Солнце мое

Даже помыть — тот ещё квест.

А под окном ещё и чугунная батарея-гармошка, также покраски ждёт, для комплекта.

С красками тоже ещё заморочка. Та, которая пахнет не очень убойно, сохнет минимум сутки. Закроешь окно раньше времени (да ещё, не дай Бог, снизу какая-нибудь капелька натечёт, а в ней, как в пузырьке, краска жидкая) — и всё, засохнет намертво! Отдирай потом и бойся, как бы стекло не лопнуло. А бывало, что и лопалось, видела я такие случаи. А нитру возьмёшь, которая полчаса-час — и уже засохла — дико вонючая, натуральный отвал башки. Вот и думай.

Думать про краски решительно не хотелось. Хотелось про борщ и чаю ещё.

Я плюхнулась за стол — о, про стол-то не сказала! — стол у нас в кухне тоже почти антикварный, лет тридцать-то ему есть. Причём, стол-тумба. Стоит прямо напротив входа, у правой стены, и шкафчик над ним, комплектом. Оба крашены белой краской с умилительно розовыми ручками.

На столе закипал здоровенный советский ещё стальной электрочайник, здоровенный как половина глобуса. Его у нас ещё каждый раз приходилось из сети выдёргивать по причине почти сразу сгоревшей кнопочки автоматического отключения. По этой же причине его требовалось караулить, а то так и будет кипеть, пока весь не выкипит.

Я заглянула внутрь, убедилась, что стоящая довольно высоко спираль прикрыта водой, села, чувствуя, как желудок прям прилипает к позвоночнику:

— Забыла, прикинь. И утром поесть не успела. Думала, помру.

Баба Рая поставила передо мной тарелку:

— Ешь скорей. Как экзамен?

— Да как всегда.

Я вообще-то отличница по жизни, хотя особой моей заслуги в этом нет. Легко даётся любая учёба, только и всего. Бабушка приобняла меня и поцеловала в висок:

— Умница моя!

Приятно, когда хвалят. В подъезде взревело с новой силой.

— Шесть квартир всего без железных дверей осталось, — сказала я.

Бабушка подсела к столу и подпёрла щёку кулаком:

— Где ж три миллиона-то взять?

Три миллиона на дверь вынуть реально было неоткуда.

03. РЕВИЗИЯ

КОШКИНЫ СЛЁЗЫ, А НЕ БЮДЖЕТ

Фактически, с бабушкой мы жили вдвоём. Мама уже год как ушла к своему гражданскому мужу. Она нас, конечно, не бросала: коммуналку нам оплачивала да продуктов подкидывала, дачные хрюкты-ягоды, опять же. Сверх того у неё редко когда получалось выделять мне больше сотки в месяц — с воспитательской зарплаты, даже если работать в две смены и без няни, редко когда больше полумиллиона получалось — никуда особо не разбежишься. А потом, она ж ещё молодая, хочется чего-то для себя купить, а тут я. Да ещё им зряплату без конца задерживали.

Бабушкина пенсия где-то триста семьдесят тыщ.

Хорошо, отец обещал меня и после восемнадцати как минимум до конца учёбы поддерживать. С его уходом из тренерства в бизнес ежемесячные «гостинцы» в конвертиках стали весомее и потихоньку подрастали с каждым месяцем.

Кстати, конвертик! Я выскочила в коридор и достала его из сумочки. Ух ты, триста пятьдесят тысяч! Жаль, на дверь нам всё равно не хватит, даже если мы всё лето будем на одном подножном корме сидеть.

Да ладно! Не грустнячить! Начало девяностых же как-то пережили.

Я заглянула в холодильник, встряхнула тетрапак. Нет, удобную штуку всё-таки придумали, не надо эти бутылки мыть! В детстве, помнится, тоже картонные упаковочки были, но почему-то треугольными пирамидками, не такие удобные.

Сходить, купить молока, что ли? Полпачки всего осталось. И может ещё на что глаз упадёт.

— Ба, я до пятачка дойду?

— И хлеба купи, Оля.

— Ага! Я сама закрою.

Я закрыла двери на ключ и поскакала вниз по лестнице.

