Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга 2

20 марта 1989 г.

Леонид Владимирович Сульповар

— Знакомство с Высоцким — где и когда?

— Я познакомился с Высоцким в 69 году, он лежал в нашем институте Склифосовского. Володя был в очень тяжёлом состоянии после желудочного кровотечения… Тот самый случай, который подробно описывает Марина Влади в своей книге «Прерванный полет».

— Да, и она упоминает там и ваше имя… Но всё-таки желудочное кровотечение, а не разрыв сосуда в горле?

— Желудочно-кишечное кровотечение — это окончательный диагноз, а причины этого могут быть разными… Тогда диагностика была не на столь высоком уровне, я даже не помню, делали мы гастроскопию или нет? Но мы думали, нет ли там кровотечении из вен пищевода…

— Состояние было тяжёлым, а была опасность для жизни?

— Конечно. Если говорить медицинскими терминами: резко упало давление, был очень низкий уровень гемоглобина. Именно поэтому Высоцкий и попал в реанимацию, надо было проводить интенсивную терапию. Но вывели мы его из этого состояний довольно быстро, кажется, он выписался прямо от нас… Но, может быть, полежал некоторое время в «хирургии».

Леонид Сульповар, Вера Карташёва, Владимир Высоцкий и Марина Влади (со спины). Реанимационное отделение института им. В. В. Склифосовского, начало 1976 г.

Фото. И. Гаврилова

— Марина Влади всё это время была в отделении?

— Она всё время не отходила от Володи. Практически целые сутки сидела у нас в ординаторской. В палату мы её не пускали, а вот в ординаторской она сидела всё это время.

— Это ваша первая встреча, а следующая?

— Следующая? Как-то само собой получилось, что мы начали в тяжёлые минуты Володе помогать… В периоды его «ухода в пике». Мы познакомились с его друзьями, они звонили… Приезжали и выводили его из этих состояний. Помогали, во всяком случае… Это было… Трудно сказать, насколько часто это было… Эпизодически… Мы ходили в театр. Володя приглашал на концерты, иногда просто так заезжали к нему… А более тесные отношения сложились в последние годы его жизни, начиная, примерно, с 1977 года.

— Физические данные Высоцкого?

— Физически Володя был очень развит, в нём всегда чувствовалась невероятная сила. И именно мужская сила. А здоровье… При всей его физической развитости и тренированности в последние годы здоровье, конечно, было подорвано. Подорвано его образом жизни — неупорядоченным, без сна и отдыха… И это давало о себе знать.

— А когда в Москве бывала Марина Влади, этот образ жизни стабилизировался?

— Безусловно. Во всяком случае, насколько я мог это видеть… Володин дом на Малой Грузинской иногда был похож на проходной двор: одни входят, другие выходят… Эта вечная толпа… Многих я знал, однако мелькали и совершенно незнакомые лица. Но стоило появиться Марине, как всё это исчезало. Конечно, люди приходили, но это был совершенно другой круг. И был совершенно другой стиль жизни. И «уходов в пике» было гораздо меньше…

— Что это такое — «уход в пике» — с точки зрения медицины?

— В пике или в штопор? В тот период это было просто злоупотребление алкоголем. Что называется, «надирание» и уход из этой жизни в другую, бессознательную, может быть, даже потустороннюю. Откуда нам и приходилось его «доставать». Но был ли Володя алкоголиком? Всей информацией я не обладаю, были и другие врачи, которые помогали ему. Но я могу совершенно определённо сказать, что алкоголиком он не был. Люди, подверженные этой патологии, — запущенные, опустившиеся. Володя был абсолютно другим. Допустим, через день или два мы выводили его из этого болезненного состояния, Володя становился другим человеком: собранным, подтянутым, готовым работать. А почему это происходило? Понимаете, вся его жизнь — замотанная, задёрганная: театр, концерты, ночная работа — и всё в бешеном темпе… Да ещё темперамент холерика, который у него, безусловно, был… Всё это говорило о том, что рано или поздно он может сорваться. В общем, чувствовалось, что есть определённая взаимосвязь между его образом жизни и этими срывами.

— То есть, эти срывы, возможно, были какой-то формой разрядки?

— Не возможно, а именно так и было… А ещё это была форма ухода из мира, который его страшно раздражал. Уже последние годы… Сидим, смотрим телевизор… Очередная банальность или глупость. Ну, мы могли скептически улыбнуться или равнодушно отвернуться. А Володя не мог спокойно это выносить, он давал такие пики! Совершенно неадекватная, на наш взгляд, реакция! И потом ещё долго не мог успокоиться… У него не было этого безразличия, свойственного большинству, он жутко переживал всё, что происходило… В общем, не мог смириться. По-видимому, это было связано и с его внутренним складом.

— А вы говорили с Высоцким об этих срывах?

— Никогда. Он и сам никогда не вспоминал об этом. Ну, и мы тоже. Хотя для всех нас это были тяжёлые времена… Чувство вины у Володи внутри, конечно, было. Но мы никогда не возвращались к этим вещам.

— А теперь давайте поговорим о другом. Высоцкий выступал в Институте Склифосовского?

— Да, два раза… Когда у нас в отделении лежал Высоцкий, то все под разными предлогами старались забежать. Спросить, попросить, взять, в общем, весь институт бывал у нас… И я однажды сказал Володе:

— Давай сделаем у нас концерт?

— Конечно, сделаем…

В старом шереметьевском здании Института есть конференц-зал, там Володя и дал концерт. Всё это мы официально оформили через местком, напечатали билеты… Что там творилось! Как просочилось, как узнали?! Самое интересное — вся райкомовская знать сидела в первых рядах. Какими путями они достали билеты — не знаю… Там ещё есть балкон, так он чуть не обвалился, столько набилось людей! Концерт прошёл на невероятном подъем! А потом… Мы, конечно, знали, что Володя не пьёт, но всё же накрыли стол у нас в ординаторской… Опять битком! Все надеялись, что Высоцкий ещё будет петь, ждали: вот сейчас начнётся самое интересное! А он пришел спокойно посидел и очень скоро уехал. Ну, а банкет продолжался и без Высоцкого…

— Вы сказали, что звонили друзья… А кого из друзей Высоцкого вы знали? Вообще, каков был круг общения в те годы?

— Володя связывал и объединял очень многих людей. Был такой большой круг не друзей, а знакомых… А друзей? Я знал Севу Абдулова, Вадима Ивановича Туманова, Валеру Янкловича… Ну и, конечно, товарищей по театру.

— А что вы могли бы сказать об Игоре Годяеве, к сожалению, уже покойном?

— Что я могу сказать… Я с Игорем много работал, он был фельдшером на реанимобиле. Молодой человек и весьма неординарная личность, хотя и с некоторыми комплексами… Игорь всегда искал чего-то необычного. А Высоцкий и вся атмосфера вокруг него — это, конечно, его очень привлекало. Игорь много сделал для Володи, и Высоцкий его принимал, в общем, нормально. У них были свои отношения, о которых не мне судить.

— А у вас с Высоцким были откровенные разговоры?

— Вообще Володя был достаточно скрытным человеком… Наверное, перед кем-то он и раскрывался, но я не был с ним настолько близок… Со мной был один откровенный разговор, но это было единственный раз. В 79 году мы сидели с ним в машине около моего дома и часа полтора разговаривали. И Володя немного приоткрыл свою душу. Это был обстоятельный разговор обо всём, что его тревожит и волнует. Его страшно угнетало болезненное состояние, он чувствовал, что уже не может творчески работать, что он теряет Марину. Он говорил о том, чего уже никогда не сможет вернуть в своей жизни… А тогда начиналось хоть какое-то официальное признание. Я помню, как он радовался, когда ему предложили снимать фильм «Зелёный фургон». Он говорил, что будет сам снимать и сыграет главную роль… А потом ему всё это обрезали. Это тоже был удар. Но всё же он многое уже сделал и многого достиг, и его мучило чувство, что всё это теряется. «Какая-то безысходность», — как он сам говорил…

— А вы говорили о болезни?

— Да, потому что к этому времени я уже знал о наркотиках… Володя говорил, что ощущает в себе два «я»: одно хочет работать, делать, любить, и второе, которое тянет его совсем в другую сторону, в эту пропасть безысходности. И постоянное противоборство двух «я» делает его жизнь совершенно невыносимой. У него не получалась жизнь с какими-то определёнными поступками, он метался из одной стороны в другую. Два раздирающих начала делали его жизнь страшной и невыносимой… А болезнь к этому времени зашла уже очень далеко. И я начал искать, что ещё можно сделать. Единственный человек, который этим тогда занимался, был профессор Лужников. К нему я и обратился. И у меня была большая надежда — и я Володю в этом убедил, — что мы выведем его из этого состояния. Лужников разрабатывал новый метод — гемосорбцию. Я договорился, но то не было адсорбента, то ребята выезжали в другие города. А Володя ждал, каждый день звонил: «Ну, где? Ну, когда?» И наконец мы это сделали… Я пришёл к нему, посмотрел и понял, что и здесь мы ничего не добились. Тогда мы думали, что гемосорбция поможет снять интоксикацию, абстинентный синдром… Но теперь ясно, что это не является стопроцентной гарантией.

— Как вы думаете, когда и каким образом Высоцкий мог столкнуться с наркотиками?

— Понимаете, когда мы выводили Володю из тяжёлых состояний, то знали, что можно, а что нельзя; знали, чего следует бояться… Ведь в этом процессе используются вещества наркотического ряда. Володя попадал в разные места и где-то его, скорее всего, передозировали. Тогда «выход» проще… В общем, я думаю, что вкус наркотика он ощутил на фоне «выхода из пике». Где и когда, я не знаю… От меня Володя очень долго это скрывал. Я только в 79 году догадался — сам понял, — что дело тут уже не в алкоголе, а совсем в другом… И для меня это было очень грустным открытием — с наркотиками бороться куда трудней… Доз я не знаю. Хотя мне рассказывали, что они были совершенно фантастическими! Мы с Володей об этом никогда не говорили.

— Но Высоцкий боролся?!

— Конечно. У него в последнее время был такой настрой — или вылечиться, или… умереть. Дальше так он существовать уже не мог. И откровенно говорил об этом. Поэтому я так расстроился, когда после гемосорбции посмотрел ему в глаза… Хотя сам Володя говорил:

— Вё нормально. Всё хорошо…

Но я-то вижу… По-моему, это был последний удар, рухнула последняя надежда. А ведь мы его так настроили: «Это гарантия!» А что нам оставалось делать, надо было его настроить…

— А можно было как-то повлиять, удержать, запретить?

— Нет, невозможно. В последнее время болезнь зашла так далеко, что отказ мог привести к смерти. Потому что нужна замена, а она никогда не бывает адекватной… Абстинентный синдром… Это трудно себе представить, как мучаются люди! Страдает всё, весь организм… А удержать? Володя, на мой взгляд, был человеком, для которого авторитетов не существовало. Другое дело, что у него была своя градация отношения к людям. И в этой системе Вадим Иванович Туманов стоял достаточно высоко. Он мог повлиять на Володю, но в последние годы уже не всегда.

— 23 июля 1980 года, вечером, вы были на Малой Грузинской. Расскажите об этом поподробнее.

— 23 июля я дежурил… Ко мне приехали Янклович и Федотов. И говорят, что Володя совсем плохой. Что дальше это невозможно терпеть и что надо что-то делать… Федотова я тогда увидел в первый раз, и он как-то странно себя повёл:

— Вы тут сидите, ничего не делаете…

Рукопись (близкая к беловой) 1-й части песенной трилогии «История болезни»

Ну, я поставил его на место. А Валера Янклович смягчил всё это дело. И мы поехали туда… Состояние Володи было ужасным! Стало ясно, что надо или предпринимать более активные действия, пытаться любыми способами спасти, или вообще отказываться от всякой помощи. Что предлагал лично я? Есть такая методика: взять человека на искусственную вентиляцию лёгких. Держать его в медикаментозном сне и в течение нескольких дней вывести из организма всё, что возможно. Но дело в том, что отключение идёт с препаратами наркотического ряда; тем не менее, хотелось пойти и на это… Но были и другие опасности. Первое: Володю надо было «интубировать», то есть вставить трубку через рот. А это могло повредить голосовые связки. Второе: при искусственной вентиляции лёгких очень часто появляются пневмонии как осложнение… В общем, всё это довольно опасно, но другого выхода не было. Мы посоветовались (вместе со мной был Стас Щербаков, он тоже работал в реанимации и хорошо знал Володю) и решили: надо его брать. И сказали, что мы Володю сейчас забираем. На что нам ответили, что это большая ответственность, и что без согласия родителей этого делать нельзя… Ну, что делать — давайте, выясняйте… И мы договорились, что заберём Володю 25 июля. Мы со Стасом дежурили через день… Володя был в очень тяжёлом состоянии, но впечатления, что он умирает, не было. Ну, а двадцать пятого… Мне позвонили — и я вместо дежурства поехал туда.

— Когда вы приехали на Малую Грузинскую, там ещё был реанимобиль?

— Нет, я приехал позже. Занимался делами… Там был наш реанимобиль, врач Какубава и фельдшер Володя Коган. Но к тому времени они уже уехали.

— Вы приехали…

— Я приехал, народу было уже много. Внизу стояли ребята из школы каратэ Штурмина… Помню, что пришла племянница Гиси Моисеевны, — помните «Балладу о детстве»? За мной ходил Туманов:

— Нет, ты скажи, от чего умер Володя?

Позже по этому поводу точно заметил Смехов:

— Он умер от себя…

Потом я присутствовал при обсуждении, где хоронить… Отец настаивал:

— Только на Новодевичьем!

И всё это было настолько серьёзно, что начали пробивать… Пытались связаться с Галиной Брежневой, но она была где-то в Крыму… Второй вариант — через Яноша Кадара хотели выйти на Андропова… С большим трудом удалось уговорить отца… Тогда Новодевичье кладбище было закрытым, и хоронить там народного поэта и певца… Поехали на Ваганьковское… Кобзон рассказывал, что директор кладбища чуть не заплакал, когда ему предложили деньги:

— За кого вы нас принимаете! Высоцкого! Да любое место…

28 июля 1980 г. Полдень. Согласно сводкам ГУВД Москвы на Таганской площади и прилегающих к ней улицах собралось в тот день свыше 100 тысяч человек.

Фото А. Стернина

28 июля часа в четыре утра в подъезде дома на Малой Грузинской была панихида. Были самые близкие — мать, отец, Марина, Людмила Абрамова, Володины сыновья… Поставили гроб, играл небольшой оркестр студентов консерватории, там рядом их общежитие. Было такое прощание… А потом на реанимобиле мы перевезли Володю в театр. Реанимобиль и целая кавалькада машин…

— Вы знаете, меня — как, наверное, и многих — мучает один вопрос: если бы вы забрали Высоцкого 23-го?

— Трудно сказать… Но у нас был разработан план. Пролечить Володю, потом прямо из клиники — на самолёт. И в тайгу — к Туманову. Но как это получилось бы — трудно сказать.

— А что у вас осталось на память о Высоцком?

— Что осталось? Храню горнолыжные ботинки, которые Володя привёз из Франции… Это было в 1975 или 76 году, тогда с инвентарём было очень туго. Володя услышал об этом и говорит:

— Я тебе привезу.

— Ну, это дело тонкое и точное…

— Ничего, сделаем!

Мы сделали мерки: я поставил ногу на картон — очертили, вырезали… Вернулся довольный: