребенок должен родиться через два месяца.

Карина слушала, кивала трубке головой, и вспоминалось ей, как первый раз раскинула она карты на Степана и как в ногах у него оказалась червонная дама. Грустная русоволосая дама червей, с поникшей чайной розой в руке. Она, Карина.

…Снизу послышалось оглушительное жужжание дрели. На четвертом этаже уже три месяца шел грандиозный ремонт, от звуков которого сотрясался весь подъезд.

Карина вздрогнула и открыла глаза. Кажется, она задремала. Или нет, просто давно, вот уже семь лет, грезит наяву, каждую свободную минуту погружаясь мыслями в далекие воспоминания и несбыточные мечты.

Карина быстрым, вороватым движением перевернула страничку альбома.

Сколько раз давала себе клятву выбросить эту фотографию, да гак и не хватило духу. Красуется она здесь, большая, цветная, глянцевая, словно привет из прошлой Карининой жизни. Словно напоминание о том сказочном дне, когда, гуляя по Арбату, тогда еще Калининскому, они со Степаном забрели в фотосалон.

Заглянули смеха ради, но пожилой усатый фотограф оказался мужиком прилипчивым и красноречивым и уломал их слезать карточки.

Сначала он долго усаживал Карину в низенькое, резное креслице, учил, как держать руки, — одну на коленях, другую на подлокотнике, лично пристроил в ее пальцах бумажную маргаритку. Затем заставил Степана встать у Карины за спиной, обнять ее за плечи, наклониться так. что виски их слегка соприкасались.

Мелькнула вспышка, затем другая. Степан достал бумажник, сунул старику две помятые десятирублевки — сумму баснословную потом временам. Тот в ответ протянул Карине корешок от квитанции.

Это было ровно за день до того, как Степану позвонили из Омска.

А через четыре дня он уехал. Про фотографии Карина позабыла и пришла в салон лишь спустя пару недель, обнаружив в кармане своего пальто потрепанные бумажки.

Усатый подал ей конверт. Там лежали два одинаковых снимка, вызывающе красивые, изумительные по четкости и цвету. Одну карточку она послала в Омск, другую вставила в альбом и каждый вечер ревела, глядя на нее…

Карина машинально провела рукой по глазам, хотя знала, что они абсолютно сухи. Все слезы она выплакала тогда» семь лет назад. Саша в шутку называет ее «моя каменная леди». И вправду. Карина точно окаменела с тех пор, разучилась смеяться и плакать, стала навеки сдержанной и спокойной.

Самой себе противна, но ничего не поделаешь.

Она решительно захлопнула альбом, спрятала его обратно в тумбочку. Осторожно дотронулась до потрепанной рубашки верхней карты и тут же отдернула руку.

Кончилось время, когда она ночи напролет раскидывала колоду. Складывала, тасовала, раскидывала вновь, и всегда карты давали ей один и тот же ответ.

Все это пройдено и забыто. А сейчас спать! Припять па ночь теплый душ, проглотить таблетку снотворного и уютно устроиться под теплым одеялом. Эту единственную радость у нее никто не отнимет.

3

Утром Карине стало легче. Проснулась она рано, задолго до того, как прозвонил будильник. От вчерашней усталости и апатии осталось лишь легкое головокружение. По и оно быстро прошло после чашки крепкого кофе.

На работу Карине было к двенадцати, и все утро она провела за чтением любовного романа, который от нечего делать купила в киоске пару дней назад.

Книжка оказалась затягивающей, хоть и откровенно банальной. Карина не заметила, как пролетело два часа.

Когда она подходила к школе, настроение у нее было вполне терпимым. Пожилая вахтерша приветливо поздоровалась и протянула ключ от класса. Карина расписалась в журнале, поболтала со старушкой о том о сем и неторопливо поднялась на второй этаж. Тут она нос к носу столкнулась со школьным завучем, Марией Максимовной Бурцевой, симпатичной, подтянутой дамой лет пятидесяти с высокой, аккуратно уложенной копной каштановых волос надо лбом.

Завуч лучезарно улыбнулась, обнажив удивительно ровные и белые зубы:

— Кариночка, вы-то мне и нужны. Есть важный разговор.

Весь персонал школы отлично знал, что сияющая улыбка начальницы, равно как и ее склонность называть подчиненных уменьшительными именами, есть не что иное, как прелюдия к пренеприятнейшим вещам, например очередному нагоняю за неверно заполненный журнал или минутное опоздание на урок.

В другое время Мария Максимовна была весьма сурова и не проявляла излишней любезности.

— Я вас слушаю. — Карина кивнула Бурцевой, останавливаясь.

— Нет, дорогая, не здесь. Пойдемте ко мне в кабинет. — Мария Максимовна сделала пригласительный жест рукой и стремительно зашагала по коридору. Карина последовала за ней, на ходу гадая, чем могла прогневить начальство.

Бурцева остановилась перед дверью, повернула ключ в замке и стала на пороге, пропуская Карину вперед.

— Садитесь, милая, — кивнула она на широкое кресло напротив стола. — Не волнуйтесь, я не задержу вас надолго. — Бурцева осторожно, кончиками пальцев поправила свою шикарную прическу, опустилась на стул, сохраняя идеально прямую осанку, и спросила, слегка понизив голос: — Слушайте, что это с вашей приятельницей?

— Какой приятельницей? — Карина непонимающе уставилась на Бурцеву, хотя ей моментально стало ясно, о ком пойдет разговор. О Зине.

— Ну как же, — подтверждая ее догадку проговорила Мария Максимовна. — Разве вы с Зинаидой Ильиничной не являетесь подругами?

— Положим, это так, — уклончиво ответила Карина, продолжая разыгрывать полное недоумение. Она старалась выиграть время, пока не угадает наверняка, чего именно хочет от нее начальница.

— А раз так, — мгновенно перестав улыбаться, сурово отчеканила та, — то неужели вы не в курсе, что Бабакина подала заявление об уходе?

— Когда?

— Сегодня утром.

Карина ничего не ответила.

Значит, Зина решила действовать немедленно. Что ж, может, так и лучше, потом возникнут сомнения, сожаления, а железо надо ковать, пока горячо.

Бурцева смотрела на Карину ледяным взглядом прозрачно-голубых глаз.

— При чем тут я? — пожала та плечами.

— А вы не понимаете? — завуч скрестила руки на груди. — До конца учебного года еще два с половиной месяца. Впереди экзамены. Где мы найдем сейчас педагога на замену? У Бабакиной класс — пятнадцать человек.

— Распределите их по другим преподавателям, — посоветовала Карина.

— Легко сказать, — отрезала Бурцева, — у всех полная нагрузка. Поговорите с ней, вас она должна послушать! Объясните, что она ведет себя как ребенок. В конце концов, надо же понимать, в какое время мы живем и работаем — приходится иногда поступаться собственными амбициями.

Бурцева говорила так, словно и не сомневалась, что Карина в курсе всех Зининых проблем с ученицей.

— Ну скверная девочка эта Малютина, — продолжала она, постукивая кончиком карандаша по столу, — все это знают. Но ведь зато в классе музлитературы теперь есть нормальный, человеческий проигрыватель. Не вы ли с Бабакиной с пеной у рта доказывали в прошлом году на педсовете, что детям необходимо слушать музыку в хорошем исполнении на качественной аппаратуре? Я спрашиваю, не вы?