Помоги проекту - поделись книгой:
Это дело ваших рук! Это вы, вы все сдвинули чаши весов, вы, подлые счастливцы! Но мы восстановим равновесие, мы, люди мрака, незнакомцы, мы, дети ночи и закоулков! И нам поможет в этом Бог!..
О, как ты должен ее любить... оттенок голубых глаз, локоны нежно-палевых волос... О, как ты упиваешься чарами из пурпурных губ... ошалело прижимаешь грудь к горячим устам... и дитя у вас с ней есть... Но трепещи перед большой водой, что дремлет, уставшая: такая рыжая, затянутая ряской... Ибо временами дремлющие в ней злые чары любят заманивать... вниз... а утром, в предрассветном сиянии, в пьяной воде белеет раздувшийся труп... блеск жемчужных зубов сияет между тронутыми гниением губами... А может, и ничего не выпустит из своих вод пруд... только в белой, затканной серебром ночи плеснет тихо над омутом... между ракитами светятся жемчужной росой глаза покойницы... поблескивает кожа округлого тела... слышится тоскливый детский плач...
Он подступил ко мне со страшно изменившимся лицом, бледный, с каплями холодного пота на лбу.
— Слушай, старый ворон, юродивый нищий, — крикнул он, опьяненный яростью или бездонным страхом, — я мог бы убить тебя, как собаку!..
Я легко оттолкнул его рукой:
- 16 -
— Ни ты и никто другой из людей! Таким, как я, не грозит убийство. Потому что я принадлежу, хе-хе!.. ну да, к избранникам земли, к проклятым: ибо меня отметил своим знаком Великий Незнакомец, и никто не смеет меня тронуть. «Ибо всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро». Только здесь, в груди клокочет ад, рвет ее беспрестанно кровожадный стервятник. И в этом состоит все проклятие!.. А теперь убирайся отсюда!.. Уже время. Противиться этому ты не можешь. Здесь властвует великая мощь: не сдюжишь. Может, вскоре еще свидимся...
Властным движением я указал ему на дорогу.
Ушел...
Сверля глазами пасть ночи, в которой он сгинул, я еще долго слышал, как он спотыкался на дороге, поднимался, тяжело тащился вперед...
Потом все стихло. Я посмотрел на умирающий огонь, на жестоко порванный плащ, на эту черную ночь... и сердце мое рыдало...
-------------------------
В мире веселился, купаясь в багреце заходящего солнца, безмятежный ранний осенний вечер. Кровавые полосы света выплескивались из-под земли, плавящейся у краев небосвода, чтобы взмыть пурпурной волной по задумчивым левадам, лугам, сенокосам, брызнуть кровью на притихшие леса. От свежескошенной отавы* летели крепкие и сладкие ароматы, с осенних пастбищ доносился унылый голос лигавки**. Тут и там позвякивали колокольцы невидимых отсюда коров. По лугам раскинулись стога сена, косо торчали щетинистые шапки на скирдах, внизу расстилались рядами покосы.
Огненный щит скатывался все ниже, все сильнее истекая кровью. Был момент, когда этот роковой спуск под землю задержался: солнце словно заколебалось, всколыхнулось, сосредоточивая все свои созидательные силы и окидывая скорбный мир багряным великолепием, озарив его по¬
____________
* Трава, выросшая на месте скошенной в том же году.
** Деревянный пастуший рог, один из самых древних славянских музыкальных инструментов.
- 18 -
следним остатком теплой, благословенной мощи. То был предсмертный пир, безумная оргия замирающей жизни, грандиозное, царственное усилие. Охватило жарким взглядом боры, чернеющие плотной стеной на востоке, влажную росу вечерних полей и пастбищ, зажгло отсветы на церковной башенке, грустно заиграло на лице бродяги-безумца... и тронулось завершать свой путь...
Я был у незнакомой мне деревни. Безжизненно, с поникшей головой, я прошел под Крестом Господним, наклонившимся над проселком у входа в село. Здесь, прямо под крестом, вилась серыми петлями одинокая тропинка; она отходила от шоссе и прорезала узкую кромку травянистого выгона. Я ступил на тропку с необъяснимым любопытством, раздумывая, куда она меня приведет. Тяжкая задумчивость угнездилась в моей душе, так что я не способен был смотреть на чудесный вечер и лишь упрямо впивался взглядом в сереющую у моих ног дорожку, бесцельно устремляясь вперед. А тропинка то бежала впереди прямо, то сворачивала зигзагом направо и налево, снова выпрямлялась точно по линейке и белела, белела без конца. Когда я внезапно поднял голову, в нескольких шагах передо мной оказался забор какого-то большого сада или парка.
«Ну да, — подумал я. — Видимо, я обогнул его, когда двигался по дороге, и сейчас подошел к нему сзади».
Догадка моя подтвердилась, когда через некоторое время я увидел в заборе маленькую калитку. Она была слегка приоткрыта. Подталкиваемый непостижимой силой, я распахнул ее настежь: старые, изъеденные ржой петли сухо скрежетнули... Я вошел внутрь. Чувства, которые тогда до основания потрясли мою душу, я никогда не забуду. Странное дело: место это показалось мне знакомым, даже очень хорошо знакомым, хотя я поклялся бы, что вижу его впервые в жизни. И все же... Было в этом всем нечто большее: я просто чувствовал, что нахожусь, так сказать, на своем месте, которое наконец нашел. Но что именно это было, я не мог себе объяснить. В то же время внезапно прекратилось сильное беспокойство, которое пожирало меня весь последний месяц. Вместо этого меня охватила какая-то холодность
- 19 -
и ожесточенность. Иногда только на мгновение эту плотную скорлупу пронзал страх, и я застывал, скованный леденящим ужасом. Но и это вскоре прекратилось, и я снова был поразительно спокоен.
Я стоял посреди прелестного сада. В каких-то двадцати шагах сверкал золотом, опалесцировал, переливался радужным сиянием темно-голубой пруд. Как раз сейчас косые падающие закатные лучи, пронизывая густые кроны деревьев, ложились на тихие воды; в их огне вспыхивали гребни волн, мерцая своими окровавленными гривами. Иногда вода взблескивала золотой чешуей, разбрызгивая воду светлыми каплями: поднималось стоцветное радужное сияние, дивно играло на солнце и лучистым каскадом возвращалось в родное ложе. Восхитительная рябь морщила гладкую поверхность и бежала хрупкими бороздами к берегам, отразившись от которых они, разбитые, разбегались, окруженные дрожащей пеной; а та падала белыми брызгами на прибрежную траву или увлажняла ладони листьев кувшинок. Вечерний ветер наклонял с грациозной любезностью гибкие ветви ракиты, которые, размашисто покачиваясь, приоткрывали лес белеющих снизу точеных стеблей, без изъянов и узловатостей. От камышей тянуло сильной терпкой сыростью, томящей чувства. Загнанная в камыши лодка покачивалась, словно танцовщица; ее борта были наполовину покрыты плесенью. Когда волнение усиливалось, она металась и с шорохом билась о стебли камыша, пытаясь выбраться на середину озерца; но тогда цепь, прикрепленная к рулю, а другим концом к колышку у берега, разворачивала заржавевшие звенья, чтобы через некоторое время, когда ветер утихнет, со звоном опуститься вниз, на дно. Забытое кем-то весло торчало сбоку, и когда лодка подпрыгивала на волнах, колотило по расходящимся волнам, взбивая на воде мягкую пену.
Тут и там виднелись островки из заблудившихся одиноких кувшинок и водяных лилий.
Пруд окружала широкая, посыпанная песком дорожка для прогулок, а дальше в неспешно наступающую тень погружались коренастые яворы, источавшие медовое дыхание
- 20 -
липы, пожилые, укутанные в поседевший мох дубы-бородачи; между кустами стыдливо прятала свой белый срам береза.
Из-под тени ясеней проглядывала изящная беседка, сколоченная из сосновых бревен. По поперечным решеткам вился дикий виноград с листьями темно-красного оттенка.
Я заглянул внутрь: там стоял маленький дубовый столик, окруженный с трех сторон лавочками, на нем лежало оставленное кем-то рукоделие, отличавшееся недурным вкусом, и пара мотков атласа. Рядом на скамейке — тарелка с остатками пирожного, большая черноглазая кукла в углу. В воздухе витал запах духов — не от кружевного ли платка, забытого на столе?
Утомленный блужданиями, я присел. Только теперь мое внимание привлекла укрытая под грудой шелковых нитей книжечка. Открываю: записная книжка, почерк мелкий, женский, последний листок недавно заполнен...
- 21 -
Я схватил карандаш, которым было заложено это место, и почти рефлекторно добавил:
У входа кровавый блеск ударил мне в глаза: солнце повисло над самой землей. Я торопливо зашагал по прогулочной дорожке.
С этой стороны берег врезался в пруд острым клювом, образующим треугольный выступ. Мысок был скалистый, местами обросший мхом и плесенью. С плоской вершины, расположенной на уровне остального сада и дорожек, синими косами спускался вьюнок, склоны оплетал плющ, свисавший прямо над водой. На пологом склоне справа из расщелины вырос куст терновника; дикая прелесть кустарника удивительно красиво проступала на сером фоне скал. Весь мыс производил впечатление смотровой площадки. Над самым краем, наверное для того чтобы можно было удобно опереться, стояла ограда на железных балясинах; с виду она была уже старая и изъеденная ржавчиной, но держалась крепко. Войдя сюда, я оперся о нее спиной, чтобы охватить взглядом восхитительный вид на дальнюю часть сада. Внезапно я почувствовал, как предательски затрещали перила; отшатнувшись от коварной опоры, я осмотрел ее: четыре винта совсем ослабли, так что брус перил грозил выскользнуть из соединений. Не закручивая винтов, я медленно вставил его на место, после чего направился в тополиную аллею. Роскошная вилла у самого выхода из
- 22 -
нее блестела окровавленными закатом окнами. Осторожно крадучись, я добрался до дома, укрытого за кустами распустившейся сирени.
И вот, встретившись лицом к лицу с человеческим счастьем, я наблюдал за ним в его гордой, лучащейся красе, видел его во всей полноте, одаривавшее щедрой рукой своих избранников, дерзкое, победоносное, бесстыдное...
На белой каменной террасе виллы, спускавшейся несколькими ступенями к саду, виднелись два человека, две красивые, совершенные фигуры. Женщина была светловолосой, с сапфировыми влажными глазами; тонкие черты Мадонны, сочащиеся рафинированной красотой, свидетельствовали о том, что для их появления должны были быть затрачены целые века культуры и целенаправленного отбора. Округлая грудь вздрагивала от неизъяснимого восторга, глаза, ошалевшие от любви, тонули в зрачках склонившегося над ней мужчины... А на это безумие любовного забытья лил золотые струи умирающий день...
И так они стояли среди оргии света и тепла, прекрасные, счастливые, как боги...
Он шептал какие-то страстные, ласковые слова, от которых кровь вожделела бури, в чувствах пылал пожар неутоленного ненасытного желания... Он склонился ниже... к устам... я узнал доктора...
Детский смех зазвенел изнутри виллы, и вскоре в застекленных дверях на веранде показалась миловидная маленькая девочка, которую вел за руку седовласый слуга. Малышка подбежала к родителям, в то время как слуга, подойдя к хозяину дома, обменялся с ним парой слов. Доктор слушал неохотно и с видимой рассеянностью, однако, немного поколебавшись, он попрощался движением руки с женой и дочкой, после чего исчез вместе со слугой в дверях дома.
Женщина еще некоторое время покачивалась с закрытыми глазами в удобном кресле-качалке, словно вновь переживая наслаждение от недавних ласк, а затем, взяв за ручку дочурку, начала спускаться с террасы вглубь сада. На последней ступеньке она словно задумалась; это продолжалось лишь мгновение, и вскоре мать и дочь уже шли
- 23 -
по тополевой аллее в безмятежной и прекрасной тишине вечера. Какое-то неземное, ангельское блаженство сияло на лице женщины, полнящемся распустившейся красотой молодости, и на лице дитя, что было наполнено прелестью грядущей очаровательности. Они прошли вдоль аллеи и ступили на прогулочную дорожку. Пройдя несколько шагов, мать приостанавливалась, позволяя малышке срывать цветы, буйно разросшиеся на пышных клумбах. Сама она сорвала белую лилию и вплела ее в волосы. Так они дошли до каменного выступа над прудом: мать хотела идти дальше, не меняя направления, но девчушка упорствовала, потянув ее за руку к скальному выступу. Поддавшись капризу дитя, она приблизилась к старой ограде...
Я почувствовал, как кровь забилась во мне легионом бешеных молотов и застучала в висках. Они остановились прямо у роковых брусьев. Женщина взяла дитя на руки; ее гибкая фигура отчетливо чернела на фоне переливающегося, опалесцирующего пруда... вечерний ветер играл в распущенных волосах... Малышка некоторое время внимательно вглядывалась в какую-то точку на воде... протянула ручки:
— Мама! Смотри... там!..
Мать опирается на перила, наклоняется... сильнее, ниже... сухой, хриплый скрежет, секунду она неустойчиво покачивается, после чего короткий, оборванный крик из двух грудей и... тяжелый всплеск падающих тел...
В этот момент на террасе показался доктор. Он посмотрел на пруд: по воде омута тянулись длинные, палевые волосы... рядом разок мелькнула светлая головка Лютки... потом все исчезло. Только глубокая водяная воронка начала поспешно заполняться... наконец омут в последний раз вскипел, разгладился и вновь был тихим, как прежде.
Я выскользнул из кустов сирени, встал посреди аллеи, освещенной кровавой закатной зарей, и посмотрел на террасу. Он посмотрел на меня... мы заглянули друг другу в глаза: долго, продолжительно... через некоторое время он угрюмо склонил голову на грудь. Тогда я погрузился в сумрак вечера...
ВАМПИР
Ветреная осенняя ночь развесила над Кастро де Брокадеро дико взлохмаченные облака. Яростный ветер, прорвавшийся сквозь щербатые зубцы Пико Невадо, с адскими завываниями проносился между раскидистыми вершинами деревьев, окружал замок хороводом разбойничьих посвистов, обкладывал со всех сторон свирепым воем. Иногда его порывы разрывали сцепившиеся в объятиях косяки туч, чтобы обнажить бледно-зеленый диск луны: на мгновение из пещер ночи возникали мощные угловые укрепления, вытянувшиеся косыми маршами бастионы, смелым броском в небеса возносились шпили башен. И снова все погружалось в необъятную тьму. Только множество филинов вылетали из каменных бойниц и со зловещими воплями бились о скалы...
В стройном готическом угловом окне едва горел тусклый свет: не спит хозяин замка, бдит дон Алонзо де Савадра. Замковые часы давно уже пробили двенадцать, давно прозвучала на башне латунная фанфара полночи, разнося тысячи отзвуков по хищным окрестным топям...
В комнату хозяина вошел среброволосый мажордом, чистокровный идальго, друг и слуга. Отдал ключи:
— Мне вызвать комнатного слугу, сеньор?
— Не утруждайся, друг мой, — этой ночью я не буду спать.
Он поклонился:
— Уже ухожу.
- 25 -
Граф опустился в роскошное кресло красного дерева с изогнутыми ножками. Перед ним на трехногом столике лежал какой-то старый мистический трактат — с цветными заглавными буквами и причудливыми арабесками. С пожелтевших страниц фолианта веяло особым, своеобразным духом; возможно, воспоминаниями о давних, великих моментах. Дорогая, драгоценная книга, наследие храбрых предков!..
Задумался над угасшей славой рода Савадра, забылся — он, последний из рода...
Прекрасные рыцари были — Христово воинство! И сам он был подобен им, когда в великолепной кольчуге, в окружении красивых оруженосцев ввел в этот дом гордую Бьянку Брадера, ставшую щедрой и властной госпожой. Ныне седой старец был уже в летах, и не было у него потомка... Род Савадра!.. Жемчужина Андалусии, владыки края, большие сердца, крепкие руки! И — ревнители веры. Ни один не запятнал себя ересью, ни один не угас в изгнании, ни один не сгорел в огне аутодафе. Двое, отринув мир, замкнулись в скальном уединении, где издавна жили блаженные. После смерти церковь признала их святыми. И вера их была сильна, горяча: только так умеет верить страстный дух испанца...
...Может быть, они и в самом деле слишком презирали плоть, может быть... Однако род их продолжал слабеть на глазах, угасал с фатальной быстротой. Некогда столь плодовитый, разросшийся мощными ветвями, он совершенно зачах в течение нескольких десятков лет. И вот, на нем, последнем отпрыске, должен был окончательно завершиться и погибнуть род Савадра...
Он провел усталыми глазами по галерее предков, переводя взгляд с лица на лицо. Впервые, возможно, его поразил контраст между верхними рядами портретов и последними отпрысками. Там — мужские черты, с широким размахом, грудь как круглый щит, внизу — странные утонченные головы, глаза затянуты туманом фанатичной веры, вытянутые аскетичные лица...
Задержал взгляд у самого низа и долго-долго всматривался в изображение предпоследнего: Оливареса. Брата и друга.
- 26 -
Как отличалось это молодое, наполненное жизненными силами лицо от своих побледневших, уставших от жизни соседей. Хм... хм... Оливарес, Оливарес...
Он впал в задумчивость.
Да, это правда. Старший брат во всех отношениях представлял собой дисгармонию с финальной линией Савадра. Как будто в нем род хотел в последний раз вспыхнуть величием былой физической силы, еще раз сверкнуть прежним великолепием. Поэтому он сосредоточил остатки жизненных соков, оттеснил фанатичную родню и выдал совершенного человека. Ибо в понимании дона Алонзо брат всегда был таким. Он ясно помнил ту стройную мужскую фигуру с черными волосами цвета воронова крыла, те огненные, страстные глаза и движения, проникнутые изысканностью и рыцарством. Оливарес был отважным всадником. Когда он на своем вороном арабском скакуне проезжал по улицам города, бросая пламенные взоры из-под опущенных краев сомбреро, окна и балконы наполнялись женскими фигурами, тысячи пылающих глаз сеньорит провожали его с тайным восторгом.
Храбрый был! Когда однажды в Мадриде разъяренный бык ринулся на побледневшего тореадора, Оливарес, легко перепрыгнув через барьер, по самую рукоять вонзил охотничий нож в сердце бестии.
Наряду с физическими достоинствами брат заметно выделялся необычайным интеллектом. Несмотря на относительно юный возраст, он выработал для себя довольно оригинальный взгляд на жизнь и ее загадки. Особенно он любил диспуты на тему загробного бытия. Не раз, когда сквозь жалюзи просвечивал приглушенный солнечный свет пополудни, а из-за кашемировой портьеры просачивались таинственные, страстные звуки песен креолов, они сидели наедине под сводами аркад и вели долгие, глубокомысленные разговоры. Иногда музыка стихала, и на фоне бархатных покрывал вырисовывалась иератическая* фигура Бьянки, вслушивавшейся в звуки брошенных слов, вопросы, ответы...
____________
* Жреческая.
- 27 -
Бывало так, что уже и луна зажигала бледные огоньки в развешанных по стенам щитах, серебрилась на клинке даги, покрывала блестящей пылью лезвия скрещенных шпаг...
Один из этих разговоров особенно глубоко засел у него в памяти.
Было это незадолго до отъезда Оливареса на южную границу страны, где он должен был принять в управление доставшийся ему удел. Близкое прощание, а возможно, и какие-то неясные предчувствия заставили брата сильно взволноваться в тот памятный вечер, что по обычаю проявилось в потребности живой дискуссии. Велась она на его любимую тему о загробной жизни и отношении духа к материи.
— В самом деле, — говорил он, — не понимаю вашего настойчивого презрения к телу. Иногда мне кажется, что мы окончательно вырождаемся. Видишь ли, Алонзо, я не могу согласиться на эту односторонность; слишком сильно взывает ко мне внешний мир, слишком прекрасными кажутся мне люди в гордом достоинстве своих тел. Никогда не склонюсь к отчаянной вере в то, что столько подобий божьих когда-нибудь развеются прахом или породят одни лишь ядовитые миазмы болезней. Быть того не может! Тебе всегда были отвратительны игрушки с их тупой бессмысленностью красоты. Могут ли быть всего лишь капризным творением измученного небытием демона эти тонкие, гибкие линии, что подчиняясь такту тайных ритмов, то складываются в бронзовую статую силы, то ластятся волнами изгибов с удивительными просьбами, эти золотые каскады звуков, радужные симфонии красок? Вся эта столь страшная и столь великолепная жизнь? Нет, не может такого быть! Мой Демиург для этого слишком велик и слишком серьезен. Откуда вообще этот неумолимый разрыв между телом и душой? Может быть, душа сама по себе не существует? Может, и нет этой бездонной разницы?
Он остановился, словно ожидая вопроса. После минутного молчания тихой мелодией заиграл голос Бьянки:
— Что же тогда душа?
— Призрачное тело, которое после смерти избавляется от грубых, органических частей и со временем пре-
- 28 -
вращается в светлое, бессмертное творение духа. Зримым образом этого процесса является бледная фосфоресценция над могилами недавно умерших. Это освобождение души. Таким божественным телом обладал Христос после смерти — в нем он явил себя в оливковой роще обрадованной Марии из Магдалы и через закрытую дверь вошел на вечерю своих учеников. Вспомни слова Священного Писания о воскресении тел. Разве не о тех там говорится, что уже давно сгнили в гробах, о физических телах? Так мне думается...
Раздражение Оливареса заметно усилилось, так что он сделал паузу и принялся быстро кружить по зале. Губы его дрожали от нетерпения, и было видно, что он жаждет вырваться из какого-то кошмара, сжимающего ему грудь. Наконец резко, со стыдливой боязнью, он закончил:
— Иногда в моей голове мелькает чудовищная мысль, дикая фантазия о смерти. Вообразите себе, что человек всесторонне развитый, с совершенной гармонией тела и души, чудесно заключающий в себе крайние их проявления, внезапно погибает насильственной смертью. Подумайте, как неохотно тогда душа освобождалась бы от тела, с какой нерешительностью, мучительно долго отрывалась бы от него?.. Она бы летала вокруг него, как мать мертвого птенца, не в силах с ним расстаться! И ах!., это чудовищно!., может быть, так продолжалось бы целые годы!.. Подумайте о последствиях чего-то подобного! Это было бы что-то половинчатое, какое-то зависание между жизнью и смертью, землей и загробным миром. Безумное посмертное полусуществование!.. Нет!.. Нет! Я сошел с ума!..
Он судорожно прижал ладони к вискам, глядя одичалыми от страха глазами в посеребренную ночь за окнами.
Вскоре после этого брат уехал. Через месяц пришло известие о его внезапной кончине. Смерть эта до последнего дня оставалась тайной для графа. Труп нашли в уединенной пригородной гасиенде, окоченевший, вытянувшийся на оттоманке.
Может быть, коварная месть вероломной любовницы обронила каплю яда в пиршественную чашу среди истериче-
- 29 -
ского пляса тарантеллы... может, бездонная боль разорвала сочащиеся кровью артерии... может быть...
А был так молод: погиб, едва достигнув тридцатого года жизни.
Останки незамедлительно привезли в замок и, не бальзамируя, похоронили в гробнице семейства Савадра.
Поделиться книгой: