Оберег

Полина Олехнович

Оберег

Легкая полупрозрачная занавеска едва колышется в золоченых лучах заката. Я всматриваюсь во всех, кто появляется на дворе.

Он больше не приходит. Я не видел его уже два дня. Наверное, это хороший признак.

Уже целый год прошел, как мы с Палычем заселились в эту квартиру в доме  с вонючим мусоропроводом и травлеными тараканами-зомби в подъезде. Приличная кухня, санузел, большая комната,  — короче, хата как хата, дом, как дом.

С Палычем мы познакомились в курилке 21-ого корпуса Первого меда. Курение на территории образовательных учреждений, конечно, запрещено, все всё равно курят. Куда студент-медик без никотина? Изучая медицинские науки, мы лучше других знаем, как в организме все устроено, всякие там механизмы и процессы, и как легко все разрушается. От этих знаний очень страшно жить, мы курим, чтобы заглушить страх. Ну, типа, травишь себя осознано, понемногу, добровольно отдаешь дань судьбе, и она тебя не трогает, минует болезнями и несчастьями.

Так вот, я, совершенно убитый, спустился с этажа кафедры физики и математики и нервно курил, пытаясь придумать, как получить зачет. На первом курсе мне почему-то казалось, что врачу высшая математика на хрен не нужна, и я весь семестр оптимизировал расход интеллектуальных ресурсов, прогуливая занятия.

Препод, гад, заартачился и зачет ставить отказался. А без зачета не допустят к сессии, и «давай дасвидания». Я сам не заметил, как выкурил три подряд, зато это заметил парень, стоявший рядом.

— Проблемы? — спросил он, щурясь от дыма. Он был явно старше меня, хотя учился в параллельной группе. Вьющиеся патлы нависали на успевшее оплыть жирком лицо, прозрачные глаза с участием смотрели через очки. Но было в его взгляде что-то цепкое, острое, отчего я сразу понял  — это не простое сочувствие.

Это и был Палыч. Так его все звали, наверное, из-за солидного возраста. Палыч оказался решалой. Он знал нужных людей, а они знали, как получить зачет. Он ушел с моей зачеткой и вложенной в нее купюрой, а вернулся с вожделенным словом «зачет».

С этого дня я как-то проникся к нему, мы стали общаться, хотя наши жизненные пути и интересы сильно различались. Я, счастливый баловень судьбы, поступил в Первый мед сразу после престижной медицинской школы-лицея, а он сначала окончил медуху, а потом три года поступал в универ, только с третьего раза сдал экзамены. Вот это целеустремленность! Он учился и работал по ночам медбратом, я жил на деньги родителей. Он был практик, а я — теоретик, но бывает, что-то притягивает людей, комфортно им, что ли, друг с другом.

Через какое-то время я понял, что Палыч нормальный чувак. Самое главное, не маниакальный педант, не брюзга и не скандалист, и предложил ему снимать квартиру на двоих. Не то, чтобы мои родаки не могли оплатить аренду, нет, просто я хотел сэкономить на Кипр с Маринкой, моей девушкой, ну или на новый айфон, как получится.

Палыч снимал жуткую комнату в коммуналке с соседями алкашами, поэтому с радостью согласился.

Короче, я переехал с дорогой Петроградки в Московский район, где мы с Палычем нашли квартиру подешевле. Родители присылали мне прежнюю сумму, я откладывал деньги, Палыч избавился от пьяных шабашей и соблазна в них участвовать — в общем, все были довольны.

Мы жили вполне налаженной жизнью. Когда Палыч уходил в ночное в больницу, я зажигал с Маринкой, когда мы с Маринкой шли гулять или в кино, Палыч притаскивал  своих медсестричек. Удобно было и то, что мы помогали друг другу с учебой: менялись лекциями, разбирали непонятные места в учебниках. Но самым приятным в этом сожительстве было то, что Палыч готовил как бог.

Не знаю, какой бы из него получился врач, но повар, уверен, вышел бы первоклассный. Иногда я думаю, может, зря он так зациклился на медицине. В свои двадцать шесть мог бы стать уже шефом в каком-нибудь ресторане, зарабатывал бы хорошие деньги, а не жалкие больничные гроши, возвращался к своей упитанной, откормленной женушке и выводку пухленьких малышей…

Может, зря мы идем наперекор судьбе, бьемся как рыба об лед? Может, нужно расслабиться и плыть по течению, и оно тебя вынесет в нужное русло?

Но как бы там ни было, поступаешь ты так или иначе, твой выбор всегда правильный. Ведь это ТВОЙ выбор, значит, это лучшее для тебя на данный момент, а вся наша жизнь — совокупность данных моментов.

Идея-фикс стать врачом возникла у Палыча из-за матери. Та работала медсестрой, и он с материнским молоком впитал ее раболепное отношение к врачам. Все врачи казались Палычу полубогами. А когда мать умерла от лейфомы, медицинский университет стал вроде как предсмертной волей умирающей, заветом.

Даже представить страшно, каково было четырнадцатилетнему парню возвращаться в осиротевшую, холодную без материнского тепла квартиру и видеть запившего горькую отца. Как удалось ему не скатиться, не отступить от своей цели?

Вот она, человеческая психика! Вот поэтому я и хочу стать психиатром. Мне нравится копаться в чужих тараканах, да и своих предостаточно.

Прошлой осенью тараканов развелось особенно много. Они быстро росли и размножались в условиях питерского климата. Серое небо, серые дома, серые дороги, серые прохожие. Мерзкий промозглый холод в помещениях и на улице. Любовь к Маринке уже не грела, да и была ли это любовь? Отношения у нас стали натянутыми в буквальном смысле: тянулись по инерции. Казалось, душа промерзла насквозь, увязла в серой, унылой  сырости.

Когда я увидел у 13-го корпуса кутающегося в шарф чернокожего студента, сразу проникся к нему сочувствием. Каково ему после палящего круглый год солнца оказаться в наших краях?

Мы с Палычем шли на кафедру патофизиологии. На моего сожителя погода особо не влияла. Он всегда находился в ровном слегка флегматичном состоянии, но при необходимости своевременно активизировался и ускорялся. Его высокая адаптивность меня даже раздражала, и злило, что он тащит меня на отработку лабораторной, вместо того, чтобы составить компанию в каком-нибудь уютном кабачке с живой музыкой, веселящимися посетителями и изголодавшимися по теплу девицами.

Палыч шел чуть впереди, но я знал, что на его лице застыло самодовольное выражение человека, осознающего правильность своих поступков. Я тащился с хмурой физиономией. Когда мы поравнялись с трясущимся от холода негром, он сделал неуверенный шаг в нашу сторону.

 - Э-э, извините, — пробормотал он, обнажая в широкой наивной улыбке белые ровные зубы, — как мне идти анатомичка?

— Пойдем с нами, покажем. Нам по дороге, — радушно предложил Палыч.

Пока мы шли, Палыч расспрашивал иностранного студента о его  житье-бытье. Выяснилось, что он первокурсник, недавно приехал из Африки, язык знает плохо и постоянно мерзнет.

— Мы и сами тут мерзнем, — пробурчал я, поднимая воротник модной, но негреющей кожанки.

— Самый трудное — философия,  — продолжал, широко улыбаясь, африканский коллега,  — много трудный слова, не успеть писать.

Он казался каким-то по-детски наивным, может, из-за того, что  так смешно коверкал слова и все время улыбался. Хотя, на самом деле, это было не так, и  он знал о некоторых сторонах жизни гораздо больше, чем мы.

— What’s the problem, my friend?! — неожиданно оживился Палыч,  — I can help you. У меня есть все лекции за первый курс. Целая тетрадь. Храню в целости и сохранности.

— Очень харосё! — обрадовался негр, с признательностью глядя своими большими маслянисто-черными глазами на Палыча.

— Пять штук за все, — объявил мой предприимчивый сожитель, не дрогнув не единым мускулом.

— Что такое штук? — не понял негр.

— Тысяч, — пояснил я, почему-то чувствуя неловкость, словно помогал надуть ребенка.

Чернокожий хлюпнул носом, подсчитывая что-то в уме, наверное переводил доллары в рубли.

— Харосё! По рукам! — наконец, сказал он и снова заулыбался во весь рот.

Вот так мы познакомились с Чимолой.

Он не только купил у Палыча лекции, но и регулярно подпитывал его бюджет, беря уроки русского и другие консультации. Они занимались в  общаге для иностранцев или столовой, но однажды, вернувшись вечером,  я застал Чимолу у нас в квартире. В комнате был накрыт стол, пахло колбасой и спиртным.

Я не слишком общительный и не люблю посторонних дома. Последнее время даже Палыч меня раздражал. Поэтому я не особо обрадовался гостю.

— Привет, Леха! — закричал Палыч. — А мы тут зачет отмечаем. Чимола сдал!

Палыч был уже подвыпившим и чрезмерно оживленным. Чимола улыбался во весь рот.

— Ты прикинь, Леха, он никогда не пробовал водку! — кричал Палыч. — Давай, друг, — русская традиция! Ты прикинь, мы с тобой уже полгода знакомы! Мы — кореша! Традиция!

Палыч пихал рюмку в лицо Чимоле, тот улыбался, но отмахивался.

У меня болела голова после очередной ссоры с Маринкой, хотелось тишины и одиночества. Я закрылся на кухне и тупо уставился в телек, переключая с одного канала на другой.

Из комнаты периодически доносились взрывы хохота  и пьяные крики Палыча. Примерно через час интернациональные друзья ввалились в кухню. По остекленевшим глазам Чимолы я понял, что он не устоял перед «русскими традициями».

— Росияны веселый, — заплетающимся языком проговорил он и плюхнулся рядом со мной на стул.

Палыч бухнулся напротив.

— А что это у тебя? — неожиданно спросил он Чимолу, хватая его за веревочку на шее. Из-под клетчатой рубашки негра появилась какая-то штуковина из темного дерева, на которой была высечена страшная морда.

— Это защищать от плохого, — проговорил негр, торопливо пряча веревочку с мордой обратно под рубашку. — Это Эшу — бог зла. Я ношу — мне хорошо. Эшу защищать. Кто мне делать зло — тому плохо, беда.

Палыч отупело уставился на Чимолу, переваривая его нескладное объяснение. Потом резко поднялся, едва не опрокинув стол:

— На х… эту мифологию!

Палыч повис на дверце холодильника:

— Леха, ща сварганю суп!

Все валилось у него из рук, да и он сам еле стоял на ногах. Но мастерство, как говориться, не пропьешь. Через считаные минуты на плите кипятился куриный бульон, перебивая запах алкоголя насыщенным живительным ароматом.

Палыч с Чимолой снова перебрались в комнату и врубили музыку на полную. Мой сожитель во чтобы то ни стало хотел познакомить африканца с русским роком.

Я не мог больше все это выносить и решил, что лучше поехать к Маринке мириться. Оделся и вышел из дома.

Батя, когда на него находит, любит мне повторять: «Ищи девушку, которая не выносит мозг, такую, чтоб укрепляла, а не расшатывала. Тогда она будет твоей опорой, и ты, опираясь, далеко пойдешь». Ага, думал я каждый раз, уж ты-то нашел такую. Моя мать, сколько ее помню, все время страдала от нервных срывов и затяжных депрессий и была чемпионкой по выносу мозга. А батя искал опору на стороне.

Маринка тоже  с характером. Тощая, хищная, длинноволосая бестия. Капризная, обидчивая и алчная. Всегда ей всего мало. Так я ей в лицо это и сказал, а она сначала в слезы, а потом пощечину мне залепила. Ну ладно, может, палку перегнул.

Я нажал черную пипку звонка. Маринкины родители были на даче, и я знал, что она одна. Через пару минут она открыла дверь. Волосы небрежно заколоты в пучок, шелковый халат в пол. Глаз на меня не поднимает, чтобы скрыть свое торжество: приполз как миленький.

Поговорили мы, все выяснили, то да се. И вдруг я услышал какую-то возню в другой комнате.

— Что это? — спрашиваю.

— А это, — счастливо сияя, говорит она, — твой подарок. Я днем хотела подарить, но ты вел себя как…

— Чего еще за подарок? — перебиваю я, чувствуя подвох.

Маринка, молча уходит в другую комнату и возвращается с каким-то свертком. Открываю его, а там — мать честная, крохотный щенок! Крыса, ей-Богу.

Все-таки женщины умеют усложнять жизнь. Ну вот, на кой, мне такой подарок? А Маринка вся так и светится, довольная собой.

— Это чтоб, ты всегда обо мне помнил и привыкал к ответственности.

Меня даже передернуло от ее слов.

Я вернулся домой с щенком под курткой уже глубокой ночью. По дороге была мысль занести его в какой-нибудь подъезд, авось с утра сердобольные подберут. Но щенок был такой лысенький и хрупкий, что я побоялся, не доживет он до утра — крысы сожрут, или кто с пьяных глаз наступит.

Едва только я открыл дверь, едкий специфический запах рубанул по ноздрям. Я ни секунды не сомневался, что это газ, поэтому остановил свою руку на полпути к выключателю и прямиком кинулся к окну. Холодный свежий воздух порвал тяжелую газовую завесу. Глаза уже привыкли к темноте, и я подошел к плите. На ней все еще стояла кастрюля с супом, а газ бежал в холостую без огня. Я повернул ручку на ноль.

— Палыч, мать твою! — позвал я. Ответа не было, и вообще никаких звуков. Выждав несколько минут, чтобы газ выветрился, я включил свет и прошел в комнату.

Палыч лежал мордой на столе,  прямо  в тарелке с хлебом, а Чимола — на диване, на спине. Его темная кожа стала фиолетовой, рот с толстыми губами был открыт как у рыбы.

Я кинулся к нему, приложил два пальца к шее — пульса не было. Тогда я попытался растолкать Палыча. Я тряс его, как чучело для дрессировки собак, он не подавал никаких признаков жизни, но вдруг замычал. Я с трудом взвалил его на себя и отнес к раскрытому окну. Потом набрал 112.

На том конце девушка спокойно и въедливо требовала все новых и новых подробностей, а мне хотелось послать ее к черту. Но с другой стороны у нее такая работа, и может, она за день сотню вызовов практически с того света принимает.

Конечно, я не хотел тратить время впустую, дожидаясь скорой. Не зря же учился в одном из лучших медов. Пока Палыч вентилировал легкие у окна, я пытался привести в чувство Чимолу. Искусственное дыхание, массаж сердца. Деревянный талисман на веревке жутко мешал. Я снял его и бросил на пол.

Я вроде бы делал все правильно, как учили, но Чимоле это не помогло. Он так и лежал с открытым рыбьим ртом, совсем как живой, но невероятно мертвый. «Невероятно» — потому что  в смерть трудно поверить: только человек улыбался, веселился, традиции осваивал, и вот — лежит, и ничего больше никогда не сможет.

Ребята из скорой, с умудренными и покорными судьбе лицами, тоже ничего сделать не смогли. Так, для приличия, нажали пару раз на грудную клетку, да и бросили это дело за безнадежностью.

А вот Палычем они всерьез заинтересовались. Положили на носилки и потащили в машину.

— А как же этот? — отчаянно закричал я  в удаляющиеся спины.

— Ждите полицию, — буркнул один из медиков, скользнув по мертвому негру усталым взглядом.

И мы с Чимолой остались ждать ментов. Только тут я вспомнил про Маринкин «подарок». В этой нервотрепке, я сунул его в карман куртки, а куртку бросил на стул.

Я вскочил, отгоняя мрачные мысли, нащупал щенка в кармане. Он мирно посапывал. Повезло, что на него никто не сел, и он не сдох от газового отравления.

Я нашел коробку из-под обуви, постелил туда махровое полотенце и аккуратно переложил собаку. А сам с какой-то тупой усталостью сел рядом с Чимолой.

Вероятно, полиция долго не ехала, потому что за окном уже шумели первые автобусы. А я все сидел и сидел. Спать в одной квартире с мертвецом было не совсем комфортно.

Не помню, о чем я думал в эти растянувшиеся бесконечно часы, но вдруг я увидел над лицом негра не то тень, не то черный дым. Он клубился прямо надо лбом и носом, словно черная кобра.

Несколько секунд я в ужасе не мог отвести глаза, таращил их и таращил, но потом опомнился, вскочил — и все исчезло. Я решил, что все-таки вырубился или обдышался газом.

Тут как раз полицейские позвонили в дверь. Я открыл, и в квартиру ввалились толпой трое мужиков. Двое в форме — коренастые, с круглыми одутловатыми лицами, и один  — в штатском, тощий и нервный, как выяснилось, он был из следственного комитета, а еще за ними семенила соседка из квартиры напротив — тетенька преклонных лет, растрепанная со сна, завернувшая пухлое кисельное тело в линялый домашний халат. Она все время охала и причитала. От присутствия живых людей мне стало как-то спокойнее.

Ребята привычно и обыденно делали свою работу. Осмотрели труп, место происшествия, задали мне несколько вопросов со скучающим видом. Кем мне приходятся пострадавшие, давно ли я их знаю, где я находился.

А тощий все строчил и строчил что-то на бумаге, не выпуская сигарету изо рта.

И вдруг посмотрел на меня, сузив змеиные глаза.

— Так вы считаете, это был несчастный  случай?

Я даже опешил.

— А что ж еще?

Он что думает, пока Палыч с Чимолой бухали, я залил огонь, оставил включенным газ и ушел?

Некоторое время он жег меня своим взглядом, потом резко протянул бумаги:

— Ознакомьтесь, подпишите.

Это был протокол осмотра места происшествия. «Труп молодого мужчины без признаков насильственной смерти…», «…не выявлено следов борьбы…» и прочие жуткие, равнодушные вещи.

Я подписал, и соседка подписала.

Сотрудники засобирались и пошли на выход, подталкивая причитающую и охающую соседку.

— Стойте, а как же он? — в отчаянии закричал я, имея в виду Чимолу.