Как выжили, как выжили… Знаю я, как выжили.

Картошка.

Картошка — великая вещь! Основа натурального хозяйства российского гражданина. Навскидку не припомню ни одной семьи, кто картошку не садит, иначе не проживёшь.

ПРО КАРТОХУ

Расскажу, раз уж начала.

Итак: 1991 год. Мне пятнадцать. Маме тридцать шесть. Бабушке семьдесят восемь.

Всё, нас трое, мужика в семье нет.

Бабушка, ясное дело, на пенсии. Мама воспитателем в садике. Я учусь, чтобы быть умной, как Ленин (это теперь звучит как грустная шутка, а в моём солнечном советском детстве было вполне всерьёз). В 1991 году тезис «умный как Ленин» стал весьма спорным, но было не до того.

Зарплату в детском саду задерживали постоянно, могли месяцами не платить, ладно хоть бабушке пенсию носили. И даже когда у вас в руках появлялись денежки, вы метались как в ж*пу укушенные, потому как купить что-нибудь было настолько проблемно, как будто всё время утро 1 января. Ничего нет. Даже если открыто. А если что-то есть — всегда очередь. И стоишь. Терпеливо, иногда несколько часов. Вы знаете как это — стоять четыре часа, чтобы купить сахар? Не больше двух килограмм в одни руки!!! Ладно, не о том…

Через два подъезда от нас жил мамин брат с семьёй. Спасало то, что у тёти Вали с дядь Рашидом была дача, 4 сотки (прописью: четыре). С этого лоскутика земли кормились они со своими тремя детьми и ещё умудрялись подкармливать нас. Родня всё-таки.

И тут — о, чудо! — появилась возможность получить участок земли!!! Свой!!!

Громкое слово — ДАЧА! Десять соток леса в семнадцати километрах от города. Автобус ходил редко и, стыдно сказать, денег на проезд не было. Ездили с мамой на велосипедах, в рюкзаках еда, топоры, ещё какая-то мелочь — оставить-то всё это где? Асфальта до наших Жарков-2 не было, была грунтовка, по которой непрерывно шли самосвалы (не знаю, что и куда они в таком количестве везли, но пылища стояла до неба). Чтобы можно было хоть как-то дышать, лица повязывали платками на манер ковбоев, только белыми. Ну, с утра они были ещё белые, потом серые, а вечером после заезда назад — уже чёрные.

А на месте, выделенном под садоводство, был реально лес! Мама радовалась, что при жеребьёвке нам достался участок, на котором было всего две сосны и лиственница, остальное — берёзы и подлесок. С берёзами мы могли как-то справиться вдвоём. Правда, лиственница торчала ровно посреди и была больше метра в диаметре (я клянусь!!!), но это была уже задача второго плана. Первоочередная цель была: кровь из носу подготовить хотя бы клочок земли!

Корчевали вдвоём. Как вспомню… Торопились как могли, в первый год расчистили к концу мая полсотки, наверное. Посадили картоху.

А! А семян-то картофельных тоже не было! Посадить цельную магазинскую картошку было непозволительной роскошью (это не сарказм, к сожалению). Бабушка собрала картофельные очистки, те, на которых были глазки́ — вот эту шнягу мы и посадили. Видимо, мама страстно хотела выжить, и эта энергия как-то передалась тоненьким шкуркам, на которых сидели осьминожки картофельных проростков.

Уж как мама над ней тряслась!

Земля новая, наросло хорошо, куля четыре или даже пять, не помню. С этой картошкой выживали.

Такие дела.

ПЯТАЧОК

Раньше у нас поблизости было два продуктовых магазина. «Стекляшка» — на горе наверху, большой гастроном, к нам ближний, и «Три поросёнка» — более старый, это вниз идти минут пять-десять, там стояли три домика, срощенных углами: хлебный, молочный и овощи-фрукты.

И два непродуктовых: «Промтовары» и «Хозяйственный».

Сейчас, когда всё и всем разрешили продавать в любом месте кроме проезжей части, появилось бессчётное количество магазинчиков, киосков и просто развалов, на которых продавали… да всё что угодно, иногда совершенно вперемешку. И даже в соседнем доме, выходящем на длинную остановку, начали выкупать квартиры — ходили слухи, что их будут переделывать под магазины. Вон, в третьем подъезде купили аж сразу три на нижней площадке и со стороны остановки суетился целый муравейник смуглых черноволосых работников, они чего-то ковыряли в газоне, обложившись кучами стройматериалов.

А уж на небольшой вымощенной бетонными квадратами площадке напротив Областной больницы развернулся тот самый «пятачок» — рыночек, с ларьками, палатками, столиками, лотками и даже расстеленными на земле газетами, на которых люди раскладывали иногда совершенно загадочные для меня вещи. Вот, к примеру, перегоревшие лампочки — они зачем? Раз люди продают — кто-то же покупает? Тайна, покрытая мраком, одним словом.

Народу на пятачке всегда было много. Когда ни приди — кто-то да толчётся. Нет, никаких бешеных очередей уже не было, да и лютая бескормица девяностых кончилась, хотя набор продуктов иногда… мда… хоть те же «соки» сухие взять. «Юпи», «Зуко» и прочую дрянь. Химоза же чистой воды.

Я прошлась туда-сюда. В глазах рябило от нулей, правда. Хоть в бумажку записывай. Кажись, опять цены подросли, вон, тётка по трафарету ручкой сидит штрихует…

Да, цены-то меняются чуть не каждую неделю, в типографию за распечатанными ценниками не набегаешься, так кому хочется, чтоб попредставительнее — по трафарету обводили. Продавались в магазинах, такие листы тоненького пластика, в которых были выбиты буквы с перемычками. У нас несколько таких было, побольше-поменьше, потому что маме по работе нужно было, заголовки для объявлений и стендов в саду рисовать. Да-да, шапку через трафарет, а дальше шёл плакат, размером с газету «Правда», выписанный вручную. И так несколько штук, о, боги…

Почему-то все эти трафареты были сильно вытянуты вширь. Зачем именно такое — загадка для меня, честное слово.

Но это я отвлеклась.

Я пошла проверять цены и путём нехитрых арифметических вычислений пришла к выводу, что на свои капиталы — вот прямо сейчас наличествующие триста пятьдесят тыщ — я могу купить четыре больших двуспальных комплекта постельного белья. Ну, если чуть-чуть поторговаться.

Или три пары джинс «настоящих фирменных»[3].

Или неплохие такие зимние сапоги (почему летом их продавали на развале — я ХЗ).

Или сто семьдесят пять булок хлеба. Или сто двадцать пять литров молока. О, молока! И хлеба, кстати. И вот карамелек-подушечек, сахар для работы мозга полезен.

Я затарилась и побрела дальше, считая.

Посмотрела на разложенные в теньке гигантские куриные окорочка желтовато-воскового цвета. Диво-дивное американского пищепрома. Или агропрома, скорее. «Ножки Буша», короче. Подумала.

Нет. Поначалу, с голодухи, мы их брали. Да все их брали. Чего там — хватали! Тогда нам, пережившим жуткую перестроечную голодовку, казалось, что всё вполне годно. А теперь вот смотрю… Вроде и денег у меня не сильно много, а… не хочу.

Во-первых, они были подозрительно здоровыми. Не с смысле полезными, а огромадными, почти как индюшачьи. Во-вторых, ходили упорные слухи, что в США их вообще считали опасной частью бройлера, поскольку именно туда ставят уколы антибиотиков, гормонов роста и прочей дряни и, говорят, отправляли на уничтожение. Врут, может? Менее страшная версия утверждала, что они просто хранились глубоко замороженными в стратегическом резерве США больше тридцати лет, и ни одна порядочная страна по сроку годности их брать не хотела, не говоря уж о самих американцах. Но Ельцин почему-то объявил, что поставка этих жутких ног — чуть ни не вершина американской благотворительности[4], и несколько лет вся страна ела эту фигню. Да и не было почти другой курицы в начале девяностых.

Ну и в-третьих эти ножки Буша были тупо невкусными. Ну, вот как будто у вас курица пополам с ватой. Такое себе ощущение.

Так что я бы лучше какую-нибудь Ангарскую купила. Пусть даже ту, которая, как у нас шутили, пешком из Ангарска в Иркутск шла — жилистую несушку. Её сваришь, хоть вкус у супа нормальный.

На соседнем лотке лежали красивые разрубы мяса. Продавщица активно размахивала картонкой, отгоняя мух. На другой картонке — «ценнике» — фломастером было выведено: «12 тыс.р./кг». Килограмм такого мяса в день можно себе позволить. Если больше ничего не есть, не пить и не носить, мда… Даже если мясо на котлеты обре́зать, а из косточки суп сварить — всё равно дорого. Надо бы к открытию на рынок смотаться, там мясокомбинатовский отдел есть, каждое утро супнаборы привозят. Есть почти голые косточки, а есть чуть подороже, с мяском. Но всё равно сильно дешевле получается, чем вот так покупать. Взять таких штук пять — и на месяц мы наваристым супом обеспечены. Сгонять завтра, пока денежка есть? Только не проспать бы, а то придёшь на пятнадцать минут позже открытия — и всё, уже расхватали.

Я вздохнула и пошла дальше, разглядывать ценники и прикидывать их на свой бюджет.

В соседней палатке сидело трое колоритных чернявых мужиков. На свои капиталы я могла бы приобресть у них девять бутылок армянского коньяка. «Не хочешь каньяк, слюшай — бери кавёр! Дыва́ на тыри́ метыр! Атличный кавёр, натуралный шерсть, сто працентав! Четыреста, хочешь? А-а-а, триста писят, давай, э? А паехали атдыхат, э? Ниабидим…» — в этом месте я быстро ушла, от греха подальше. Запихают в машину — и поминай как звали.

Хорошо, молока хоть уже купила.

Напротив рыночка, через дорогу, на верхней площадке длинной лестницы (есть у нас такая — от центрального входа областной больницы — вниз, через всю Юбилейнскую гору, до самого края микрорайона) топталась толпа тёмно-серых сутулых личностей. Курьера с дозами ждут. Не пошла там, от греха, лучше уж с другой стороны обойти.

Весь подъезд — и пол, и стены — покрылся равномерным налётом мелкой бетонной пыли. Ой, нет, не равномерным! Чем ближе к нашей площадке, тем гуще. Установщики паковали свои ящики с инструментами, а соседка, тётя Оля, увидев меня, сразу предупредила:

— Оля, бабушке скажи, пусть не волнуется, я всё уберу!

Бабушка у нас много лет старшей по подъезду была, сейчас и ноги уже не те, чтоб по делам бегать, но народ по привычке всё отчитывается.

— Ага, скажу.

Я попыталась открыть дверь ключом — но не тут-то было! Бабушка свято верит, что защёлка надёжнее любого замка. Диверсантка, блин. Кстати, если я на дачу с мамой уезжаю, она ещё и ломиком дверь подпирает, почти как в анекдоте про швабру, ой…

Короче, пришлось звонить и ждать.

— Ты чего закрылась-то?

— А! Я по привычке, — баба Рая махнула рукой и ловко перевела тему: — Молока купила?

— Конечно, два литра. И подушечки ещё.

— М-м, хлеб-то тёплый!

— Ага. Я пойду манатки приберу, а то с утра раскидала всё.

ПРО КВАРТИРУ

Я пошла к себе. Чтоб вам не гадать, расскажу, как мы с бабушкой живём.

Квартира наша по-простецки называлась «распашонка», в зал приходила дверь из коридора, а в противоположной стене — выходило две, в спальни, разделённые встроенным шкафом из жуткого крупностружечного ДСП, крашенного белой краской.

Итак, коридор. Почему-то никто никогда не называл его прихожей. С другой стороны, это такой крохотусечный аппендикс, язык не поворачивается его столь высокопарно именовать. Вешалка. Обувная полка. Тумбочка. Телефон. Большое зеркало в широкой деревянной раме — не старинное, просто старое. Стены голубой краской крашеные — так же как в кухне, «панелями». Пол тоже крашеный, коричневый. Деревянный. Да он во всём доме такой, кроме туалета с ванной, там плиточка, меленькая такая, терракотовая.