Оберег

Один из полицейских обернулся и посмотрел на меня чуть ли не удивленно.

— А он пусть лежит. Труп не криминальный…

— Вы что, его не заберете?

— А куда мы его заберем? В багажник, что ли, погрузим? Жди труповозку, сейчас свободных нет, или сам вези в морг.

— Да как так-то? — возмутился я. Мысль, что  до утра придется находиться в квартире с мертвецом, очень меня напрягала.

— А вот так, — пожав плечами, ответил второй полицейский.

— Машину ждите, сказали же вам, — раздраженно пояснил тощий.

Все вышли, обсуждая какие-то свои рабочие вопросы.

А я остался один. И мне было тоскливо и одиноко, и не по себе. Я закрыл дверь в комнату и сел на кухне. Почему-то все время представлялось, что там, за дверью, над Чимолой клубится черный дым. Чтобы в голову не лез всякий бред, я стал смотреть фильм на телефоне, правда, сам все время косился на дверь комнаты, будто бы она могла открыться, и в щель просочился бы черный дым, или чего хуже, вышел  мертвый Чимола, окутанный этим дымом.

Палыча выписали  уже на следующий день. Ну как выписали, он сам себя выписал. Заявил, что его состояние вполне удовлетворительное. Говорят же, что медики — самые плохие пациенты.

— Они так удивились, что я выписку прошу, — мрачно рассказывал он, — как будто я в отеле фешенебельном лежу, а не десятым в палате с асоциалами вшивыми.

Я был рад, что не придется находиться в квартире одному.  Чимолу забрали,  но ощущения неприятные все равно остались.

Пухлое лицо Палыча осунулось, на лбу залегли морщины. Он сидел на кухне, тупо уставившись в одну точку.  Я поставил перед ним тарелку горячего куриного супа. Такого самого злополучного супа.  Не выливать же его?  Но Палыч резко отодвинул тарелку, так что на столе растеклась жирная лужица.

— Видеть это не могу. Накатывает сразу.

Он достал из холодильника бутылку водки и налил целый стакан.

— Как это произошло? — глухо вопрошал он стену, — Жалко парня… Глупая смерть. Чертов суп! И ведь стоял на маленьком огне, чуть кипел. Как газ залило?!

Я доел суп Палыча, потом убрал бутылку обратно в холодильник.

— Ты это… не налегай. Оклемайся сначала.

— Эх! — горько выдохнул Палыч, махнув рукой. — А ему ведь на учебу все племя деньги собирало, хотели, чтоб свой врач был…

Он встал и пошел, пошатываясь в комнату, сутулый и жалкий,  словно постаревший лет на двадцать. Некоторое время постоял у дивана, видимо снова и снова прокручивая события того вечера. И вдруг нагнулся и поднял с пола деревянный оберег Чимолы.

 - Не помог тебе твой Эшу, — горестно произнес Палыч.

Меня почему-то замутило от вида этого злобного идола.

— Да выкинь ты его! — раздраженно выкрикнул я.

Но Палыч задумчиво рассматривая, положил оберег в ящик прикроватной тумбы.

— Память будет.

Я надеялся, что после бессонной ночи буду спать как убитый. Но стоило мне закрыть глаза, и начинало казаться,  нечто жуткое появляется в комнате. Я открывал глаза и в темноте комнаты видел сгустки черного дыма, клубившегося над спящим Палычем.

Становилось так страшно, что я включал торшер у кровати, дым мгновенно таял.

Детский сад какой-то! Взрослый дядька боится спать без света. Ругая себя почем зря, я все же оставил лампу включенной.

Какое-то время я, наверное, проспал спокойно, но вдруг снова проснулся, и увидел Палыча, стоявшего прямо у моей кровати. Он пристально смотрел на меня,  лицо его было искажено  сумасшедшей злобой, взгляд лишен всего человеческого.

Я услышал свой вопль. Я и не думал, что могу так вопить.

— Ты чего, чувак? Приснилось чего? — участливо спросил сонный Палыч, он так и стоял у моей кровати, но теперь выглядел вполне обычно.

— Ага, приснилось. А ты чего шляешься?

— Отлить захотел, — пробормотал он, с опаской глядя на меня.

Остаток ночи я промучился кошмарами, и был рад, когда зазвонил будильник.

Палыч после учебы уходил на дежурство. Я не хотел оставаться в квартире один и поехал к Маринке. Благо родители ее теперь часто сваливали на дачу — торопились достроить что-то до летнего заезда.

Маринка была последним человеком, которому мне хотелось изливать душу. Для нее я создал брутальный, немного холодный и сверхинтеллектуальный образ, потому как таким женщинам только покажи слабое место, они сразу начнут ковырять его и шпилить. Но на сердце было так хреново, что я выложил ей эту историю про кошмары и черный дым.

— А знаешь, — сказала она, сворачиваясь по-кошачьи у меня на коленях, — может, в вашей квартире еще ходит душа этого… как там его звали?

— Чимола.

— Ну да, Чимолы. Вот у меня, когда умерла бабушка, тоже что-то странное творилось: светильники прикроватные сами включались, хотя они пультом включаются, а к пульту никто не прикасался. И телевизор в два ночи начинал работать. Папа сказал, что это у соседей какие-то волны с нашими волнами пересекаются, что-то в этом роде из области физике. Но я уверена, что никакие это не волны, а бабушка с нами так прощалась.

Я даже удивился, что Маринка оказалась такой человечной, открылась для меня с другой стороны. И мы вроде как были в этот вечер маленькой семьей: я, Маринка и Дрищ (это я так собаку прозвал, а Маринка звала ее манерно  — Алехандро).

А когда мы лежали вдвоем в ванне, Маринку вдруг осенило:

— Он же из Африки приехал, негр ваш?

— Ну да.

— Может, у них там магия всякая, вуду или что там еще?

— Не верю я в магию и в мистику, — сказал я, надевая колпачок из пены на торчащий из воды Маринкин сосок.

Наследующий день снова была учеба. Придумал же какой-то идиот учиться по субботам! К Маринке я не поехал, она с утра слишком нервная была. Дичь какую-то несла. Посидел в библиотеке, вернулся домой, пошел гулять с собакой. А когда мы с Дрищом пришли, Палыч уже тоже был дома и благополучно дрых.

Я почувствовал разочарование: хотелось потрепаться с ним, потому что на душе все равно было какое-то дерьмо, и когда я варился в собственном соку, этого дерьма становилось еще больше.

— Спишь? — на всякий случай спросил я.

— Угу, завтра еще одно дежурство с ранья. Попросили подменить, — объяснил он сонно.

В ту ночь меня снова мучили кошмары, да такие реальные, что я просыпался в холодном поту. Опять черный дым; черный дым, вьющийся над Палычем; Палыч с черным лицом деревянного идола.

А в полпятого утра я окончательно проснулся. Меня бил озноб, видно продуло где-то. Ощущения такие, как с тяжелого похмелья, даже не заметил, как оделся.

Палыч уже ушел на дежурство. Я помаялся-помаялся, да и решил выйти с собакой. Все равно не заснуть, а так прогуляюсь, в себя приду на свежем воздухе.

Мы с Дрищем пошли по обычному маршруту: через соседний двор, по тропинке через пустырь, к пруду. Пустырь этот не совсем пустырь, а немного облагороженный стараниями жителей, ивы там всякие посажены маленькие. А пруд образовался по случайности. Хотели дом строить, вырыли котлован, блоки бетонные поставили, и вдруг все грунтовыми водами залило. Получился водоем, оброс камышом. Кто-то рыбешек запустил. Теперь даже утки прилетают.

Мы всегда с Дрищем этот пруд вокруг обходим, и в тот раз тоже пошли. В голове у меня все еще крутились обрывки ночных кошмаров, как бывает, когда не до конца проснешься. Вдруг, смотрю, Дрищ в камыши полез и исчез из виду — маленький,  собака!

— Дрищ! Дрищ! — позвал я, — Алехандро, мать твою!

Не отзывается. Я тогда сам за ним в камыши полез — испугался, что он в пруду увязнет. Только не собаку я увидел, а человека. Я сначала  подумал, что это мешок какой-то. У нас ведь быдло всякое чего только не кидает, но пригляделся в предрассветном сумраке — голова, куртка. Куртка прям очень знакомая.

И тут точно током шибануло — Палыча куртка! Конечно, я полез в воду. Ноги вязли в иле, вода холоднющая, но мне было не до этого.

Чем ближе я подходил, тем больше крепла уверенность, что это Палыч, хотя лицо было опущено в воду. Я перевернул человека — и чуть не закричал. Куда-то мимо  меня мутными, стеклянными глазами смотрел Палыч. Мертвый Палыч.

— Господи! — выдохнул я. Как он тут оказался? Утопился, что ли? Совесть из-за Чимолы замучила? Но какой идиот топится, где по пояс? Убили?

Я пригляделся и увидел у него поперек шеи темную линию. Задушили.

— Господи! Господи! — причитая, я потащил Палыча к берегу, ноги онемели в холодной воде. Конечно, он, как всегда опаздывал на дежурство, хотел срезать и пошел через пустырь — так быстрее. Я отчетливо увидел удивленное лицо Палыча, обернувшегося на окрик сзади, увидел его синеющее от удушья лицо, выпученные глаза, вздувшиеся вены, услышал беспомощный хрип.

Я тащил Палыча подмышки, ноги увязали в иле.

Но вдруг  вспомнился ядовитый взгляд того тощего мужика из следственного комитета.

— Так вы считаете, это был несчастный  случай?

Его слова отчетливо прозвучали у меня в голове.

Я представил, как снова сижу, и он гипнотизирует меня своими змеиными глазами. Еще одна смерть рядом со мной. Я представил, как быстро строчит он протокол…

«Труп, с признаками насильственной смерти… Подозреваемый отрицает….» А что, если я — подозреваемый? Повесят на меня, и все. Мы ж вместе жили. Ведь это легче, чем какого-то неизвестного преступника искать. Зачем им очередной висяк?

А дальше я действовал словно в бреду.

Оттащил Палыча обратно, в самые заросли камыша, и не хуже пса принялся рыскать вдоль пруда в поисках камней. Вот ведь когда не надо, спотыкаешься об какой-нибудь булыжник, а когда надо  — ничего не найти. Ну, несколько камней я все-таки нашел, еще пару прутов арматуры. Запихнул все это Палычу в куртку и в карманы джинсов, так, что он пошел ко дну.

Я был по пояс мокрый, но холода не чувствовал. Снял джинсы, выжал со всей силы, снова надел и быстро пошел домой. Было рано, и люди мирно сопели в своих постелях, на улице — ни души. Мне удалось незамеченным дойти до подъезда. И тут я вспомнил про собаку. Испугался, что Дрищ остался у пруда, оборачиваюсь — нет, вот он доходяга, семенит сзади.

Я снял мокрую одежду, завернулся в теплый плед и выпил пару стопок водки. Но меня продолжало трясти, да так, что зубы в буквальном смысле стучали.

С трудом дождавшись семи утра, я позвонил Маринке, хотя понимал, что воскресенье, и она сладко спит. Но мне безумно хотелось услышать человеческий голос.

— Алло! — сонно и раздраженно отозвалась Маринка, и мне сразу стало легче и как-то спокойнее.

— Может, приедешь ко мне?

— Приеду?! — неожиданно взвизгнула она. — После вчерашнего?! Знаешь, мне вполне хватило…

Я не как не мог уловить смысл ее слов, потому что перед глазами мелькнула картинка, словно вспышка, словно кадр из фильма — черный дым, мои руки смыкаются на Маринкиной шее, она корчится, отбивается…

Маринка продолжала истерично тараторить в трубке, но я не вникал. Машинально положил ложку  кофе в чашку, залил кипятком, достал из холодильника банку сгущенки и через края налил в чашку. Крупная молочно-белая капля плюхнулась на край  кухонного уголка.

Я слушал возбужденную речь Маринки и краем глаза видел, как заметался Дрищ по уголку, пытаясь дотянуться до пролитой сгущенки. И вдруг он шлепнулся вниз головой.

Я положил телефон и поднял собаку. Голова ее болталась как на тряпочке. Сломал шею.

— Вот ведь черт! — закричал я. — Да что это происходит?!

Некоторое время я просто тупо сидел. Может быть, час, может, два. Потом положил Дрища в его коробку, закрыл крышку. И зачем только выводят такие породы — или раздавишь, или сама переломается! Опять точно вспышка мелькнуло: черный дым, тонкая шейка собаки, мои пальцы. Я выбросил коробку в мусоропровод.

Вернулся на кухню, чтобы вскипятить еще чая, глянул в окно и чуть не задохнулся от ужаса — Палыч стоял посреди двора, весь мокрый, с синюшним лицом, выпученными глазами и перекошенным ртом. Вода стекала с него на асфальт. Он поднял на меня мутные, словно сваренные в кипятке глаза.

Я отскочил от окна, в голове помутилось, я схватился за край стола. Нет, этого не может быть, это все мне только кажется… А что, если Палыч не умер, что если он был без сознания и оклемался?

И снова перед глазами мелькнуло: шнурок затягивает шею, вены вздуваются, лицо багровеет, слюни изо рта.

Я взял себя в руки и снова выглянул в окно. Двор был абсолютно пуст. Только стояли припаркованные автомобили.

Но мне  было так жутко, что я запер на второй замок входную дверь,  будто бы призрак Палыча мог войти.

Несколько дней я не выходил из дома и не спал, потому что стоило мне посмотреть в окно, как я видел удушенного Палыча. Он смотрел прямо на меня, и его жуткое лицо выражало такую злобу, такую жажду кровавой расправы, что я каменел от ужаса.

Мимо проходили люди, как ни в чем ни бывало, ехали машины, а он стоял. Иногда делал несколько шагов в сторону подъезда, и тогда я не выдерживал и отскакивал от окна, даже хватался за нож, так было жутко. А потом он снова исчезал, и я дышал громко, глубоко и часто, пытаясь заставить сердце работать нормально.

А стоило мне заснуть, и начинались кошмары: на плите кипит, парит суп, в комнате гомонят Палыч и Чимола, я выключаю газ, медлю, а потом снова включаю, но не зажигаю огонь. Газ тихо шипит, ползет невидимой змеей. Или: дверь из комнаты открывается, я чувствую тошнотворный, невыносимо приторный запах — выходит мертвый Чимола, а над головой у него черный дым. Или еще похлеще: во сне я сплю и просыпаюсь от звука назойливо падающих капель. Я иду на кухню, чтобы выключить кран, и вижу Палыча, который стоит посреди кухни в луже воды, и вода все стекает с волос и с одежды, а на шее у него черно-лиловая полоса от шнура, и язык вываливается изо рта и глаза налиты кровью. Он вроде как не видит меня, делает несколько неуверенных шагов в сторону входной двери, шатаясь, и вдруг резко оборачивается. И вместо лица — рожа идола, черная и уродливая. Он дико скалится и кидается на меня.

Ну разве тут уснешь?

Маринке я больше не звонил и на ее звонки не отвечал. Наверное, батя прав, зачем мне эта чокнутая, психованная женщина? От такой точно поддержки не дождешься. Весь мозг вынесет.

Звонили из больницы, где подрабатывал Палыч, спрашивали, куда он пропал. Я сказал, что он поехал к отцу, когда вернется  — не знаю.

Иногда я засыпал сидя, но тут же просыпался. Мне все время казалось, что стоит уснуть — и меня задушит черный дым или призрак Палыча, хотя я сам себе объяснял, что никакого мистического дыма и призраков не существует, все это только игра воспаленного воображения, но ужас коренился на бессознательном уровне, не подчинялся логическим доводам.

На пятый день своего нелепого заточения я вдруг вспомнил слова Маринки об африканской магии. А что, если правда — все эти несчастья, все эти безумные видения из-за какого-нибудь колдовства, проклятья, мать их? Я вскочил со стула и кинулся к тумбочке, куда Палыч спрятал амулет Чимолы. Ящик был выдвинут, но амулета там не было.

Не мог же он исчезнуть. Я стал искать по всей комнате и нашел под диваном, будто его туда кто-то запинал ногой. Однако была только одна уродливая деревяшка без шнурка. Но мне и этого вполне достаточно. Какая в целом разница?

Я быстро оделся, сунул идола в карман куртки. Нагнулся, чтобы зашнуровать кроссовки, и увидел под обувницей веревку от амулета. Затвердевшая от грязи, что она тут делает? Я и ее сунул в карман.

Решительно вышел из подъезда, пересек двор и, не оглядываясь, не глядя по сторонам, пошел к пруду. Здесь я нашел то место, где обнаружил Палыча. Убедился, что тела не видно. Потом размахнулся и кинул оберег вместе с веревкой. Я хотел попасть в пруд, но чуть оступился на глинистом грунте, и оберег упал не в воду, а в заросли камыша. Ну и Бог с ним!

— Это тебе нужно?! — крикнул я и сам испугался своего голоса. Кого я спрашиваю, мертвого Палыча, что ли?

Избавившись от африканской деревяшки, я сразу почувствовал облегчение. Огляделся. Листья уже на деревьях, травка пробивается, птицы чирикают.

По дороге купил бутылку вина, выпил и заснул по-человечески первый раз за пять суток.