Нефрит

Он убрал телефон и повернулся ко мне:

– Сейчас я закончу и уходим. Проверь еще раз, ничего стоящего не оставил?

Потом он достал из сумки скотч и ловко заклеил рот дергавшимся пленникам, сначала Николаю, потом охраннику.

– Ну все, прощайте. Сейчас мы уйдем, но вы запоминайте, что я скажу. Особенно ты!

Он пнул Николая.

– Теперь вы наши должники. И Колька когда-то обязательно вернется за деньгами. Потому что это деньги семьи. Отдадите с процентами, сколько к тому времени накапает.

Я слушал и не понимал, серьезно брат говорит или нет. А тот продолжал:

– Но чтобы вы не забывали про долг, я оставлю вам метку, да родные и просили меня что-нибудь вам отрезать.

Среагировать я не успел. Валерка схватил Николая за ухо и одним движением отсек его. Нож, похоже, был заточен как бритва, все произошло за одно мгновение. Николай выпучил глаза и задергался всем телом, разбрызгивая кругом капли крови.

Валерка бросил кусок уха на пол и повернулся к смотревшему на него дикими глазами, охраннику. Теперь тот тоже попытался отползти, но только уперся в дергающегося Николая. Брат не стал повторять предыдущую операцию, он просто прижал руку мордоворота к полу и воткнул лезвие в ладонь.

– На память.

Потом вскочил, вытер нож кухонным полотенцем, воткнул в старые ножны и бросил в сумку.

– Пошли!

Я, совершенно ошалевший, как сомнамбула, двинулся за ним.

Последнее приключение ждало нас во дворе. Спустившись, мы несколько минут стояли в подъезде и вышли лишь после очередного звонка на мобильник. На улице, метрах в двадцати от нашего подъезда что-то происходило: через детскую площадку бежал и на всю улицу матерился мужик; перепрыгивая через скамейки и песочницы, от него удирал пацан лет десяти. Я обернулся и понял, в чем дело – знакомый черный «Гелендваген» красовался пробоиной на переднем ветровом стекле. Оно не высыпалось, но трещины от пробоины расползлись по всему стеклу. На тупом капоте лежал булыжник, натворивший все это.

Валерка дернул меня за рукав.

– Не смотри туда. Надо свалить, пока он гоняется за пацаном. Чтобы не заметил, что мы ушли.

Я понял, о чем были звонки перед выходом, значит, все это натворил какой-то Валеркин подельник, чтобы отвлечь внимание шофера-охранника, сидевшего в машине.

Быстрым шагом мы прошли за угол дома, Валерка уверенно направился к машине с надписью «Такси».

– Садись!

Он показал на заднюю дверь, сам же нырнул на переднее сиденье. Таксист, словно только и ждал, когда мы усядемся, рванул с места.

– Не гони. Езжай как положено. – Голос у Валерки был совершенно спокойным, словно это не он несколько минут назад отрезал ухо человеку. – Не хватало нам еще, чтобы менты остановили.

Таксист действительно ждал нас – я, с удивлением узнал в нем того самого парня, что принес рюкзак с «деньгами». Он, как и в прошлый раз, не обратил никакого внимания на меня, Валерке же протянул и пожал руку.

– Перекусим по дороге в мотеле? Или купить чего-нибудь с собой?

Брат на секунду задумался.

– Нет. Уезжаем из Москвы. Пожрем где-нибудь по дороге. До Питера далеко.

Так я понял, что мы поехали в Санкт-Петербург. А еще через день мы спустились по трапу самолета, но уже в Чите. А вечером того же дня мы вышли из Валеркиного «Лендровера» у дома дядьки, в забытом богом таежном поселке. Центре золотоносного, нефритового, пушного и прочая и прочая района. Я понял, что моя жизнь кончилась, еще не успев начаться. Буду, как отец, дядька и прочая родня, горбатиться здесь, пока не загнусь. Прощай, яркая кипящая жизнь столицы, жизнь, полная приключений и возможностей.

Так закончилась одна страница моей жизни, и началась другая. И, как оказалось, приключений здесь на мою долю выпадает столько, что даже московское кипение блекнет перед местными буднями. Обычными буднями обычного добытчика нефрита.

Я перекусил, остаток сала завернул обратно в бумагу и положил в рюкзак. Пора двигать дальше, время идет, а еще никто не знает, что Росомахи больше нет. Я шагал, а мысли о прошлом по-прежнему не оставляли меня. Правда, о дядьке я уже начал думать в прошедшем времени. Эх, дядька, дядька, странный ты был человек – для своих, особенно для родни, ты готов был отдать все, не пожалел бы, наверное, даже жизнь. Семья для тебя была священной коровой. Благополучием семьи ты оправдывал все, даже чужие смерти. Но что хорошо для каждого члена этой семьи, ты понимал по-своему. Ты тянул всю родню в сытое и богатое будущее, не считаясь с желаниями самих родственников. Вся моя жизнь до возвращения в тайгу была определена пожеланиями дядьки, сначала он захотел, чтобы я выучился в столичном престижном вузе и там же поднялся наверх, когда же это, по моей глупости, не получилось, он опять все переиграл.

И я вернулся домой, чтобы стать его ближайшим помощником и учеником. А для того, чтобы теперь отрезать мне путь назад, Валерка и натворил все это – отрезанное ухо, раненный охранник и прочее. Все это было лишним, он явно смог бы меня увезти из Москвы просто так, без всей этой кровавой греческой трагедии. Лишь через годы я понял, что это был концерт для меня, чтобы я никогда уже не пробовал вернуться в столицу. Эти враги были сделаны врагами только из-за меня, и придумал все это наш главный кукловод Афанасий Иванович Гурулев.

Я немного отошел от реки и поднялся на небольшой взлобок. Надо было оглядеться, осторожность никогда не помешает, а в свете последних событий это теперь просто обязательно. Раз уж решились убить Росомаху, то, скорей всего, будут и всю семью давить до конца.

Лагерь отсюда не видно, он спрятан в распадке метрах в ста от реки, выше по течению горного безымянного ручья. Чтобы не могли разглядеть с вертолета. Но отсюда можно было разглядеть отворот к базе от тропы, идущей вдоль Витима. Я застыл, вглядываясь в подлесок, и тут же понял, что и здесь дело плохо. Ветерок, временами начинавший дуть вдоль реки, принес запах беды. На меня пахнуло гарью. Это была именно гарь, вонючий спутник остывающего пожара, а не тот приятный запах дыма, которым наносит от костра. Я невольно присел и тихо сполз с голой вершины. Конечно, запах пожарища ветерок мог принести и не от лагеря, тайга постоянно горит, но я даже не стал пытаться себя обмануть, в душе сразу возникла уверенность, что вместо базы я увижу только угли.

По-хорошему, надо было сразу уходить, ведь на базе могли оставить и засаду. Если все это творят китайцы, то засада даже обязательна, они все делают тщательно, не то что наши бандюки. Но я не мог уйти, не убедившись, что лагерь разгромлен, – сомнения потом просто изгрызли бы меня. Сделав хороший крюк, я обошел распадок и забрался на сопку, выше базы, там, наверху, была лысая проплешина, и оттуда, если знать, куда смотреть, что-то можно было разглядеть.

Все оказалось так, как я и думал, – в оптику прицела «Сайги» сквозь лапник сосен и лиственниц проглядывали почерневшие остовы изб. Я долго – наверное, с полчаса – разглядывал лагерь и окрестности, но ни разу не заметил ничего живого. Чуть шевелились только ветки, движимые ветерком, курился редкий дымок над прогоревшим жильем, да играл на перекате ручей, из которого мы брали воду. Больше тянуть нельзя, надо идти туда, может, найду какой-нибудь след, указывающий на виновников всего случившегося. Время неумолимо поджимало – уже прошло почти полдня со времени смерти дядьки, я еще не связался ни с кем из родни, они не знают, что произошло здесь, а я не знаю, что творится там, в жилухе.

Все еще настороже, я спустился с сопки и остановился за кустом, на границе между лесом и нашей базой. Здесь запах горелого остывающего дерева был очень сильным, но пахло не только углями. Паленый запах горевших шкур и продуктов вызывал тошноту. Я еще раз оглянулся, отодвинул ветку и решительно шагнул вперед – хватит уже осматриваться, никого здесь нет.

Но это оказалось не так, совсем недалеко от того места, где я стоял, лежал человек. А подойдя ближе, я разглядел, что он не один. Оба трупа лежали за обгоревшим остовом бани, поэтому я и не разглядел их сверху. Лучше бы я не спускался сюда, подумал я, отворачиваясь от ужасной картины. Обоих мужиков перед смертью пытали, лица были распухшими так, что глаз не видно. У обоих разорваны рты и выбиты зубы. На обнаженных по пояс телах следы порезов и огромные ожоги, похоже, жгли факелом. Людей не добивали, нет следов ни от пули, ни от ножа, похоже, после того, как они потеряли сознание, их просто бросили умирать.

С большим трудом – слишком обезображено было лицо – я узнал одного из мертвых. Это был наш рабочий, из местных, но не из родни. Для всяких грязных работ, не связанных с добычей и перевозкой нефрита, дядька специально нанимал таких – опустившихся алкашей, не имевших ни родни, ни знакомых. Этого все звали Аркашкой. Не фамилии, ни отчества. Не знаю даже, настоящее ли это имя или просто кличка. Возраста он тоже был неопределенного, может, тридцать, а может, пятьдесят – водка давно состарила его. Бедный Аркашка, подумал я, от него-то что хотели узнать? Он, кроме бани и кухни, не знал не о чем.

Я присел и вгляделся во второго мертвеца. Этот явно был не наш. Хотя лицо превратилось в сплошной распухший синяк, можно было разобрать, что у него монголоидные черты лица. Бурят или орочон? С нами работали несколько человек из бурят и из эвенков. Этих дядька брал только по расчету: бурятов – потому, что в районе главная крыша была ментовская, а вся милиция была насквозь бурятской – что поделаешь, национальная республика; эвенков же, по-местному, по-простому – орочонов, брал потому, что эти знали тайгу как свою ладонь и могли провести караван с грузом через любой перевал.

Черные жесткие волосы тоже ни о чем не говорили, что у бурят, что у эвенков были такие же. Я перевернул труп – на спине тоже следы пыток, но здесь я увидел кое-что, что давало хоть какую-то зацепку: во всю спину – его не смогли скрыть даже ожоги – был вытатуирован разноцветный дракон. Блин! Неужели китаеза?! Даже если так – я ведь ставил китайцев на первое место в списке подозреваемых, – то кто и за что пытал его? Свои, что ли? Все совсем запуталось. Если же напали не хунхузы, то тогда откуда взялся этот китаец? На нашей базе? Блин! Был бы жив дядька, тот бы явно разобрался, он обо всех местных заморочках был в курсе.

Я встал, похоже, больше здесь мне ничего не узнать. Надо проверить схрон с товаром и уходить. После увиденного на базе я стал всерьез беспокоиться об остальной родне, ведь большинство из них работало на Росомаху. Тут в тайге, конечно, еще не дошло до нравов девяностых, когда убивали всю семью вместе с детьми, но кто знает. В деле крутились такие бабки, что можно было ожидать всякое, тем более если появились какие-то новенькие бандиты. И конечно, я переживал за Сашку. Хотя и в совсем другом ключе, чем о родне.

Сашка – Александра Владимировна Филипова – это было то, что примирило меня и с потерей Москвы, и с жизнью в тайге. Как попала такая красавица в наше забытое богом захолустье, об этом ведал только сам тот, кто забыл наш край сразу после того, как его создал, ну и еще министерство здравоохранения нашей республики. Саша была медсестрой, присланной вышеупомянутым министерством в нашу районную больницу. Не знаю, что такое они пообещали ей, чтобы она сразу после медучилища отправилась к нам в тайгу. У нее не было тут ни родных, ни знакомых, так что появление ее здесь нельзя объяснить даже этим. Да и деньги тут платили ненамного большие, чем в любом другом районе ближе к цивилизации. Сама же она говорила, что просто хотела посмотреть тайгу, поскольку родилась и выросла в одном из степных районов Забайкальского края. Мне, конечно, в такое не верилось – на что тут смотреть? Тайга она и есть тайга: лесной океан и горы, целая страна гор. Это если летишь к нам на самолете – летишь, летишь часами, а леса и горы внизу все не кончаются. Ну и еще реки, это да – таких прозрачных, таких красивых рек я не видел нигде. Чуть выезжаешь за Байкал, все – прозрачная вода исчезает, в реках дальше на запад, уже никогда не разглядеть дна.

Это красиво, но не настолько же, чтобы поменять город с его удобствами и развлечениями на деревенскую жизнь. Поскольку райцентр хоть и тщился показать себя чуть ли не городом – как же, все районное начальство собрано здесь, вся районная власть, – на самом деле недалеко ушел от обычной деревни.

Познакомились мы совершенно случайно. И его величество случай здорово помог мне, так считал я, а остальные, в том числе даже дядька, считали, что я чудом ушел от смерти. И выговаривали мне за тот раз столько, что чуть плешь не проели.

В нашем краю, краю потомственных старателей, ссыльнопоселенцев, каторжан, от которых произошла местная гопота, и современных приезжих, прибывших в надежде оторвать длинный рубль, очень легко получить звездюлей прямо на улице. И при этом за так, просто не понравилось лицо. За бо́льшую провинность, как, например, не отданный вовремя карточный долг, легко можно было получить нож в живот. Нравы у населения были простые, и разборки никогда не переносились на законную основу. Даже за украденный мотоцикл или корову приходили разбираться к подозреваемому сами, никогда не привязывая к этому делу слуг порядка.

Эта вот простота нравов и позволила мне произвести самое выгодное впечатление на Сашку. Она и в самом деле была очень красивой девушкой, сразу выделявшейся из любой толпы. Мне до сих пор непонятно, как ее пропустили рекруты модельных агентств. Понятно, что до столичных городов далеко, но в республиканской столице тоже есть подобные заведения. В нашем поселке, когда она шла по улице, все мужики, любого возраста, невольно поворачивали за ней голову.

Местные переростки, закончившие школу, но нигде не работавшие великовозрастные лоботрясы собирались почему-то возле центрального универмага. Там была небольшая заасфальтированная площадь и крытая кирпичная остановка автобуса. Там, на остановке и вокруг нее, и терлась эта полукриминальная тусовка, то редея, когда тюрьма или армия выдергивали из постоянного состава свой контингент, то снова пополняясь очередными бездельниками. Водочный дух и сладковатый запах анаши не выветривались из-под крыши остановки. Иногда, после очередного заезда городского дилера, на асфальте валялись шприцы с остатками крови. Полиция, словно по графику, раза два в месяц делала налет на это осиное гнездо, выхватывала пару-тройку особо пьяных или обкуренных и отправляла на сутки в обезьянник, однако это никак не меняло дела. Гопота неистребима.

Вечером даже здоровые мужики, если они в здравом уме, старались не проходить мимо этого злачного места. Перепившаяся молодь легко могла пустить в ход нож или новомодное для деревни оружие – бейсбольную биту.

Прошлой весной, в начале мая, все и произошло. Саша, как она потом рассказала, ничего не знала об опасном пятачке и вечером, обнаружив, что в холодильнике совсем пусто, побежала в магазин, надо было что-нибудь купить на ужин. К ее несчастью и к моему счастью, прямой путь от медицинского общежития до универмага лежал именно через эту злополучную остановку.

Понятно, что такую красивую девушку местные отморозки не оставили без внимания.

Тем вечером меня вызвал дядька, надо было срочно решать какие-то дела. Ехать мне надо было как раз через площадь с отморозками. Я проезжал мимо и не видел, что там происходило сначала, уловил только, что двое парней тащат девушку на остановку. Я знал это место, знал местный контингент и не остановился бы, если бы увидел, что все происходит по взаимному согласию – девушки в этой отмороженной тусовке тоже были. Но в этот раз я сразу понял, что девчонку волокут силой, она отбивалась и кричала.

Я тормознул, распахнул дверцу и заорал, чтобы остановить молодых балбесов. Наверное, если бы эти идиоты были трезвыми, мой крик подействовал бы. Большинство из них знало, что я племянник Росомахи и нахожусь почти наверху в нашей иерархии родни. Если что, мстить за меня приедут десятки серьезных людей. Но алкоголь напрочь лишил их чувства самосохранения, тем более что стая таких же отморозков, выглянувших из остановки на мой крик, тоже оказалась пьяной, и все просто посылали меня подальше. В этот момент я почувствовал, что лезу в опасное дело, но остановиться я уже не мог. Тогда я еще не разглядел, какую девушку тащат парни, и личных мотивов у меня не было, но злость от наглых выпадов пацанья и азарт от предстоящей драки опьянили и меня. Я выдернул из бардачка бронзовый кастет – братец Валерка приучил меня пользоваться этой штукой, он и подарил мне его – и выскочил из машины.

Один из парней, в джинсовой куртке с обрезанными рукавами и почему-то бритый наголо, отпустил девушку и шагнул ко мне. Свет вечерней зари блеснул на лезвии выкидного ножа, «выкидухи», любимого ножа подобных особей. Наверное, в другое время вид ножа и толпы, угрожающе ощерившейся за спиной бритоголового, остановил бы меня, но в это время я уже разглядел жертву. И как у Гоголя – пропал козак. Теперь ничто не смогло бы меня остановить.

С первым противником, как мне сначала показалось, самым опасным – из-за ножа, – я справился на удивление быстро. Пока он матерился и крутил в воздухе своим «пером», я, не раздумывая, с ходу приложил его кастетом в лоб. Парень рухнул, словно дерево, с шумом и грохотом. Второй сначала оторопел, он, как и я, никак не ожидал, что я так быстро разберусь с бритоголовым. Но через несколько секунд он очнулся и, подзуживаемый пьяными криками зрителей, оттолкнул девушку, ее схватили и поволокли в темноту остановки. Кто-то из толпы быстро передал освободившемуся недорослю биту – вот теперь я понял, что влип: противник был недосягаем для моего кастета, а сам же он мог лупить меня в свое удовольствие; его дружки, почувствовав, что перевес теперь на их стороне, заулюлюкали и стали обступать меня со всех сторон. В машине у меня лежал травматический пистолет – легальный, законно купленный в магазине, но теперь я уже не смог бы до него добраться.

Драться я любил с детства – была такая черта во всех Гурулевых, – конечно, не так, как мои двоюродные братья, те просто нюхом чуяли, где сегодня можно будет помахать кулаками, и никогда не упускали случая наставить кому-то синяков и самим получить. Общей для всех поселковых ребят школой драк были битвы района на район. «Больничные» дрались с «Парковыми», потом объединялись и дрались с «Центровскими» или с ребятами из дальних Тальцов. Как в настоящей политике, союзы возникали и распадались.

В драке я чувствовал себя как рыба в воде – казалось, тело само знало что делать. Была у всех нас и еще одна очень нужная в этом деле черта – мы не теряли головы в пылу битвы. Но у меня это было до определенного предела, до хорошего болевого шока или когда я сильно разозлюсь. Тогда все – я полностью терял контроль над собой. Брат Валерка, который как-то раз довел меня до такого состояния, после драки задумчиво сказал:

– Тебе драться нельзя. Ты когда-нибудь кого-нибудь убьешь. И даже не заметишь.

Наверное, он был прав. Во время приступа, когда я начинал психовать, я не замечал ни ран, ни крови, ни боли. Длилось, правда, это недолго, потом приходилось расплачиваться полным упадком сил.

Вот и в этот раз, когда бита попала мне в плечо и резкая боль пронзила все тело, я озверел. Я рывком прорвался ближе к парню, теперь ему не было места для замаха. Первым же ударом я выбил ему зуб, и, несмотря на то что он бросил биту и остановился, я продолжал молотить его, не выбирая куда. Он сначала сложился пополам, а потом упал. Я еще успел пнуть его пару раз, пока остальная стая набиралась смелости. Но через секунду я был погребен под кучей тел, все – даже девчонки рвались ударить меня.

Мне наверняка что-нибудь бы сломали, если не хуже, но звезды в тот день были на моей стороне. Дядька, словно что-то почувствовал, отправил Валерку и Борьку встретить меня. Так что, когда я услышал выстрелы и очнулся, надо мной стоял матерившийся старший брат, а Борька в это время молотил битой по спинам убегавших малолеток. Они прибыли вовремя, я уже почти отключался – приступ ярости миновал, и сил сопротивляться почти не осталось.

В общем, и дядька, и вся остальная родня были правы – обкуренные и обпившиеся молодчики могли запросто меня изуродовать, а то и того хуже. При этом даже не желая того. Я думаю, все равно кто-то из них узнал меня и знал, что расплата будет очень тяжелой. Кстати, братья, как оказалось, на следующий вечер взяли еще родственников, друзей и на трех машинах съездили опять к остановке. Там они поучили жизни всех, кого смогли поймать.

Так я и познакомился со своей любовью. Для нее я до сих пор герой-спаситель, и поэтому я считаю ту драку счастливым моментом для меня, несмотря на то что с тех пор у меня ветвистый шрам на лбу. Я закрываю его волосами.

После встречи с Сашкой я перестал считать мою сегодняшнюю жизнь временной уступкой – до этого я считал, что задержусь здесь только на пару лет, срублю деньжат и опять в столицу. Москвичи к тому времени наверняка забудут, кто я такой, если уже не забыли. Однако эта зеленоглазая красавица, к моему удивлению, совсем не рвалась в большой город. Сначала я злился, не представляя, как это можно жить здесь и не хотеть вырваться в большой свет. Но постепенно смирился, Саша умела примирить со многим, такой золотой характер должен был достаться какой-нибудь золушке, но никак не первой красавице. Я при первом же взгляде на нее еще тогда, после драки, сразу возвел ее на трон. Такая девушка должна быть королевой, но никак не выносить судна за больными стариками. Она же всем своим поведением – простота общения и добрая заботливая улыбка, никакой королевской исключительности, – постоянно разрушала придуманный мной образ.

Сашка очаровала не только меня, мои родители тоже были без ума от нее. Даже вечно всем недовольный отец. Мать приняла ее сразу, с самого первого дня, когда я привел ее к нам, чтобы познакомиться, а через пару дней сдался и отец – вечером я случайно подслушал, как он хвалил матери мою подругу.

Весь нефрит исчез! На тропе, ведущей к замаскированной яме с товаром, все было как обычно, никаких следов, что здесь побывали грабители. Но как только я миновал разросшиеся кусты ольхи, полностью скрывавшие наш секретный склад, то не выдержал и от души выругался. Яму вычистили досуха, ни одного, даже самого маленького камешка не оставили. Так в один день мы остались без головы – к дядьке уже, наверное, подобрались мыши, – и нашему благосостоянию нанесен серьезнейший урон. Этот склад был не единственным, ямы были еще и там, где непосредственно собирали нефрит, но этот был самым крупным. Отсюда мы сплавляли товар в жилуху для отправки к перекупам, в город.

Я прошел по следам. К яме подъехали со стороны тайги, а не так, как подходили мы, со стороны реки. Мы отправляли камень лодками, так и проще, и следов меньше. Те же, кто ограбил нас, о секретности не заботились – понятно, что им это незачем, больше сюда они не явятся, – от ямы в лес уходили взрытые следы гусениц вездехода. Судя по следу – ГАЗ-71 или переделанная БМПэшка. Самая ходовая техника сейчас. Таких в поселке куча, у самых разных организаций и у частников, так что по технике что-нибудь пробить будет трудно. Хотя и возможно, вернее, раньше было возможно. У дядьки и в милиции было все схвачено. Но дело в том, что нет больше дядьки.

Да, обезглавили нас конкретно – я вздохнул и поднялся с колен. Больше тут делать было нечего, надо идти в поселок. Загадки со странным мертвым китайцем и с принадлежностью техники, буду решать уже дома. Да и с дядькой надо уже определяться, мертвец в тайге долго не пролежит, это как-никак мясо. Для зверей все равно, что это сам Росомаха, растаскают, как какого-нибудь мертвого зайца.

Я вышел обратно на берег Витима, оглянулся – нет, река спокойно несла свои темные воды, никакого присутствия человека. Можно идти не боясь, не могут же знать нападавшие, что я здесь. Раз засады на базе не было, тем более никто не будет ждать меня на тропе, сколько их, этих троп в тайге? Людей не хватит. Раз наших лодок нет, путь мне предстоял кружной и долгий. Я поправил Сайгу за плечами и, больше не раздумывая, шагнул на тропу.

* * *

Шел я уже семь часов. Вернее, шесть, один раз я сделал длинный перекур для обеда и отдыха. Обед, правда, вышел жидковатый – ленок, которого я поймал по дороге в устье небольшого ключа, хлебцы из НЗ и кружка чая. Ленка я насадил на срезанный прут и обжарил на небольшом костерке, не чистя и не потроша. Рыба приготовилась быстро, как и чай, который я заварил прямо в кружке. Еда тоже заняла несколько минут, остальное время я отвел на отдых, потому что сегодня еще шагать и шагать, и ноги мне нужны отдохнувшие.

Времени на обдумывание сложившейся ситуации у меня теперь было в избытке. Весь день – гоняй и гоняй мысли. Однако это ничего не дало, слишком мало было исходных данных. Я ведь не Шерлок Холмс, чтобы по одному следу сразу определить виновного.

Солнце уже готовилось скрыться за сопками, когда я вышел к устью очередной реки, впадавшей в Витим. Тарама – это был уже не ключ, не ручей – метров двенадцать быстрой холодной воды – вроде немного, но глубоко, по камням не перескачешь. Я выругался, но деваться некуда, надо плыть, мне обязательно надо перебраться на тот берег. Еще немного, и я должен выйти к старой метеостанции, там тоже были наши люди. И главное – там была рация, я смогу что-нибудь узнать и сам сообщить новости.

С одеждой было просто, я сложил все в рюкзак и, хорошенько раскрутив, перебросил его на другую сторону. Хуже с карабином, бросать оружие я не рискнул, еще повредишь что-нибудь, крутись потом с одним ножом. Среди застрявшего в прибрежных кустах плавника я нашел старое, побелевшее от дождя и солнца корневище. Корягу принесло весенним половодьем откуда-то сверху. Бросил ее в воду – нормально, плывет. Привязал ремнем «Сайгу» сверху на корягу и, толкая «плавсредство» перед собой, побрел в ледяную воду.

Матерясь и поскальзываясь на камнях, я выскочил из воды на другом берегу. Горные реки и сейчас, в жарком июне, гнали воду из таявших в верховьях ледников, поэтому даже короткое пребывание в такой воде удовольствия не приносило. Я дрожал, кожа посинела и покрылась пупырышками. Как назло, солнце окончательно ушло за гору и сейчас золотило только верхушки лиственниц на противоположном берегу. Я положил винтовку на землю и, как был босиком, помчался по тропе, пробежал метров пятнадцать вниз, в таком же темпе вернулся обратно. Еще раз двадцать присел и почувствовал, что немного согрелся. Обтерся футболкой и стал одеваться. В это время мой слух уловил какой-то отголосок, оттенок шума, которого не должно быть в дикой природе. Я застыл и прислушался – так и есть: теперь я явно расслышал булькающий звук мотора, уходящий в воду. Где-то шла моторка, и шла она вниз по течению, туда, куда шел и я. Раньше бы я обрадовался, попутная лодка, подвезли бы меня, сколько смогли. Но теперь, после убийства дядьки и разгромленной базы, все изменилось, и на лодке вполне могли быть враги. Я усмехнулся – дожил, блин, в родной тайге у меня теперь появились враги. Как на войне. Однако шутки шутками, а на трупы на сегодня я уже нагляделся достаточно, надо быть осторожным. Схватил остатки одежды, карабин и подался вглубь кустов, дальше от берега.

В оптику «Сайги» я разглядел моторку, на сердце сразу стало спокойнее – я узнал ее. Длинная тяжелая деревянная лодка, черная от недавней пропитки битумом – такая в здешних местах была одна. Медленно, но верно дюраль и пластик победили дерево. Хотя по берегам у деревень еще доживали свой век немало дощатых лодок, на настоящее дело, в дальний путь на них уже не ходили. Тяжелые и неуклюжие посудины, моторы под ними съедали столько горючего, что можно было разориться.

Хозяин этой лодки – я его знал уже давно – был человеком, что называется, не совсем обычным. Хотя большинство людей выражались гораздо проще и прямо говорили, что он чокнутый. Что при его судьбе, в общем-то, неудивительно. Когда-то очень давно, в конце шестидесятых годов прошлого века молодой геолог Алексей Селин, сейчас Леха-Поп, работал на горном прииске. Все было нормально: жена, двое детей – две девочки-близняшки – и «устроенный» быт советского горного прииска. Однако в один момент все перевернулось – он был на штольне в ночную, когда на приисковый поселок сошла лавина. Когда откопали их балок, все были уже мертвы, и дети, и жена. Вот после этого Леха и ударился в религию. Но не в обычное христианство или какую-нибудь секту – их, наверное, и не было тогда в нашем районе – нет, Алексей выдумал какую-то свою. Он ушел с работы, поселился на берегу Витима, в брошенном поселке сплавщиков, и несмотря на увещевания участкового, который изредка навещал его, больше он на работу никогда не устраивался. Жил он с тайги, охотился, рыбачил, и постепенно все привыкли, что где-то там, у черта на куличках живет человек, у которого всегда можно остановиться в путешествии по Витиму. А в годы перестройки и после о нем и совсем забыли.

Я узнал его уже совсем старым, мы с Росомахой пару раз ночевали у него в избушке. Дядька и рассказал мне его историю. На первый взгляд Леха совсем не производил впечатления религиозного отшельника: грузный, высокий старик с седыми длинными волосами, которые он собирал пучком на затылке. Он не отказался выпить с нами, но когда, выпив, он заговорил, дядька подмигнул мне и покрутил пальцем у виска. Да, действительно, Леха начал проповедовать такую абсолютно непонятную тему, что я постарался скорей заснуть. Во всем остальном это был обычный мужик, нелюдимый, но таких много.

Поэтому я обрадовался, когда узнал лодку – Леха-то уж точно не откажется подвезти меня, тем более попутно. Еще не натянув джинсы, я попрыгал к берегу и начал размахивать курткой. Кричать было бесполезно – лодочный мотор рядом глушил для него все другие звуки, но вот увидеть меня он должен был обязательно. Так и случилось – я заметил, что лодка стала забирать с фарватера к моему берегу. Правда, Леха сидел до сих пор как истукан, даже не махнул в ответ – ну тут уже ничего не поделаешь, человек со странностями. Поняв, что он заметил меня, я присел на валежину, надо было обуться. Завязал шнурок на втором берце, поднял голову и автоматически, без участия мозга, свалился за колоду. Эта невольная реакция спасла меня – картечь ударила по кустам над моей головой.

Что за…! Леха все-таки окончательно сошел с ума! Кто это с ним? Эти мысли вихрем проносились в моей голове, пока я, пятясь ужом – второй раз за этот день, – отползал вглубь леса таща за ремень «Сайгу». Мотор взревел и перешел на малые обороты, лодка подходила к берегу. Ну, суки! Я начал злиться. Лежа, перехватил карабин, убрал предохранитель и передернул затвор, патрон ушел в патронник. Резко приподнялся на колено, примерно поймал в прицел сидевшего на первой банке и нажал спуск. Произошло то, чего я не ожидал, вернее, не хотел – мужик выронил из рук ружье и вслед за ним завалился в темную воду Витима. Леха словно ждал этого, он тотчас дал газу и заложил крутой вираж, уводя лодку дальше от берега. Он ни на секунду не задумался, чтобы помочь своему пассажиру, тело которого тоже потащило на глубину.

Я вскочил и заорал:

– Леха! Дядя Леша! Это я, Колька Гурулёв!

У меня еще тешилась слабенькая надежда, что меня перепутали с кем-то. Но ответ Лехи развеял эту надежду и добавил очередную загадку. Он на секунду сбросил газ и крикнул:

– Прости, Коля! Прости старого! Не сам я. Я не хотел!

Больше он ничего не сказал, опять добавил газ и, больше не оборачиваясь, погнал лодку прочь от меня.

Черт! Вот дела! Значит, меня он узнал, и стрелял его пассажир именно по мне. Я проследил за телом, все еще иногда показывающимся из воды. Попробовать догнать? Может, узнаю стрелявшего, что-то прояснится? Нет, не успею, труп за это время утащило порядочно, только если прибьет к берегу…

Как ни странно, я ничего не чувствовал от того, что только что убил человека. Может быть потому, что все произошло как в кино или в компьютерной игре – я выстрелил, далекий человек упал и исчез. Я не видел рядом ни раны, ни крови, ни агонии. Одно я понял точно: никакого удовольствия убийство мне не доставило, как это бывало в игрушке, когда с радостью крошишь электронных врагов. Вот и на моей совести появился труп, усмехнулся я, совсем становлюсь похожим на дядьку.

Что же это происходит? Неужели война? Похоже на то. Дядьку убили, охотятся на меня, базу разгромили… Блин, что же происходит сейчас дома, в поселке. Конечно, я не думаю, что сейчас будут убийства и в жилухе, не те времена, не девяностые, менты стали совсем другие – махом ОМОН с города пригонят.

Прошлая война пришлась на мое детство, тогда наехавшие бандиты с двух городов – Улан-Удэ и Читы – делили сферы влияния по скупке золота. Нелегальных старателей убивали в тайге целыми бригадами, жгли бутары и инструмент. До сих белеют косточки неизвестных старателей, их тогда, в девяностые, много приехало из стремительно обнищавшей страны. Тогда да, убивали и на улице, и дома жгли по ночам. Я помню, как в школе передавали шепотом страшные подробности очередной резни. Но тогда милиция была другая, появлялись только для того чтобы зафиксировать преступление. Если сейчас опять такое, то нам конец. Без дядьки мы будем как котята слепые. Все-таки все в нашем бизнесе было замкнуто на него.

Мне как воздух нужна была связь, я задыхался без информации. Я уже пожалел, что не стал тщательно обыскивать разграбленную базу, там у нас был спутниковый телефон. Может быть, грабители не нашли его, сейчас бы уже все знал. Понятно, что это была призрачная надежда, если телефон и не забрали, он наверняка сгорел вместе с избами.

Ничего нового придумать я не смог, поэтому опять двинулся по тропе, надеясь, что ночью доберусь до метеостанции на речке Булишма. Там жила семья – они были не местные, появились на этой станции года три назад, до этого, по их рассказам, работали где-то на Дальнем Востоке. Метеостанцию закрыли, и им предложили работу здесь, в нашей глуши. Обоим оставалось немного до пенсии, и они согласились, надо доработать, чтобы был северный стаж. Дети, сын и дочка, как они рассказывали, уже устроены и живут в Москве. Росомаха прикормил их, доплачивал им еще одну зарплату, и за это мы пользовались метеостанцией. Она была у нас как малая перевалочная база.

Однако теперь, после всего случившегося за сегодняшний день, я начал бояться того, что могу увидеть на станции. Хватит трупов на сегодня. Поэтому, когда я сначала услышал веселый треск дизелька, что давал свет для нужд метеостанции, а чуть позже увидел через расступившиеся деревья свет в окошке жилой избы, я обрадовался. Хоть здесь все нормально. Сил у меня прибавилось, и последние триста метров я пролетел одним махом. Метров за сто меня учуял старый пес Байкал и глухо, по-старчески залаял. Ничего не говорило о том, чтобы тут что-то изменилось с последнего моего посещения.

Я бы все-таки поосторожничал, посидел в кустах, подождал, присмотрелся, но тут на крыльцо вышел хозяин – Федор Иванович. Все, я в том числе, звали его просто Иваныч. Он снял очки и всмотрелся в лес. Я стоял за деревом, и в наступавших сумерках меня он не разглядел.

– Кого ты там почуял, Байкалка? – обратился он к псу, потом вытащил пачку сигарет и закурил. От всего его поведения так и несло безмятежностью, здесь явно ничего не знали про сегодняшние кровавые события. Я решился и вышел на тропу, пес зашелся в лае.

Иваныч склонил голову набок, вглядываясь в меня.

– Коля, ты?