Помоги проекту - поделись книгой:
ДЕМОН ДВИЖЕНИЯ
РЕТРО БИБЛИОТЕКА ПРИКЛЮЧЕНИЙ И НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ
Художественный орнамент, использованный в оформлении переплета, является зарегистрированной торговой маркой и используется с разрешения правообладателя, ООО «Миллиорк».
ИЗ РЕДКОСТЕЙ. В СУМЕРКАХ ВЕРЫ
ПУГАЧ
Вот он я, старый бродяга, измученный бездомный пилигрим. Весенние зори юности моей давно погасли; над поседевшей, распатланной дорожными ветрами головой — тусклый закат истерзанного окровавленного солнца, которое, испугавшись старческого хлада, скрыло свой огонь где-то за завалами бурых туч. Иногда лишь выскользнет из щели души страстное пламя прошлого и окрасит багрянцем мое лицо; и меня, старика, удивит невпопад и само, устыдившись, торопливо погаснет, прежде чем успеет вспыхнуть: улыбнусь язвительно и пойду дальше... Дальше, вперед в эту даль без конца, что синей каймой простерлась по окоему; иду по широким полям, крутым ярам и дебрям, оставляя клочья моих одежд на придорожных кустах. Ветер рвет их и разносит наследие прошлого другим беднякам, далеко-далеко по всему миру. Предо мной ползут в бесконечном превращении крестьянские нивы, боры и леса, пестреют сельские хаты, толпой встают городские башни; блистает, мерцает, бушует и плачет весь этот громадный божий мир... А я по-прежнему в дороге — как бродячий пес, которого прогнали от домашнего очага, шатаюсь по перекресткам...
Скрещивающиеся дороги! Перепутья!.. Скиталец-ветер носится над вами, насвистывая мне осеннюю песенку жизни. Иногда меня опьяняет этот лютый напев, и тогда я иду вперед, крепко задумавшись, ничего не видя перед собой,
- 7 -
а он холодным дыханием вытирает мне слезы, которые внезапно собрались откуда-то под опухшими веками...
Старый, дикий бродяга...
Гнусная жизнь у меня была — гнусная и негодная! Люди меня возненавидели — я посылал им проклятия. И преисполнилось мое сердце такой великой ненавистью и болью, что я стал страшной угрозой для счастья людского, оставаясь несчастным одиноким скитальцем.
— Дикие, страшные у тебя глаза, — говорили мне люди с детства.
Такие страшные глаза дала мне мать-природа. Ибо глаза эти обладали проклятой силой: пробуждали затаившееся в закутках души ближнего осознание неминуемой беды; глаза мои освобождали предчувствие, дремлющее в глубине человеческой души. Как гиена чует под могильным холмом падаль и трупы, так и я издали чуял жертву злой судьбы; ведомый магнетическим влечением, я приближался к этим проклятым землям, чтобы не покидать их до тех пор, пока не исполнится то, что нашептывал мне в глубине души какой-то демон. Сам я при этом страдал, как проклятый. Это была какая-то тяжелая болезнь: не имея ни минуты передышки, я мучил себя и других несчастных, вокруг которых я кружил как кровожадный стервятник, гипнотизируя своих жертв алчным взором; сужая круги все ближе и ближе, наполняя их глаза бездонным страхом; я был их неотъемлемым спутником ночью и днем, даже во сне я всевластно господствовал над ними в призрачных грезах... До тех пор, пока не свершалось... пока предчувствие не превращалось в реальность, пока не грянет гром... Тогда я уходил... чтобы нести страшную истину другим. Поэтому я проклят людьми и землей и знамение Каина жжет мое чело. Сам гореносец — и другим возвещаю погибель и несчастье.
Лучше ты меня, земля злодейская, пожри, ибо ведаешь, что породила чудовище!..
Лучше ты меня, вода чистая, потопи, ибо ведаешь, что упыря подкрепляешь!
Лучше ты меня, ветер полевой, в пропасть унеси, ибо ведаешь, что выродка освежаешь!
- 8 -
Песенку напеваешь, песенку, старая песенка-дума: Бродит ветер по полю — гей! Степные туманы, буря свирепая!.. В простор, в дорогу, в даль!..
-------------------------
Был дождливый осенний вечер. Небо натянуло стальное забрало облаков, лишь время от времени выглядывая синим, осовелым оком из-под приоткрываемых ветром век. Повсюду царило равнодушное бесцветье, столь же давяще-неясное и однообразное, как серая, зевающая скука. Без устали сыпал мелкий дождик; по засохшим стеблям и жестким веткам хлестал ветер, болезненно завывая, проносился сквозь пожелтевшую стену тополей вдоль проселка. С протяжным шипением врывался в их взъерошенные вершины и с каждым разом вычесывал целые пригоршни испещренных красными пятнами листьев; вновь рвал их, скручивал в муфты или длинными, шуршащими шлейфами нес по тракту палую листву. Придорожная ветряная мельница за тополями поймала его черными руками манекена и пустилась в пляс: развернулась, закрутила ворчащий жернов и остановилась... Ветер легко скользнул по крыльям... вылетел из чертовой мельницы, понесся по хищно ощерившейся ржаной стерне и залег в яру... притихло.
Промокший, простуженный, я шел дальше. Слева склонился замшелый крест; на кресте — ворон. Он захрипел, закаркал и улетел... Я миновал крест. Напрямик через поля тащился изможденный пес; остро торчащие ребра едва не пронзали насквозь впалые бока животного. Мне стало жаль псину: я подошел, чтобы бросить ему кус черствого хлеба, но в тот же миг дикий страх оттолкнул меня от него: в покрасневших от горячки глазах бестии пылало бешенство. Я отошел в сторону.
Он помчался дальше, обдавая дорогу кровавой пеной.
— Бешеный пес, — пробормотал я сквозь зубы, рефлекторно хватаясь за первый попавшийся камень.
— Дурак, — зашипело что-то в ответ, — дурак, ведь это Твой кум — брат сердечный.
Я сейчас так озяб, что с трудом поднимал окоченевшие ноги. Проходя через небольшую дубраву, я заметил
- 9 -
на поляне между лишенными коры стволами кучку людей, гревшихся у костра. Молочный тяжелый дым тянул белые щупальца из купы хвороста, усохших ветвей и листьев, составлявших костер, полз мягким телом, облизывая землю; ощупывал змеиным сплетением дубки, клубился в зарослях, ласкал хищные прелести терновника и чертополоха.
Я попросил греющихся людей о месте у огня. Они были оборваны не хуже меня и выглядели подозрительно. Задетые просьбой, они заинтересованно смотрели на меня с недобрым блеском в наглых глазах, но, увидев нищего, насмешливо и презрительно усмехнулись. Пожилой мужчина с мрачным выражением лица скривился в гримасе:
— Нет места. Пошел вон, к бесу!
Я свернул на дорогу. Протяжный, издевательский, глумливый колючий смех летел мне в спину и еще долго сопровождался язвительным хохотком.
Меж тем стало еще холоднее. Дождь изливал целые потоки на размокшую от сырости землю; длинные нити слез растянулись между хмурым сводом небес и заплаканными полями; ветер ежеминутно рвал их, разбрызгивая в мелкие капли и рубя мокрыми косами дождя придорожные деревья. Резко потемнело: быстро наступали мрачные осенние сумерки, прикрывая чудовищной ладонью лик разрыдавшегося мира. Лишь там, вдалеке, у самого края земли кровоточил закат; но и тот быстро укрывали от моего взора посиневшие завесы облаков, плотно смыкавшихся над пурпурной мистерией солнца.
С чувством облегчения я свернул с проселка на боковую тропинку, чтобы добраться до показавшегося в стороне полуразрушенного строения. Поначалу перед моим взором чернели лишь невыразительные очертания чего-то покосившегося и сгорбленного. Постепенно контуры стали различимы получше, формы стали более четкими, и из мрака ночи высунулся старый, полуразвалившийся кирпичный заводик. Древняя, покосившая постройка была совсем невысокой, так что крепко поизносившийся навес из гонта едва не касался трухлявым крылом земли. Грунт вокруг был утоптанный и твердый. Обходя кирпичню со всех сторон, я искал подходящее место для ночлега.
- 10 -
По крайней мере, у меня теперь хотя бы имелась крыша над головой — но какая крыша! — скорее уж решето; похоже, многолетние ливни прогрызли гонт и тес, которые были сплошь в дырах и безнадежно пропускали дождевую воду. На земле местами валялись куски кирпича, скалилась битая черепица, щербились пористые шлаки, осколки стекла и ржавого железа. Внутри небольшой отвал прыщавился рыжим оттенком битого кирпича, перемешанного с другими обломками.
Я решил устроиться как можно удобнее. Пару прогнивших поперечных досок, грозящих обрушением после любого сильного дуновения ветра, я вырвал из дырявого потолка. Падая, они разбивались на мелкие щепки. У меня теперь было отличное топливо, причем трут оказался излишним. Надо было еще обезопасить себя от все свирепевшей бури. Тут и там остались осколки кирпичей, а неподалеку чьи-то неведомые руки нагромоздили кучу камней, которые послужили мне для возведения защитной стены, опирающейся на один из столбов, которые поддерживали свод. Подобным же образом мне удалось сложить небольшой очаг или, вернее, яму, выложенную по краям кирпичом и гравием. При помощи верного кремня я разжег огонь. Кое-как укрытый от свирепствующего ненастья, скорчившись, закутанный в лохмотья, я грелся. Где-то откопал ломоть сухого хлеба на ужин. С трудом пережевывая его, я впился глазами в дрожащее, неспокойное пламя... Удивительно, как огонь умеет приковать к себе взор! Можно так смотреть на него часами, без мыслей, без движения. Подобное очарование присуще картинам громадных масс водной стихии. Помню, как однажды я сидел над большой рекой и не мог оторвать глаз от тихо катящихся волн; взгляд скользил по течению и плыл вместе с ним. Я испытывал неистовое желание отдаться воде, сладко отдохнуть в ее родительском лоне.
В другой раз я уснул, убаюканный коварными колыханиями вспененных, истекающих серебром морских волн. Тогда мне снились сны — грезы, которые навряд ли получится изведать в обычном сне. У меня было ощущение чего-то неопределенного, безмерно легкого и воздушного,
- 11 -
что пронизывало вселенную, проплывало через все мое существо, тесно связывая его с исполинским естеством земли. Гибкие, упругие волны текли по телу, и в них самих чувствовались какие-то движения, тонкие как мысль, гибкие как летящие мечты... Я ощущал их, но не чувствами — они спали крепким, непробудным сном, — я ощущал это всем собой, тончайшими волокнами нервов, их тысяче-узловыми сплетениями, пронизывающими все мое тело.
Я видел странные, непостижимые вещи: самые сокровенные колебания мира не ускользали от моего проницательного внимания, могучее сияние озаряло предо мной тайники природы, неизведанные лесные дебри, до которых, возможно, никогда не доберутся мои собратья; прозревал с быстрой проницательностью обращенную вспять роковую цепь причин; осторожно, с неумолимой логикой выводил чудовищные и все же — увы! — правдивые результаты!
И понимал! Я — человек — знал!
И все для меня было настоящим: и прошлое, и безумное будущее — одна великая протяженность без конца — головокружительный, порочный, грозный круг... Я был, и есть, и буду!..
А тихие волны все так же мягко бились о восторженное тело, трепетали, скрещивались, пронизывали... А чувства спали, а разум — хе-хе! интеллект, эта мудрая бестия, — дремал, пьяный, бессильный палач!..
В такие вот моменты из мрака будущего высовывалась отвратительная голова, и оно — это проклятое, ненасытное... несчастье... вонзало в меня свои когти, оставляя неизгладимые следы — где? — не ведаю: пропитывало все мое существо. И лишь оно, лишь его сознание и память оставались со мной после пробуждения от сна или от забытья. Но и тогда оно не давало мне покоя, душило призраком, пока кошмар не сбывался наяву с присмотренной им жертвой. А мне досталась роль посредника: я «возвещал»... Проклятие и кара на мне!.. Откуда и зачем!? Вон, там деревья гомонят шумно, там ветер рыдает — спрошу, может, знают...
Огонь трещал и шипел, выжимая пенящуюся влагу из промокшего дерева. Обгоревшие деревяшки с шорохом
- 12 -
покатились в обе стороны, закружился пепел, поднимаясь над кострищем. Удивительные тени маячили на балках, расселись по кирпичам; длинные косматые лапы хищно тянулись за чем-то, вытягивали цепкие костяшки пальцев, с каждым разом все более тонкие, нервные — дальше... выше... и отступили. Какое-то создание сонно шевелило там чудовищных размеров головой туда и обратно, скучно, однообразно... приняло вид вращающегося маховика: безумный оборот раз! другой!., лопнул со звоном... Тонкие и гибкие чувствительные щупальца развернули предательскую сетку теней: подстерегают... есть! Что-то помутилось, замерло, исчезло... Там, там, над водой, над зеленой... брр... что за чудесная головка... чарующие распущенные волосы, синие, влажные глаза... улыбка украсила коралловые уста, дитя у лона... Что?!.. Боже мой!., в омут!., оба!..
Я пришел в себя. Склонившийся надо мной стоящий рядом мужчина внимательно всматривался в черты моего лица; беспокойные глаза незнакомца впились в меня с непостижимой настойчивостью.
— Простите, — прошептал он, чуть приподняв дорожную фуражку, с которой стекала вода на прорезиненный плащ, — кажется, я прервал ваш сон.
Мне пока не удавалось как следует сосредоточить свои мысли для ответа.
— Видит бог, — невозмутимо продолжал он, — я устроился дьявольски непрактично. Будучи зачислен в судебную комиссию в качестве эксперта, я выехал вместе со всеми на место преступления. Только представьте — до смерти избили крестьянина в трактире в воскресенье. Вот скоты! Череп на затылке раскроили колом от забора. И вот, после того, как я управился с этим премилым делом, у меня осталось немного времени перед возвращением, пока судья должен был выполнить кое-какие формальности с солтысом*. Я пошел тогда в лес. Вы ведь знаете эти места — прекрасные боры, не так ли? И вы не поверите, но я заблудился с концами, не представляя, куда идти. Здешние жители говорят, что в лесах призрак путает людей... ха-ха! Вот и меня тоже
____________
* Должностное лицо в польской деревне.
- 13 -
какое-то лихо завело в чащу. Уже стемнело, и порядочно хлестал дождь, когда я наконец путаными неверными тропками выбрался на проселок. Естественно, было уже поздно, но, увидев за сильным ливнем ваш свет, я не мог оставить его без внимания... Вы ведь не собираетесь выставить меня из помещения?..
— Ну, это само собой разумеется, располагайтесь, пожалуйста, — ответил я с видимым усилием. — Впрочем, признаюсь вам, доктор, что я ожидал вас здесь.
Он посмотрел мне в глаза с выражением удивления. После небольшой паузы, снисходительно улыбаясь, он заметил:
— Мне кажется, что вы не можете справиться с остатками сна, в котором я вас застал. Вам самому, похоже, было не слишком весело дремать. Я мог некоторое время изучать ваше лицо: поначалу у вас на губах блуждала неопределенная улыбка, — о! такая же, как сейчас, — потом вспышка восторга, и...
— Ну сколько можно уже, пан!..
— Вы кричали...
— Я кричал!? Вы ошибаетесь! Это все иллюзия! Я вовсе не спал...
— Это странно... хотя... Возможно. Все это время вы ни на минуту не закрывали глаз. Только это выглядело так, будто вы совсем не замечали моего присутствия: на вашем лице застыло стеклянное, тупое выражение. Скажите мне — вы не испытываете иногда...
— Доктор! Оставим это, пожалуйста. Думаю, будет лучше, если вы снимете промокший плащ и повесите его над огнем.
— Пусть так и будет, — немного смущенно ответил он, снимая верхнюю одежду, которую затем растянул на решетинах под дымоотводным колпаком.
Только сейчас я смог как следует рассмотреть молодого человека с красивым лицом, окаймленным пышной темной бородой. Черные, сверкающие внутренней энергией глаза свидетельствовали о мужестве и твердости. Изящный, но без всякой франтоватости костюм подчеркивал сильную и стройную фигуру. Весь облик его дышал ядреной не¬
- 14 -
истощимой силой молодости и счастья. Невозмутимость горделивого чела и молодая здоровая улыбка, временами пробегавшая по узким губам, красноречиво свидетельствовали об этом.
Глядя на собеседника, я испытывал самые разнообразные чувства. Одно из них выделялось над этим неопределенным хаосом. Я чувствовал, будто что-то связывает меня с этим человеком: некая невообразимая, скрытая нить; меня охватила непостижимая нежность и заботливость по отношению к нему. В этом было что-то необычайно отвратительное: словно умиление палача над своей жертвой. Острая боль и жалость время от времени невыносимо донимали меня, но вскоре уступили непреодолимому, изначально проявившемуся чувству. Злобная судорога искривила мое лицо, формируя на нем сатанинскую, демоническую гримасу.
Доктор тем временем подтащил к костру кусок бревна и уселся напротив, согревая посиневшие от холода руки.
На минуту повисло тягостное молчание, только пронзительно скворчал огонь, да шепелявила вскипающая древесная влага... Затем тишину разорвал пронзительный голос филина-пугача, протяжный, жалующийся...
«Пора!» — бешеным порывом пронеслась у меня в голове мысль и погрузилась в сумрак души.
— Доктор, — хрипло произнес я, чувствуя себя неловко. — Вы верите в предчувствия?
Он вздрогнул. Темные глаза беспокойно впились в мои собственные.
— Предчувствия?.. Не знаю... По правде сказать, сам я никогда не испытывал ничего подобного. Одни люди чувствительны к таким вещам, другие же совершенно на них не реагируют.
— В таком случае надо им помочь, — прошептал я с адским блеском в глазах.
— Да вы обезумели! — возмутился он, привстав от негодования. — Зачем? Почему?!..
— Ха-ха! Превосходный вопрос вы задали. Спроси мимозу, почему она сворачивает лепестки в ненастье, спроси
- 15 -
птицу, почему она спешит в теплые края? Это непреодолимая неизбежность!
Доктор мерил кирпичный цех большими шагами, время от времени сжимая бороду узкой, почти женской рукой, на среднем пальце которой поблескивало в пламени огня золотое обручальное кольцо.
— А знаете ли вы, что такое зависть богов, месть внезапная и сокрушительная, как молния в ясный погожий день? Сегодня вы сильны и счастливы, но за это воздастся вчетверо страшнее! У вас нет права на это счастье! Посмотрите туда, в выгребные ямы жизни! Видели ли вы эти гноящиеся десны, прогнившие тела, гниющие души? Слышали ли вы хрип заразных голосов, рев спекшихся глоток, свист умирающих гортаней? Кровь тяжело, лениво пульсирует в артериях, жар обжигает кишки и внутренности!
Поделиться книгой: