Сердце отравителя

Первое столкновение с князем Россин Шаем. Надменный засранец и мой жених, от брака с которым я, собственно, и удрала тогда, бросив все. Он был все время не в настроении, как я позже поняла, из-за этого самого побега невесты. Его честь пострадала. А потом пострадала еще раз, когда я уронила на него ведро с краской — подрабатывала у нашего кастеляна, крышу красила.

Мы стали врагами сразу. Непримиримыми. Точнее, Шай решил, что это вражда, а мне просто было не до него — выжить бы. Кто бы знал, что этот высокомерный лупоглазый и голенастый страус станет моим Ветром?

Видения наплывали одно за другим. Лучше всего почему-то вспомнилось, как я через несколько недель после поступления пыталась выбить себе отдельную комнату, потому что в общую меня не пускал Огонь. Точнее, тогда я знала его как главного задиру академии, второгодника на первом курсе и вообще очень противного мальчишку по имени Май Юндин.

Этот паршивец занял мою нишу с койкой под свою коллекцию оружия еще в прошлом году и не собирался ее освобождать. А у меня не было сил затевать войну, я просто ночевала в кладовке и даже радовалась одиночеству — притворяясь парнем, девчонкой я быть не перестала.

Как там на очередном построении вышло?

— Никак нет, господин старший воспитатель! — Я вытянулась по стойке смирно перед гневно раздувающим ноздри мужчиной. — Я сам! Решил жить отдельно!

Ага-ага. Это меня в кладовке застукали. Стали выяснять, какого черта первокурсник забился за ящики и корзины со старым бельем. Наш старший воспитатель Гай Конар был опытным и умным, так что ситуацию просек сразу. И пытал, чтобы я призналась — это Юндин выгнал меня из комнаты. У господина Конара на нашего второгодника еще с прошлого семестра был здоровенный зуб. Да что там зуб, целая челюсть.

Я сама была от этого парня не в восторге. Но тогда лучше откусила бы себе язык, чем призналась и стала ябедой-доносчиком.

— И с чего такая самодеятельность? — Ядовитый же гад был наш старший воспитатель. Прямо насквозь одной интонацией умел прожигать.

— А я… храплю громко! Еще газы пускаю во сне! — И глаза выпучила для правдоподобности. — Побьют же… лучше отдельно!

Строй первогодков грохнул. Даже сам господин Конар изволил слегка дернуть уголком губ.

— Отставить самодеятельность, студент! Извольте перенести свои вещи в комнату. Иначе будете наказаны.  Проверю. Кладовую закрыть и ключ мне!

О-хо-хо…

Тяжелая рука, упавшая мне на плечо, когда я в тяжких раздумьях стояла на том же месте, хотя все уже разошлись, была полной неожиданностью.

— Эй ты, храпун с газами. Где там твои вещи? Пошли!

Ну конечно. Юндин не мог не оценить мой «подвиг». Именно в тот день мы сделали первый шаг по нашей общей дороге, на которой он стал моим Огнем, моим братом. Моим Дин-гэ. Моим убийцей.

Глава 8

Ян

К смраду можно привыкнуть, было бы желание.

Желания такого нет, как, впрочем, и любых других. В голове звенящая пустота. Она могла бы даже быть блаженной, если бы не засевшее назойливой занозой осознание: не вышло.

Опять, снова, еще раз. Год за годом, попытка за попыткой.

Это не разочаровывало уже, нет. По крайней мере, не так, как тогда, в первые месяцы, когда опьянение собственным могуществом шептало: «Это несложно, для тебя нет ничего невозможного, журавль почти у тебя в руках».

Чей-то пьяный крик над ухом не заставил повернуться, за что тут же пришлось расплатиться измаранной рубашкой. Я устало скосил глаза и понял, что на меня всего лишь плеснули дешевым пойлом.

Что ж, сильнее вонять не буду, как и все в этом вертепе.

Желудок в который раз свело.

Обстановка к аппетиту не располагала, но во рту не было ни крошки... сколько? Сколько вообще прошло с ритуала?

Без еды и нормального отдыха восстановление светило нескоро, но доползти до более пристойного места сил не было. Да и куда меня пустят в таком виде, еще и без денег? О том, чтобы тащиться к тайнику за припрятанными на такой случай монетами, не было и речи.

— Чо разлегся? — Синее в дым тело, только что щедро поделившееся напитком с моей одеждой, присовокупило к щедрому дару еще и пинок. — Мешаешь, малец.

Наскреби я хоть крупицу сил — пьянчуга уже лежал бы в луже собственной крови, но не получалось даже поднять руку для удара. А вот местный забулдыга явно входил в раж. После еще пары фраз разной забористости и пинков нарастающей болезненности я окончательно сполз на пол.

А потом что-то мелькнуло на грани видимости, и недавний обидчик, глупо охнув, плюхнулся рядом. Привет, приятель, располагайся, отдыхай, давай разлагаться вместе.

Тонкая белая рука, убравшая с моего лица слипшиеся от грязи и крови волосы, почему-то пахла шалфеем. Или это изможденное сознание решило сыграть злую шутку? Шалфей… ненавижу этот запах. Он слишком болит.

Вяло отбрыкиваясь, я пытался не дать хозяйке рук осмотреть следы пьяного усердия, но незнакомка была неумолима. Да что ей надо?!

— Вставай-ка. — Мутная пленка утомления перед глазами не позволяла рассмотреть ее, но голос выдавал совсем юную девушку. — Надо тебя умыть.

Остатки сопротивления растворились, когда меня, будто тюк с рисом, вздернули на ноги и практически поволокли прочь.

Я не нарочно не подавал признаков жизни, пока девица, пыхтя, перетаскивала меня к колодцу, не слишком ласково смывала кровь жесткой тряпкой, оценивая повреждения. Просто позволил себе расслабиться на мгновение, вдыхая вместе со спертым воздухом все более уловимый аромат и накапливая крупицы сил.

В конце концов их хватило, чтобы разорвать паутину усталости, плотно скрепляющую веки. Благо только на это, потому что, будь я в состоянии вскочить или закричать, непременно это бы сделал.

Сначала я решил, что это бред. Клятый пьянчуга двинул меня ногой по башке так, что я улетел в беспамятство. Потом подумал, что сошел с ума. Потому что… потому что это невозможно. Просто. Невозможно!

Мокрая тряпка еще раз проехалась по лбу и распухшему носу, задевая магическую маску, уже давно приросшую к лицу как вторая кожа. Я на инстинктах дернулся и напряг то, что оставалось от моих сил, не давая снять.

— Я просто умою. Нет? Как хочешь.

Восторг, смешанный с ужасом, зябкой дрожью прошел по телу. Это не бред! Это по-настоящему. Но как?!

Нин даже на миг прекратила ковыряться с бинтами, решив, видимо, что сделала мне больно.

Ритуал не удался, совершенно точно. Мертвое тело незнакомой девушки осталось мертвым, бесполезное заклятие выжгло меня до дна и рассеялось, не дав результата. Так почему она стоит передо мной, во плоти, пусть и чужой?

— Где твой дом? — В голосе нет дружелюбия, только вымученная внимательность человека, желающего поскорее разобраться с досадным недоразумением. И все же это ЕЕ голос, пусть и звучащий иначе и из чужих уст. — Серьезных ран нет, но тебе нужен отдых. Я могу отвести тебя домой.

— Нет дома. — В горле пересохло настолько, что ответ ей, скорее всего, пришлось угадывать. От собственного карканья сделалось почти смешно. Она не узнаёт меня. Конечно, не узнаёт. Слава небесам, что не узнаёт. Но поверила бы она, что когда-нибудь я буду разговаривать так?

— Ну кто бы сомневался, конечно нет. — Как же знакомо она ворчит! — И денег наверняка нет, а еще тебя, скорее всего, кто-нибудь хочет убить. Потому что не может же хоть что-то быть легко и просто! Ну давай, говори сразу: хочет тебя кто-то убить?

— Ты. — Ответ сорвался раньше, чем разумная мысль успела предотвратить его, пришлось спешно кривить пересохшие губы в подобии улыбки. — Судя по тому, как пыталась с меня скальп снять грязной тряпкой.

— А еще? — К счастью, она ничего не заметила, принимая оговорку за пьяную шутку. Ах да, от меня же разит спиртным, можно соответствовать.

— Ну, еще пара десятков человек, наверное.

Она что-то пробурчала под нос и на мгновение пропала из поля зрения, а я почувствовал, как изможденное тело почти готово подорваться на ноги, хотя полминуты назад это казалось невозможным. Только не уходи, пожалуйста! Не исчезай!

— Вставай. — Прикосновения поднимающих почти что за шкирку рук нельзя было назвать нежными даже с большой натяжкой, но сейчас я был готов предпочесть их самому сладкому поцелую. Она здесь, рядом. Живая.

Сумрак накрыл вновь, и половину дороги я не запомнил, слегка очнувшись, лишь когда по глазам сквозь веки ударил навязчивый, чуть рябящий свет, а совсем рядом прозвучал апатичный мужской голос:

— Вам кого?

— Лекаря и койку. — Нин-джэ слегка встряхнула меня, будто пытаясь продемонстрировать собеседнику. — Подлатайте его и дайте отлежаться. Я заплачу.

Смешно… Все повторяется.

— Мест нет, — прогнусавил все с той же безразличной интонацией мужчина, очевидно сторож при какой-то ночлежке или доме милосердия. — Приходите в другой день.

— Да сейчас, я же каждый день от мостовой отскребаю недобитков. — Девушка ощерилась, больно сжав мое плечо. — Конечно, этого положу где взяла, а в свободный день какого-нибудь другого притащу, мне же без разницы. Так вы себе это представляете? Хоть в угол на солому его киньте, все в тепле и под присмотром.

— Мест нет. — Непоколебимости привратника могла бы позавидовать монолитная крепостная стена.

Я почувствовал, что меня вот-вот сложит от неконтролируемого смеха.

Те же, там же и туда же!

Помнится, в тот раз все начиналось так же. Или так же заканчивалось? Что изменилось в тот момент, когда она притащила меня в какую-то богадельню, приплатив, чтобы меня не залечили до смерти, а поставили на ноги?

— Да что ж ты будешь делать! — Нин-джэ возмущенно фыркнула и, осознав, что дальнейший диалог с мужчиной плодов не принесет, переключилась на меня: — Ты там смеешься или блевать собрался? Если второе, то не на меня, а то правда брошу где взяла.

На этот раз приступ смеха сдержать не удалось, и организм тут же отомстил за преступную трату энергии подломившимися коленями.

— Тебя по голове слишком сильно били, да? — с брезгливым участием спросила та, кого тут быть не могло и не должно было. — Ты скажи, в приюте для душевнобольных места точно есть.

— Просто смешно. — Дыхание восстановить получилось далеко не сразу. — Что теперь?

— Пойдешь со мной пока что. И я имею в виду именно «пойдешь», потому что таскать твой бренный ливер мне порядком поднадоело. Или идешь ножками, или возвращаешься обниматься со своим другом. Ну же, давай, поднимайся.

Глава 9

Ян

Бренный ливер таскать ей все же пришлось — каждые три-четыре шага заканчивались попытками поцеловать мостовую, но я упорно пытался двигаться, пока перед нами не распахнулась унылого вида дверка. Стоило Нин-джэ разжать пальцы, я опал тряпичной куклой на пол. Проблески сознания все еще улавливали моменты, когда она, непрерывно ворча, перетаскивала меня на какую-то подстилку, но затем темное небытие взяло свое, хотя я и цеплялся за сознание до последнего. Не хотел, не мог в небытие, а вдруг, пока я там?!..

Когда утренний свет разорвал сон, я какое-то время не смел пошевелиться. Нет, силы вернулись, просто еще не до конца вынырнувший из дымки разум почему-то был уверен, что любой неосторожный вздох разорвет последнюю призрачную нить, связывающую с ночью. Что, если все это было лишь бредовым сном отупелого сознания? Что, если она исчезнет?

Долго, к счастью, терзаться не пришлось — тело автоматически отреагировало на движение. Я распахнул глаза, стоило ей приблизиться.

Не сон. Это был не сон. А что тогда?!

— Отошел? — Спросонья Нин казалась еще мрачнее. Собранные под кожаные манжеты темные рукава плыли над головой и пахли шалфеем, когда она осторожно поводила ладонями над моим лицом. Но не прикоснулась. — Если сможешь встать и отмыться, я тебя даже покормлю.

На пробу подвигал неожиданно послушными конечностями и, проведя языком по губам, ощутил знакомую горечь. Ага, значит, укрепляющим отваром она меня вчера все же поила. Тогда понятно, откуда силы. Во всем том невозможном, которое впервые за много лет чудом свалилось мне на голову, это — самое волшебное. Тот же вкус и те же руки.

Умывание под ее бдительным надзором почти смешило, но, когда передо мной на стол плюхнулась миска с не бог весть какой аппетитной, но явно содержащей мясо субстанцией, все остальное отошло на второй план.

— Так как тебя зовут? — В отличие от меня Нин-джэ ела медленно, не отводя внимательного взгляда. Если бы она могла проникнуть под мою маску, наверное, уже оторвала бы голову. Или дала пинка, чтобы летел отсюда и до того самого каменного уступа, где она сожгла свои крылья.

Но отвечать что-то было надо. Я не боялся, что Нин узнает меня по голосу. Нет больше того голоса. А тем, что есть, на погосте хорошо каркать. Разговаривать — так себе.

— Ворон. Но ты можешь звать меня как угодно, если продолжишь кормить. — Я замаскировал вновь рвущийся смех глупой шуткой. Знала бы ты, милая, знала бы ты... — А как мне звать тебя, чтобы ты опять же не прекратила меня кормить?

— Ворон… Ну, значит, я буду Сойка.

Сначала я едва не подавился. Потом взял себя в руки. Сойка… она помнит. Жадная тьма во мне глухо ворочалась, рвалась — прыгнуть, объять, втянуть в себя и никогда не отпускать.

Тщательно разжевывая плотный кусок мяса, я дал себе время на раздумья. Как давно она вернулась? Сколько успела понять? И самое главное — как не дать ей сбежать и затеряться? Это важнее всего. Плевать, каким чудом или происками демонов она опять здесь, я ее больше не отпущу. А лучше сделаю так, чтобы она сама никуда не хотела уйти. Один ведь раз у меня получилось? Получится и второй. И больше я таких ошибок не наделаю.

А пока надо ее заинтересовать. Иначе спасет и даст под зад, мол, иди своей дорогой.

— А скажи-ка, ты всех бездомных к себе таскаешь? — Я потянулся к кувшину и попытался из него отпить. Воду последние годы глотать приходилось часто, вне зависимости от жажды, иначе горло, даже смягченное едой, начинало зверски болеть.

— Только самых раздражающих. — Девушка на корню обрубила бесстыжее покушение на сосуд, отбирая его и наливая мне воду в стакан. — Тебя не учили, что облизывать общую посуду в чужом доме не слишком прилично?

— Тебя не учили, что таскать в дом незнакомых мужчин не слишком безопасно? — ответил я только после того, как проглотил воду до последней капли. — Но вообще я тебя раскусил: того огрызка, что вчера пытался сделать меня чуть краше, ты не взяла потому, что он весит больше. Признайся, какие ограничения по весу для оказания помощи пострадавшим?

— Взяла тебя, потому что понадеялась, что ты немой. — Нин-джэ от греха подальше убрала кувшин. — Если ты вновь обрел способность ходить и трепать языком — можешь выметаться.

— Не гони меня, прекрасная госпожа, я тебе пригожусь. — Я дурашливо сложил руки в молитвенном жесте, она попыталась выглядеть сердитой, но в глазах поблескивала смешинка. Все та же, похожая на маленькую искру в погасшем очаге.

— Ты можешь остаться здесь еще на день, но потом я ухожу, а ты делай что хочешь. — Девушка составила посуду на поднос. — И раз сил на болтовню тебе достает, хватит и на мытье посуды. Принеси воды.

О, я принесу. И воды, и самого себя. Я столько принесу, что ты утонешь в этом всем, мною принесенном. Утонешь и останешься навсегда!

К моему возвращению она уже ждала с закатанными рукавами. Водрузив бадью на стол, я схватился за тарелку, протянул руку, чтобы взять у нее щетку, — и тут же пальцы дрогнули, отправляя посуду в недолгий полет.

— Аккуратнее! — Нин-джэ возмущенно шлепнула меня по руке, глядя на осколки глины, а я все еще бессмысленно пялился на до боли знакомый рисунок, расцветший на ее запястье.

В том отрывке ритуала, что мне удалось достать, точно был этот узор: цветок-пятилистник с шестью лепестками на шипастой ветке. Истолковать его не удалось, так что из сотворенного в итоге заклинания я его попросту исключил.

И вот теперь — на тебе сюрприз.

— Красивая татуировка. — Наверное, было поздновато делать вид, что ничего не произошло. Что же, лучшая ложь — та, что ближе всего к правде. — Видал я как-то такое.

— Где? — Вот теперь самообладание изменило уже Нин-джэ. Девушка даже чуть подалась вперед, прежде чем, одернув себя, вернула на лицо маску вежливой отстраненности.

— А ты меня не прогонишь, если скажу? — Я лукаво прищурил один глаз. Верь мне, девочка. Я просто милый седой пьяница, который все промотал и хочет крышу над головой, вот и вяжется. Мне скучно, я безопасен и могу быть полезен.

— Смотря что ты скажешь. — Нин-джэ несколько мгновений сверлила меня изучающим взглядом, пришлось немного смутиться. Я ведь простой как два медяка, даже веселая наглость мне не так легко дается. Верь мне. Верь мне. Ну поверь мне еще раз!

— Скажу, что как-то заглянул в одну о-о-очень старую книгу в одной о-о-очень старой библиотеке. — Тут я скорчил загадочное-презагадочное лицо. — И увидел там занятный обряд, связанный с такими страшными вещами, как некромантия и магия смерти. Ты некромантка?

— И что же ты делал в очень старой библиотеке? — Настороженная морщинка на миг расчертила белый лоб, но тут же исчезла.

— По большей части вытирал пыль и таскал тяжести. Но иногда еще и читал, — понизил я голос и заговорщически подмигнул. С моей новой рожей только подмигивать, конечно. Чтоб сразу все разбежались. Но Нин никогда не обращала внимания на такие мелочи, как внешнее уродство. — А еще там были хорошенькие служанки. И не менее хорошенькие жены библиотекарей. Ну, ты понимаешь.

— Пытаюсь не понимать, — с легкой брезгливостью отозвалась моя невозможность. — И что ты знаешь об этом ритуале?