Помоги проекту - поделись книгой:
Что и говорить, это душераздирающая сцена. Надругательство над трупом обезьяны… есть ли ему оправдание? И что это за компания такая, которая с холодным цинизмом совершает действия одно другого страшнее? Просто в голове не укладывается, как это возможно. И какая изобретательность! Казалось бы, мало ли куда можно посадить умерщвленное существо: на поляну под дерево, прислонив спиной к стволу, чтобы существо издалека производило впечатление как бы живого, или, скажем, на порог какого-нибудь дома, привалив трупик к стенке: то-то, дескать, испугаются хозяева, когда увидят, что это!.. Разные существуют возможности. Но мертвую обезьяну сажают на горшок! Это вызов. Вызов всем сразу. Всем, в ком осталась еще хоть капля сострадания. Но убийцам и этого мало. То, что нам предстоит узнать в следующий момент, способно свести с ума. "Этого не может быть" — единственно понятная реакция на следующее сообщение:
"А горшок — горячий!"
Представляете себе? И правильно, не нужно представлять, ибо представить себе это невозможно. С холодной расчетливостью садисты сначала разогрели горшок, на который они уже раньше предполагали посадить убитую обезьяну, и все это время сохраняли горшок горячим… и горшок действительно не успел остыть, о чем свидетельствует заключительная фраза текста:
"Обезьяна плачет…"
Фраза эта убеждает: перед нами глубоко реалистическое произведение. Пытка раскаленным горшком настолько ужасна, что способна довести до слез даже покойника — существо, вроде бы, бесчувственное! И вот обезьяна плачет — кстати, это единственный глагол настоящего времени во всем повествовании. Глагол, как бы размыкающий страдания обезьяны в вечность. Все, о чем сообщалось до этого, имело конец. Но бесконечны муки покойной обезьяны…
Нет, сердце уже почти разорвалось. И нужно срочно придумать какое-нибудь другое развитие событий — хотя бы такое:
Обезьяна без кармана
потеряла кошелек.
Ее тут же приласкали,
посадили на горшок.
А горшок холодный…
Вообще-то тут тоже все не так. Каждый из нас помнит, что даже после того как приласкают, сесть на холодный горшок не слишком большое удовольствие. И быть уверенным, что, сидя на холодном горшке, обезьяна рассмеется, — это, конечно, довольно безрассудно.
Тоже вот есть странная одна история, начинающая весьма и весьма обыденно:
"Жили себе дед да баба ".
Тут все нормально: деды и бабы действительно живут на свете — и прежде тоже жили, так что ни в какие противоречия с нашим опытом начало это не вступает. Дальше тоже все как будто в порядке:
"Была у них курочка ряба ".
Очень хорошо! У дедов и баб, как правило, в самом деле водится какая-нибудь живность — чаще всего курочки, в крайнем случае — одна курочка. Впрочем, не задерживаемся на этом сведении: сведение вполне ординарное — чего ж тут! История будет, видимо, проста, как сам народ. И следующая подробность только упрочивает нас в нашем предположении:
"Снесла курочка яичко ".
Это отлично! Все идет как по маслу: дед и баба — живут, курочка — имеется, яичко — несется, просто сама жизнь дышит в бесхитростном этом повествовании. Правда, следующий факт немножко беспокоит — я имею в виду:
"Яичко не простое — золотое ".
Неожиданно, но что ж делать: идеализирует народ свою жизнь!.. Всегда, кстати, этим и отличался, стало быть, примем золотое яичко как допущение. Предположим: и такое, дескать, тоже бывает. Но тогда уж будем помнить: яичко у нас золотое, а не простое, так что…
Однако — вопреки всем нашим ожиданиям — история вдруг (с этого прямо места!) начинает развиваться просто дико. Действия персонажей становятся почему-то совершенно немотивированными. Судите сами:
"Дед бил, бил…"
Вопрос: зачем? Зачем дед "бил" яичко, и не просто "бил ", а "бил, бил!" — многократно и, видимо, тупо… в тупом, как говорится, равнодушии! Яичко-то золотое, это же очевидно! И дед, вроде бы, должен был его таковым и считать — во всяком случае, нам ничего не сообщено о том, что дед мог заблуждаться. Да и с чего бы ему заблуждаться? Стало быть, он не заблуждался, но все-таки "бил "! В то время как золотые яйца не бьются, это каждому ясно. Потому-то и воспринимается нами в качестве закономерного результата следующее сообщение:
"Не разбил".
Понятно, почему не разбил? Понятно. А вот бабе непонятно!
"Баба била, била".
Экая дурная баба! Мало того, что сама ничего не понимает, так еще и на примерах глупого деда ничему не учится!
"Не разбила".
… чего и следовало ожидать! Очертания истории прозрачны: в одном хозяйстве снесла курочка золотое яичко, а хозяева пребывают относительно яичка этого в заблуждении: золота они отродясь не видели — вот и лупят по яичку как по обычному, намереваясь, видимо, внутрь заглянуть… простаки!
Читаем дальше:
"Мышка бежала, хвостиком махнула —
Яичко упало и разбилось ".
… Ми-ну-точ-ку! Что сделало яичко? Разбилось… И это — в то время как золотые яйца не бьются! Мы, казалось бы, уже приняли это к сведению, и никаких вопросов на сей счет у нас не возникало. А на самом-то деле не дед и не баба, получается, заблуждаются — получается, это мы заблуждаемся всю дорогу… Но — попробуем сделать еще шаг:
"Плачет дед,
Плачет баба".
Извините… с чего бы это? Ведь за минуту до разбиения яйца мышью сами они стремились к тому же результату! Теперь результат достигнут: яйцо разбито — так что смотри внутрь сколько хочешь, изучай, как говорится, состав… А они — в слезы. Очень непоследовательные получаются дед и механически повторяющая его действия баба. Или они настолько мелочны, что им важно, кто именно разбил яйцо? Но тогда так бы и сказать в начале: "Жили себе мелочный один дед и мелочная одна баба…" — тогда бы в их поведении ничего удивительного не было!
"А курочка кудахчет:
Не плачь, дед…"
Стоп! То, что курочка "кудахчет ", — в этом, разумеется, ничего необычного нет: курочки обычно только и делают, что кудахчут. Но данная курочка не просто кудахчет — она человеческим языком кудахчет, как бы походя (нарочито походя!) нам об этом ни сообщалось! Но тогда сам собой напрашивается еще один вопрос: если курочка умеет говорить, чего ж она раньше-то молчала? Почему ж, как немая, следила за бессмысленными поступками деда и бабы — не возмутилась, не объяснила ситуации? Очень подозрительная какая-то курица: эдакая курица-психолог, тестирующая простодушных деревенских жителей, вконец уже — вместе с нами — замороченных! Так вот, она и говорит:
"Не плачь, дед, не плачь, баба,
Снесу я вам яичко другое — не золотое, а простое!"
Тоже мне утешение: плакали-то они о золотом!.. И вообще — будь яичко с самого начала простым, никакой трагедии и вообще не произошло бы: дед благополучно разбил бы яичко — с первого раза и без посторонней помощи. И даже баба бы разбила… Но на этом история кончается. Что ж это за история-то такая? А вот представим себе:
"Жили себе дед и баба. Была у них курочка ряба. Снесла курочка яичко — яичко не простое, а золотое. Обрадовался дед, обрадовалась баба. Взяли оно золотое яичко, понесли на рынок. И там за это золотое яичко дали им десять тысяч простых. Сто яичек они съели, а остальные протухли…" Не знаю, устраивает ли такая история вас, но меня…— как-то вдруг не очень.
"Ехал грека через реку…"
Такое, значит, у этой истории начало.
И тут прежде всего надо разобраться с половой принадлежностью героя (героини), что, к сожалению, чрезвычайно затруднительно. Может быть, этот вопрос и допустимо квалифицировать как праздный, однако все-таки интересно: если она мужчина, то почему "грека", а если он женщина, то почему "ехал"? В общем, какая-то несуразность во всем этом сразу же ощущается: нам, вроде бы, с самого начала пытаются заморочить голову, нас прямо с порога начинают дурачить в открытую. С единственной, по-видимому, целью: выбить почву из-под наших ног, иными словами — подорвать в нас веру в собственные интеллектуальные возможности.
Во-первых, дескать, у нас не все в порядке с проблемой половой идентификации личности, а во-вторых — с проблемой идентификации национальной. Действительно, национальную принадлежность особы, ехавшей через реку, определить ненамного проще, чем половую. Есть некоторая вероятность, что особа эта греческого происхождения. Но особ греческого происхождения именуют либо "грек", либо "гречанка" — и уж никак не "грека"… Это самое "грека" заставляет усомниться в подлинности едущего через реку персонажа, но — увы. Нам ничего не остается, как удовольствоваться таким национально-половым гибридом (упорядочив, правда, грамматические характеристики и тогда уж последовательно сочетая слово "грека" с формами женского рода), и посмотреть, что там с этим гибридом происходит дальше. А дальше события развиваются так:
"Видит грека: в реке рак ".
Ну, в общем, это, конечно, можно принять (если уж мы "греку " приняли!)— правда, тоже не без оговорок.
Вообще-то раки, как известно, локализуются на дне реки. Дна же в данном случае, по ситуации, вроде как не должно быть видно. Ведь сам факт того, что грека через реку ехала (а не шла через нее вброд), заставляет предположить известную глубину, делающую данную реку, как бы это сказать, судоходной. Стало быть, наша глубокая река должна быть немыслимо прозрачной, чтобы на дне ее можно было увидеть рака и особенно идентифицировать его в качестве такового, а не в качестве, например, краба. (Кстати, это заставляет предположить в греке недюжинные зоологические познания: чтобы с такого расстояния не ошибиться!..) Приходится допустить, что столь высокая степень прозрачности в самом деле имела место — и грека действительно увидела сквозь толщу воды рака и идентифицировала его, предположим так: передо мной рак. Что же делает грека дальше?
А дальше грека ведет себя в высшей степени странно, о чем сообщается в следующих выражениях:
"Сунул грека руку в реку…"
Этот поступок не поддается осмыслению в сколько-нибудь рациональных категориях. Будем исходить из того, что грека обладает хотя бы некоторыми предварительными знаниями о раках. Иначе, зорким глазом увидев сквозь толщу воды некоего представителя подводной фауны, грека не могла бы соотнести его с классом ракообразных и пребывала бы в полном неведении относительно того, кто там разгуливает по дну реки. На деле же грека опознала в раке — рака, а также, скорей всего, предположила наличие некоторых вытекающих отсюда последствий. И тем не менее грека безрассудно сует руку в реку, непонятно чего дожидаясь. В общем и целом поведение греки в данной ситуации мыслится как, мягко говоря, аномальное, а сама грека — как, извините, круглая дура. Ведь для человека, обладающего столь обширными зоологическими познаниями (а именно таким человеком уже зарекомендовала себя в наших глазах грека), совершенно очевидно, что последует за этим сованием руки в реку. Тем не менее такое сование состоится, заканчиваясь, как тому и надлежит быть, в высшей степени плачевно:
"Рак за руку греку цап!"
Смириться с данным финалом нет сил. Перед мысленным взором вереницей проходит целая череда абсолютно тождественных и столь же бредовых ситуаций: например, ехал негроид через реку, видит негроид — в реке крокодил, сунул негроид голову в реку… или ехал индеец через лес, видит индеец — в лесу берлога гризли, сунул индеец туловище в берлогу… и так далее. В каждом конкретном случае интеллектуально полноценное существо воздержится от подобных действий. И это заставляет предположить, что "грека" не есть представитель Греции, давшей миру образцы самой высокой интеллектуальной деятельности, что "грека" — это, например, кличка, означающая умственно отсталого субъекта или что-нибудь в этом роде.
В любом случае историю эту следовало бы переписать — хотя бы таким образом: ехала, дескать, гречанка через реку и, предположив наличие рака в реке, захватила с собой корзину с тухлым мясом. Опустив в реку эту корзину, гречанка собрала на тухлое мясо множество раков, которых по одному и перебила на берегу.
Правда, зачем она это сделала и почему должна была быть именно гречанкой, остается, по-видимому, загадкой.
Есть еще замечательная такая считалочка: ею пользуются, когда играют в прятки — безобидную такую игру… хотя, с другой стороны, конечно, смотря как спрятаться. Можно ведь и так спрятаться, что тебя не найдут никогда, но это крайность, каждому ясно!
А считалочка начинается, можно сказать, даже романтично:
"Вышел месяц из тумана…"
Впрочем, как посмотреть… Кому-то может показаться, что после такого начала ничего хорошего ждать не приходится. И показаться не без оснований, потому как хорошее из тумана не выходит. Из тумана плохое выходит: воры выходят, убийцы выходят. И не просто так выходят, а для совершения грязного преступления. Совершат свое грязное преступление — и опять в туман, только их и видели! Стало быть, если что-то (или кто-то) выходит из тумана — держи ухо востро. Даже если это всего-навсего как бы и месяц. Так и тут: придирчивый слушатель сразу же захочет представить себе, зачем конкретно этот месяц мог бы выйти из тумана. Ответа долго ждать не приходится: вторая строка проясняет почти все. И действительно подтверждает самые мрачные наши догадки. Вот она, эта строка:
"Вынул ножик из кармана".
Все понятно? Теперь уже даже те, кто считал рассуждения по поводу первой строки этой невинной считалочки пустыми придирками, по меньшей мере насторожатся. А насторожившись, вынуждены будут согласиться: для "придирок" имелись, наверное, кое-какие основания. То есть если уж выходят из тумана, значит, в кармане не цветок. И не кусок торта. В кармане нож. Иного не дано.
Теперь настало уже время разобраться с этим так называемым месяцем, точнее, с тем, кого наиболее наивные из нас — на основании ложно понятой первой строки — принимали за месяц. Хотя, с другой стороны, что оставалось делать, если нам так прямо и сообщалось: вышел, дескать, месяц из тумана… Как же, месяц, дожидайтесь! Когда у него карман, а в кармане нож! И когда он этот нож сразу "вынул "! Зачем же так уж быстро-то?.. Мало ли что у кого в кармане — совсем не обязательно при первом знакомстве карманы выворачивать. Тем более, что никто и не просил особенно: ну, лежит у тебя что-то в кармане — так это твое дело. Лежит, например, открытка с видом на море — носи, пожалуйста, ее при себе, пользуйся, никто не запрещает. Что ж ты эту открытку-то всем с порога прямо под нос суешь? Может быть, она никому, кроме тебя, и не интересна. А у тебя даже не открытка — у тебя нож, так это ж думать надо!
… Причем прошу заметить: никаких подробностей о том, как именно осуществлялось данное действие (предъявление ножа) намеренно не приводится. Ведь и нож из кармана тоже по-разному можно вынуть: можно вынуть тайно или озираясь, или опустив глаза. Так хоть предполагается наличие какой-никакой совести… Так нет же: выходка по извлечению ножа из кармана выглядит просто разнузданной. Прямо так, внаглую, нож выхватывается — и все. Как будто перед нами пьяный хулиган в темном переулке, которому море по колено и который уверен в своей безнаказанности. Эдак… с вызовом даже: плевать мне, дескать, что вы все там обо мне подумаете, а вот у меня нож — и я его вынимаю из кармана!
Из кармана, значит… В том смысле, что нож не за голенище сапога спрятан, не за пазухой — в тряпицу завернутый, нет! В кармане! Выходил из дома, сунул в карман на всякий случай — зарезать там кого или еще что… Чтоб легче достать было: руку в карман и — ррраз! Прямо какой-то заранее на все готовый преступник, с которым и днем-то лучше не встречаться, не то что ночью!..
Но особый цинизм ситуации в том, что как раз днем он и не выходит из тумана, — сидит себе в тумане, носа не кажет. А как ночь — он тут как тут:
"Буду резать…"
Это следующая, значит, строчка. В дрожь вгоняет несовершенный вид глагола. Нет, бандит не предупреждает: зарежу! Он заявляет: буду резать — подчеркивая, так сказать, продолжительность действия, а может быть, и неоднократность его. Не то, чтобы "всажу нож куда попало и убегу " — отнюдь! Буду резать: с чувством, с толком, с расстановкой — то направо, то налево, то одного, то другого. Чтобы жертвы валились в разные стороны, как снопы. И обратите внимание на особую модальность этого заявления, на эдакий противоестественный кураж: вот, дескать, захочу — и буду резать. И никто меня не остановит, у меня справка. А мало вам резать — так еще и бить буду. Прямо так и декларируется:
"Буду бить!"
Синтаксический параллелизм — вот что тут особенно ужасает. Мы слышим не случайный выкрик обезумевшего маньяка — нет, это целостная, хорошо продуманная программа действий, как бы расписанная по этапам:
а) буду резать,
б) буду бить.
То есть фактически воспользуюсь ножом, выхваченным из кармана, на полную катушку, совершив все действия, которые фактически можно совершить данным инструментом насилия. Слава Богу, что про расчленение ничего не говорится, хотя, в общем, слово "резать " уже само по себе достаточно подозрительно в этом плане: не намек ли это на такие гнусности, которые даже вербализации не поддаются?..
Теперь вот какой вопрос: а за что? Каковы мотивировки столь чудовищных поступков, от одной мысли о которых оторопь берет? Что касается мотивировок, то они просто кощунственны. Язык не поворачивается повторить вслед за этим "месяцем ":
"Все равно тебе водить!"
Какой цинизм! Это то же самое, что сказать: все равно ты человек второго сорта. Которому я ноль внимания, кило презрения! Понятно же: пока остальные, более прыткие, будут разбегаться кто куда, чтобы затаиться в самых недоступных местах, ты-то все равно никуда не денешься: тебе же водить! То есть стоять с закрытыми глазами, спиной к убийце и выполнять свой долг. Тут-то, в момент выполнения тобою твоего долга, я и появляюсь: повернешься, глаза откроешь — здра-а-авствуйте! Вот он я, месяц, — с ножом, уже вынутым из кармана и с программой резать и бить. Тут уж, как говорится, пиши пропало. На сотни миль вокруг — никого, а тебе, дурачку, — водить, то есть плутать в тумане, тщетно разыскивая спрятавшихся от убийцы в укромных местах сотоварищей… И как раз пока ты этим занимаешься, я тебя и буду резать, буду бить. Вот когда раскрывается страшный смысл этого ужасного, ужасного несовершенного вида: я не то чтобы многих буду резать и бить, как некоторые наивные люди предполагали я тебя одного как многих буду и буду, и буду… С чувством, с толком, с расстановкой!
И — никакого просвета в конце…
Такая вот считалочка. Недаром, стало быть, в словаре Владимира Ивановича Даля упоминается: "На месяце видно, как Каин Авеля вилами убил (как брат брата вилами заколол)"… Да и в народе месяц называли еще "месик" (от "месить"), а это у псковичей — опять же по Далю — "драчун", "забияка"… Ну, хорошо, пусть драчун, пусть забияка, но не в такой же патологической форме!
Все-таки лучше считаться как-нибудь по-другому, мягче, нежнее: дескать, светит месяц, светит ясный, светит белая луна… все равно тебе водить!
Но вообще-то и это как-то немножко странно…
Поделиться книгой: