Помоги проекту - поделись книгой:
Несмотря на то что «Санитарный отчет» описывал не только грязь и болезни, но еще и нищету, Чедвик и его корреспонденты почти единодушно считали, что бедность возникает из-за грязи, а не наоборот. По их мнению, антисанитария и нужда были следствием пьянства. Жизнь в грязи и плохое здоровье деморализовывали рабочих, вынуждая искать отдушины и утешения в пивной. Там они спускали свой заработок, забывали о семьях, отпадали от церкви и пускались в безрассудства, расточительность и все тяжкие. Итогом становилась нищета и социальная напряженность.
В то время, когда Чедвик занимался сбором данных, государство и представители имущего класса считали бедняков и рабочих источником опасности и смутьянства. Еще не перевелись очевидцы Французской революции, еще слышны были отголоски революции 1830 года, нарастала напряженность, которая приведет к революциям в 1848 г. Бунты, забастовки и социалистические идеи были сплошь и рядом. Даже в Англии, избежавшей революции, укоренились общественные противоречия, о чем свидетельствовали разнообразные и частые беспорядки, забастовки и демонстрации. Поэтому Чедвик был зациклен на угрозе «этих анархических заблуждений, которые, по-видимому, направляют те дикие и очень опасные сборища», расшатывающие общественный порядок «бесчинствами все новых и новых стачек»{97}.
Санитарная очистка представляла собой средство социального контроля. Особенностью «диких сборищ» было то, что их возглавляла молодежь. Люди постарше, обремененные семьями, редко принимали в этом участие. Поэтому жизненно важная цель уборки состояла в том, чтобы сократить смертность, увеличить продолжительность жизни и тем самым изменить возрастную структуру населения. Если прибегнуть к современным аналогиям, чтобы объяснить задумку Чедвика, можно сказать, что мужчины старших поколений выполняли функцию наподобие поглощающих стержней в атомном реакторе. Как эти стержни, контролирующие ядерную реакцию, предотвращают расплавление активной зоны, так и семейные мужчины средних лет уравновешивают настроения общества, предотвращая социальный распад или революции. Чедвик утверждал, что факты:
подтверждают важность этих моральных и политических соображений, а именно что вредные внешние факторы ухудшают здоровье и физическое состояние населения, препятствуя просвещению и формированию нравственной культуры; укорачивая продолжительность жизни взрослых представителей рабочего класса, эти факторы замедляют нарастание производственных навыков и сокращают опыт жизни общества и количество нравственных устоев в нем: получается, что население, которое накопило знания и сохраняет опыт, постоянно развиваясь, замещается населением молодым, неопытным, невежественным, легковерным, раздражительным, необузданным и опасным{98}.
Таким образом чистоплотность приобрела цивилизующую и даже христианизирующую функцию. Она должна была спасти рабочих, избавив их от нищеты и болезней. Могла бы способствовать тому, чтобы учение, религия и зрелость оказали свое благотворное влияние на социальную стабильность и классовую гармонию.
Этот политический акцент на угрозе, которую представляет собой рабочий класс, объясняет и другую особенность «Санитарного отчета» – гендерную и возрастную ориентированность. Здравоохранение, за которое так ратовал Чедвик, было предусмотрено отнюдь не для всех. Чедвика заботило долголетие и продуктивность работающих мужчин молодого и среднего возраста. Допущение, что здоровье населения может подразумевать и какие-то другие аспекты, неизменно оставалось за скобками. Женщины, дети и старики со всеми своими болезнями для автора «Санитарного отчета» большого интереса не представляли. Был обделен вниманием даже средний класс. Чедвик считал, что «людям среднего достатка» санитарная революция тоже пойдет на пользу, но болезни, от которых они страдали, почти не упоминал. Он подчеркивал, что выгода среднего класса будет состоять в социальной стабильности, улучшении городской среды и укреплении экономики за счет здоровой рабочей силы.
Экономические факторы действительно имели наиважнейшее значение. Как и Новый закон о бедных авторства Чедвика был призван облегчить бремя налогоплательщиков, так и его санитарная реформа обещала поспособствовать росту благосостояния и экономики. Лихорадки лишали трудоспособности и убивали мужчин, пребывавших в расцвете сил, то есть их навыки уже не могли послужить на благо ни работодателей, ни тех, кто состоял на иждивении этих мужчин, а значит, зависел от налогов. К реформе подвигали не одни только человеколюбивые устремления, но простой прагматизм и потенциальная выгода среднего класса.
Удивительно, но, представив исчерпывающие доказательства того, что между грязью, нищетой и болезнями есть взаимосвязь, «Санитарный отчет» просто умолкает. И даже не пытается предлагать мероприятия по преодолению санитарного кризиса в индустриальной Британии. Какие-то меры по его устранению были предусмотрены, и в документе их можно отыскать, но конкретного плана действий у Чедвика явно не было. Вопросы по разработке стратегии отвлекли бы от самого важного первого шага – убедить народ в необходимости, гуманности и дальновидности реформирования.
За публичным обсуждением «Санитарного отчета» сразу последовали четыре инициативы, направленные на наведение чистоты, в которой так нуждалась утопающая в помоях индустриальная Британия. К их реализации привлекали либо Саутвуда Смита, либо Чедвика, либо обоих. Во-первых, в 1843 г. была учреждена Комиссия по охране здоровья в городах, в которую вошел Саутвуд Смит, во-вторых, в 1846 г. вступил в силу Закон о вывозе мусора, который предоставил городским властям широкие полномочия по части уборки, в-третьих, в 1848 г. был принят знаковый Закон о здравоохранении и, наконец, в-четвертых, в том же 1848 г. было учреждено Генеральное управление общественного здравоохранения. В его состав вошли и Чедвик, и Саутвуд Смит, а назначение этого управления явно состояло в реализации тех мероприятий, что вытекали из логики «Санитарного отчета».
Как и в случае с законом о бедных, Чедвик призвал на борьбу с болезнями британских городов органы государственной власти. Никто, кроме национального правительства, не располагал средствами для финансирования такой программы и полномочиями, необходимыми для ее единообразного внедрения и соблюдения на территории всей страны. Чедвик замыслил масштабный и дорогой проект гражданского строительства, который позволил бы модернизировать всю страну с помощью сложной подземной гидросистемы.
План этот был вдохновлен открытием Уильяма Гарвея, доказавшего теорию кровообращения, собственно, потому Чедвик и назвал свой знаменитый проект «артериовенозной системой». Используя аналогию с кровообращением, было проще объяснить, что это за система и почему она насущно необходима. Свежепроложенные водопроводные сети (артерии системы) в достатке обеспечат все города Британии чистой водой – важнейшим компонентом общественного здоровья. Затем трубопроводы, словно капилляры, доставят воду в каждый дом, где она послужит сразу двум целям. Во-первых, доступность воды позволит людям отмыть жилье и тело, положив конец запущенности, возникшей вследствие старорежимных реалий, когда воду приходилось таскать от общественных колонок. Чедвик всех одарил водопроводом и смывными туалетами. Происхождение унитаза – тема дискуссионная, но запатентован он был в 1852 г. Джорджем Дженнингсом, заложен в проект Чедвика и выпущен на рынок бизнесменом с исключительно подходящим для этого именем – Томас Крэппер[32] (рис. 11.1).
Вторая цель проекта Чедвика состояла в том, чтобы обеспечить отвод воды из жилищ, что позволило бы избавиться от выгребных ям, переполненных отхожих мест и привычки выливать помои на улицу. Непрерывный поток воды мог беспрепятственно уносить нечистоты по дренажным трубам и коллекторам – венам анатомической системы, задуманной Чедвиком. Застоя в ней, как и в кровотоке, не будет. Это воспрепятствует разложению органики на открытом воздухе, и она уже не будет выделять яд. Вода потечет в дома и в города непрерывным потоком, пройдет через них и затем утечет. Технологии того времени, например коллекторы и трубы с яйцевидным поперечным сечением, позволяли максимально увеличить напор, что предотвращало засоры и обеспечивало самоочистку труб.
Подобно человеческой физиологии, система предполагала и финальную утилизацию отходов. Неочищенные сточные воды должны были свободно вытекать из открытых коллекторов в отдаленных сельских районах. Там их в качестве удобрений могли бы покупать фермерские хозяйства, повышая таким образом урожайность. Конечно, ядовитые выделения будут попадать в воздух, но ветер развеет их по открытым пространствам. Согласно антисанитарной теории, под воздействием воздушных потоков эти ядовитые вещества смогут в конце концов раствориться, не причинив вреда здоровью людей. Со временем использование сточных вод на полях могло бы компенсировать часть громадных расходов на установку и обслуживание канализационной сети и помогало бы прокормить постоянно растущее население городов.
Рис. 11.1. Модель ватерклозета «Оптимус», изобретенная Стивенсом Хеллиером в 1870 г. Первые унитазы укрепляли представления о важности гигиены в борьбе с болезнями. В 1877 г. выступавший за улучшение системы водоснабжения и канализации Хеллиер написал книгу «Водопроводчик и гигиена жилища» (The Plumber & Sanitary Houses).
Science Museum, London. CC BY 4.0
Простая по замыслу санитарная реформа требовала целого ряда дополнительных шагов. Одной из проблем были течи. Улицы городов следовало замостить, а дренажные канавы укрепить и накрыть, чтобы грязная вода не просачивалась в почву и не источала ядовитые миазмы. Требовалось подмести и отмыть улицы, а также убрать весь выброшенный мусор. После уборки нужно было сделать так, чтобы впредь отходы вредных производств – кожевенных мастерских, скотобоен и мясных лавок – не оказывались на улицах. По мнению реформаторов, дома следовало побелить известью, устроить на первых этажах полы и сделать стены непроницаемыми для опасных ветров. В то же время нужно было обучить население новым принципам гигиены, чтобы искоренить вредные привычки и привить новые стандарты личной и бытовой чистоплотности. Так канализация и водопровод стали принуждением к нравственности и цивилизованности, а также подземной архитектурой санитарии.
Санитарные реформы, вдохновленные Чедвиком и Саутвудом Смитом, продолжались до Первой мировой войны и изменили жизнь в Британии. Однако, сколько смертей и заболеваний удалось предотвратить с помощью водоснабжения, ливнеотводов и канализации, точно сказать невозможно. Проблема оценки усугубляется еще и тем, что новый санитарный режим был внедрен не одним махом, а устанавливался урывками на протяжении многих десятилетий. Кроме того, точно вычислить, насколько сильно внедрение канализации повлияло на снижение заболеваемости и смертности от эпидемических болезней, невозможно из-за влияния прочих факторов, на которые указывает Маккьюэн и другие историки-демографы: улучшение качества питания, рост заработной платы, противоэпидемические мероприятия и вакцинация от оспы. Даже Чедвик, одержимый статистикой и сбором данных, не предпринимал попыток сделать такой расчет. В 1877 г., ближе к концу жизни, в своем ретроспективном обзоре внедренных санитарно-гигиенических мер он ограничился только оценкой пользы, которую они принесли в определенных специфических условиях: в сиротских приютах, тюрьмах и на кораблях. Сделать совокупный подсчет в масштабах всей страны не представлялось возможным, как и сейчас.
Однако современная эпидемиология позволяет с уверенностью сказать, что меры, предложенные гигиенистами, внесли значительный вклад в борьбу с инфекционными заболеваниями. Сейчас мы знаем, что надежные системы водоснабжения и канализации, несомненно, самые насущные инструменты в борьбе с опасными заболеваниями, передающимися фекально-оральным путем, как, например, брюшной тиф, гастроэнтерит и холера, которые до вмешательства Чедвика уносили великое множество жертв. И это не случайность, что именно 1850-е гг. ознаменовались последним масштабным нашествием холеры на Британию. После этого неуклонный прогресс в сфере санитарии сделал Британию холероустойчивой, и этим она разительно отличалась от таких континентальных стран, как Испания и Италия. Туда благая санитарная весть донеслась позже, и эпидемии холеры продолжали уносить жизни вплоть до конца XIX в. и даже в XX столетии.
К тому же снижение заболеваемости и смертности от диарейных болезней опосредованно уменьшило частоту и других недугов. Так что санитарная реформа – как прямо, так и косвенно – внесла значительный, хотя и не поддающийся исчислению вклад в «переворот в смертности» и в становление здравоохранения как государственной отрасли. Со времен Чедвика эта реформа, обеспечившая города чистой водой, бесперебойно текущей по магистральным трубопроводам, водостокам и канализационным коллекторам, остается одной из самых успешных в истории. Водоснабжение и канализация стали минимальным требованием здравоохранения во всем мире и золотым стандартом цивилизованной жизни.
Чедвик и сотоварищи сумели повлиять на здоровье и болезни еще и в другом важном аспекте. Зримое и прежде всего «обоняемое» преображение городской среды сопровождалось просветительской кампанией, которую вели врачи, священники, учителя и просто поборники чистоты, чтобы у широкой общественности формировалось новое гигиеническое сознание. Всеобщее понимание, что в гниющих отходах таится серьезная опасность, помогло отдельным людям и семьям предпринять меры самозащиты против миазмов в дополнение к государственным и муниципальным. В книге «Евангелие от бактерий: мужчины, женщины и микробы в жизни Америки» (The Gospel of Germs: Men, Women, and the Microbe in American Life) ее автор Нэнси Томс, анализируя более поздний период, когда теорию об антисанитарном происхождении болезней сменила микробная, детально описывает, насколько сильно на повседневной жизни отразилось осознание чрезвычайной важности гигиены. Народ вооружился против болезней многочисленными ежедневными ритуалами – мытьем тела, продуктов питания, посуды, одежды и жилища. Уборка и поддержание чистоты стали неотъемлемой частью повседневных дел.
С этой точки зрения доступность воды в домашнем хозяйстве сотворила настоящую революцию. До Чедвика при уборке дома в основном полагались лишь на метлу, да и ту использовали от случая к случаю, а иногда и вовсе не убирались. Внезапное обилие воды и «нулевая толерантность» к грязи полностью изменили домашний быт. А это и было одной из целей Чедвика. Он с самого начала предполагал, что уборка открытых городских пространств даст результат только в сочетании с уборкой внутренних помещений и помывкой жильцов. Изменившись, привычки людей сыграли в викторианском перевороте смертности именно ту роль, которую и прочили гигиенисты.
Однако Чедвик никак не мог предвидеть, что санитарная революция радикально повлияет на жизнь женщин, создав прецедент, который Томс тоже рассмотрела в своей книге. Женщины давно исполняли ведущую роль в вопросах управления семьей и домашним хозяйством, но с приходом гигиенической эпохи круг их обязанностей расширился, как и набор инструментов для их выполнения. Отныне защита всей семьи от болезней посредством уборки дома и приучения детей к личной гигиене вошла в число женских обязанностей. Из-за этого многие пересмотрели собственную значимость, как в кругу семьи, так и вне ее. Айлин Клир в книге «Искусство гигиены: эстетическая культура и викторианские кампании за чистоту» (The Sanitary Arts: Aesthetic Culture and the Victorian Cleanliness Campaigns) приводит примеры такого развития в США, начавшегося с приходом туда санитарного движения. В последние десятилетия XIX в. урбанизированные американки, и особенно представительницы среднего класса из крупных городов вроде Балтимора, Филадельфии и Бостона, стали воспринимать так называемое муниципальное домоводство как логическое продолжение работы по дому и своих семейных обязанностей. Они сообщали о санитарно-гигиенических нарушениях, которые замечали на улицах, требовали привести в порядок подворотни и мостовые, организовывали кампании за улучшение санитарных условий в отдельных районах. Так женщины привыкали брать ответственность на себя, развивали организаторские способности и уверенность в собственных силах. Оглянувшись назад, мы увидим, что санитарное движение, хотя и непреднамеренно, но вполне закономерно, сыграло немалую роль в расширении сферы женской социальной ответственности.
Оказав непосредственное и масштабное воздействие на здоровье и болезни, санитарная идея постепенно продолжила распространяться вовне и затронула более отдаленные сферы жизни. Это отчетливо наблюдалось в трех областях: в литературе, живописи и интерьерном дизайне.
В литературе знаменосцем санитарной реформы стал Чарльз Диккенс. На заре карьеры он был резко против и самого Чедвика, и его Нового закона о бедных, карикатуру на который Диккенс изобразил в романе «Приключения Оливера Твиста». Однако с начала 1840-х гг. и уже навсегда он становится приверженцем санитарной концепции, изложенной Саутвудом Смитом, и ее практического воплощения – реформы Чедвика, бывшего прежде объектом горячей ненависти писателя. В 1842 г., прочитав копию, как он выразился «превосходного» «Санитарного отчета», Диккенс написал их общему с Чедвиком знакомому: «Передайте, пожалуйста, мистеру Чедвику… я искренне разделяю его мнение, что тема эта крайне важна и представляет большой интерес, хотя и до конца своих дней не соглашусь по другому вопросу – его Новому закону о бедных»{99}.
Вскоре после личной встречи с Чедвиком Диккенс стал упоминать миазматическую и антисанитарную теории в романах, начиная с «Мартина Чезлвита» (1843–1844) и «Домби и сына» (1848), где обе концепции ясно изложены в общих чертах. Затем, в 1850 г., когда Чедвик уже состоял в Главном управлении общественного здравоохранения и как раз прилагал максимум усилий, чтобы реализовать проект масштабной уборки, Диккенс сам предпринял пару шагов на санитарном поприще. Во-первых, он основал еженедельный журнал «Домашнее чтение» (
Диккенс был не единственным писателем Викторианской эпохи, в чьих произведениях санитарная реформа заняла заметное место. Некоторые историки даже выделяют особый жанр так называемого санитарно-гигиенического романа. На это звание, помимо произведений Диккенса, претендуют «Миддлмарч» Джордж Элиот (1871), «Север и Юг» Элизабет Гаскелл (1855) и «Гигия, город здоровья» Бенджамина Уорда Ричардсона (1876). Все эти сочинения противостояли злу антисанитарии и призывали к наведению чистоты как к способу поддерживать здоровье и красоту. В частности, Ричардсон – выдающийся врач, сторонник Национальной лиги трезвости и ближайший соратник врача Джона Сноу (см. главу 12) – демонстрировал в творчестве активную приверженность санитарному движению. В романе «Гигия» он изобразил утопический город, где все идеи Чедвика воплотились в жизнь. Там уже не было ни дурных запахов, ни пивных заведений.
Санитарная реформа повлияла и на живопись. Наиболее значительной фигурой стал искусствовед и социолог-теоретик Джон Рёскин. Даже Чедвик считал Рёскина, ярого противника грязи и сторонника санитарных реформ, своим коллегой. В книге «Современные художники» (Modern Painters, 1843), проникнутой терминологией гигиенистов, касавшейся грязи, болезней и зловония, Рёскин критиковал старых мастеров за пренебрежение темой здоровья, которое возвел в эстетический идеал. Он отчитывал Рембрандта за темную палитру, которая наводит на мысли о грязи, за интерьеры, освещенные свечами и наполненные тенями, а не целительным солнечным светом. Рёскин постановил, что достичь высших идеалов красоты способно лишь искусство, пронизанное санитарной идеей. Полотна же Рембрандта, настаивал искусствовед, были «неромантичными и негигиеничными». При этом пейзажи Уильяма Тёрнера Рёскин превозносил за насыщенные краски, достигавшие белизны, и за достоверное изображение солнечного света. Такие работы, с точки зрения Рёскина, были современными, гигиеническими и романтическими. Улучшение санитарных условий способствовало дальнейшему изменению стиля и чувственности в искусстве, связывая современность с четкими линиями, яркими тонами и живыми красками. Всё темное воспринималось как грязное, вонючее и отталкивающее. Это послужило и предпосылкой к появлению прерафаэлитов, которые использовали для создания поразительно ярких пигментов передовые достижения химии.
Под влиянием санитарной идеи быстро развивалась и мода в убранстве интерьеров. Традиционно зажиточные семьи викторианской Англии заполняли свои гостиные тяжелыми, причудливыми, темными и громоздкими предметами – портьерами, массивной мебелью, коврами, картинами. Все пестрело орнаментом, а на любой поверхности грудились всевозможные безделушки. Сторонники санитарных реформ считали такую обстановку опасным вместилищем пыли, ловушкой для миазматических частиц и коллекцией невидимой глазу грязи. После санитарной реформы декораторы, следуя заветам Рёскина, а также писателя и дизайнера Уильяма Морриса, стали стремиться к простоте, светлым оттенкам и четким линиям. Современность теперь была сплошь яркой, чистой и созвучной новейшим достижениями науки и техники.
Сколь ни велика значимость санитарной революции, ее вклад в общественное здравоохранение весьма ограничен. Чедвик и Саутвуд Смит были очень далеки от существовавшего в то время аналога современной социальной медицины, который представлял немецкий врач Рудольф Вирхов. Он считал, что медицина не должна фокусироваться лишь на отдельных заболеваниях – нужно лечить коллективные патологии общества, а потому Вирхов утверждал, что необходимо рассматривать широкий спектр социальных факторов, обусловливающих заболевания, в том числе питание, заработную плату и условия труда.
Британские гигиенисты упорно настаивали, что причина у болезней всего одна, и поэтому ограничили сферу здравоохранения только мероприятиями по очистке среды. Они не разделяли мнения, что высокая заболеваемость среди бедняков – следствие условий труда. По теории Чедвика рабочее место могло стать источником болезни только в том случае, если там дурно пахло. Поэтому он выступал против регулирования работы фабрик, надзора за использованием детского труда, запрета потогонных производств и ограничения продолжительности рабочего дня. Столь же решительно он был настроен против профсоюзов и забастовок, поскольку считал, что размер заработной платы к здоровью никакого отношения не имеет. В этом смысле он был антиподом своего современника Карла Маркса, для которого сам труд и среда, где он осуществляется, были важнейшими факторами ментального, духовного и физического здоровья трудящихся. Неудивительно, что шахтовладельцы и фабриканты охотно восприняли подход Чедвика, но в том, что касалось здоровья, безопасности и зарплаты рабочих, к лучшему ничего не менялось.
Еще одним следствием санитарного движения стала трансформация власти государства и его отношения к гражданам. В некотором роде это и описал философ и социальный критик Мишель Фуко: система требовала постоянного «взгляда» государства. Властям нужно было установить правила строительства зданий и планировки городов, регламентировать ширину улиц, чтобы они хорошо продувались и были доступны для солнечного света; властям надлежало заняться управлением общественными пространствами и следить, чтобы там проводились регулярные уборки и плановый ремонт. Не менее важным мероприятием было внедрение санитарно-гигиенических норм в самых разных учреждениях: в армейских лагерях и казармах, на военных и торговых судах, в приютах, больницах, на кладбищах и в школах. Гостиницы тоже надо было привести в соответствие новой системе. То есть реформы Чедвика были четко нисходящими и централизованными. Они ознаменовали первый шаг в сторону «викторианской революции в сфере публичной власти», значительно усилившей влияние государства. Реализация санитарной идеи была не одномоментным достижением. Потребовалась большая и непрерывная бюрократическая работа, чтобы организовывать реформы, регулярно собирать налоги на возведение гражданской инфраструктуры и создавать множество нормативов, регулирующих строительство и образ жизни.
Глава 12
Микробная теория заболеваний
C точки зрения истории медицины очень показательным будет сравнение того, что представляла собой профессия медика до начала и по окончании так называемого длинного XIX столетия. Сопоставим 1789 г. и 1914-й. В 1789 г., накануне революции, начатой Парижской школой, медицина находилась в концептуальных рамках, во многом заданных еще Гиппократом и Галеном. Но гуморальная теория теряла позиции, по мере того как врачи проникались новыми представлениями о кровеносной и нервной системах, по мере того как революция в области химии и открытие периодической системы подтачивали учение Аристотеля о четырех элементах, составлявших космос, по мере того как набирала популярность теория заразности, которую подтверждал опыт борьбы с эпидемическими заболеваниями. Тем не менее философия медицины, терапевтическая практика и врачебное образование все еще были отлиты по классическому образцу, дополненному астрологией, сложившейся позже. Врачи и просвещенная общественность придерживались доктрины о миазмах и эпидемии объясняли «порчей» воздуха или отравой в нем.
К 1914 г. в медицине произошли важные открытия. Всего за десятилетие после Великой французской революции в науке изменилось больше, чем за все столетия, прошедшие от рождения Сократа до взятия Бастилии. Начала складываться новая научная дисциплина, основные принципы которой были уже очень схожи с современными. Более того, скорость, с которой менялась медицина, в течение столетия нарастала. В последние десятилетия XIX в., примерно с 1860-го по 1900-й, в философии медицины происходили масштабные изменения, в центре которых была микробная теория заболеваний. Я не сильно преувеличу, если скажу, что эта теория произвела в медицине такую же революцию, как в астрономии – теория Коперника о строении Солнечной системы, как закон всемирного тяготения Ньютона – в физике или теория естественного отбора Дарвина – в биологии.
Такие сравнения полезны и еще по одной причине: они объясняют как восторг, так и сопротивление современников, столкнувшихся с идеями, наиболее убедительно представленными Луи Пастером и Робертом Кохом. Например, зять Пастера Рене Валлери-Радо допускал, что микробная теория может объяснить даже происхождение жизни и смысл смерти. В биографии «Жизнь Пастера», которую Валлери-Радо опубликовал в 1900 г., он, не скрывая восхищения, прямо упоминает Галилея и Дарвина. Осознавал он и масштаб изменений в мировосприятии, которых требовала новая доктрина, чем и объяснял оказанное ей сопротивление.
В этой главе мы опишем и исследуем микробную теорию заболеваний, а также ключевые события, послужившие ее становлению в качестве медицинского догмата. Прежде всего эти события связаны со знаменитым трио: Луи Пастер, Роберт Кох и Джозеф Листер. Однако, углубившись в тему, постараемся не впасть в заблуждение, что будто бы научное знание всегда двигают вперед некие гении-одиночки, трудящиеся без всякой поддержки. Открытия в медицине XIX и XX столетий были результатом большой коллективной работы и потребовали целого ряда предпосылок. Наиболее важными среди них были концептуальные, институциональные и технологические.
Как мы уже знаем, Парижская школа медицины придерживалась концепции, что болезни – это отдельные и неизменные явления, что их можно классифицировать на основании симптомов, которые они вызывают у живых людей, и на основании патологических изменений, которые обнаруживаются при вскрытии. Приверженность нозологии, или классификации как методу изучения заболеваний, была главной чертой парижских врачей, она и породила общий принцип специфичности болезней. В возникновении микробной теории эта концепция сыграла ключевую роль, поскольку навела на два вывода, позволивших рассматривать микроорганизмы в качестве возбудителей заболеваний. Во-первых, в отличие от Гиппократа и Галена, врачи уже не считали болезнь глобальным явлением, отражавшим дисбаланс четырех телесных жидкостей или их дефективности. Теперь болезнь рассматривали скорее как локальное и специфичное поражение плотных тканей организма. Во-вторых, Парижская школа постулировала, что одно заболевание не может постепенно превращаться в другое, хотя это противоречило бытовавшему до возникновения Парижской школы мнению, что, например, холера в некоторых регионах может возникнуть сама собой как острая форма эндемической летней диареи, а не как стойкое и самостоятельное заболевание.
Видовая концепция была хорошо знакома зоологам и ботаникам, и они понимали, что, допустим, ива никогда не превратится в дуб, а саламандра – в лягушку. Однако идея применить ту же концепцию к миру микроорганизмов возникла далеко не сразу. Одним из первых среди ученых это сделал Пьер Фидель Бретонно, который утверждал, что всякое «болезнетворное семя» вызывает определенную болезнь, так же как и в природе всякое семя дает начало организму определенного вида. Он сформулировал свою теорию в 1820-е гг., когда изучал дифтерию.
Не все ведущие теоретики специфичности заболеваний были французами. Например, Уильям Вуд Герхард был уроженцем Филадельфии и старожилом Парижа, где два года учился с Пьером Луи. Вернувшись на родину в 1833 г., во время эпидемии тифа, он произвел сотни вскрытий ее жертв и пришел к выводу, что коллеги неправы: поражения при сыпном тифе совсем не похожи на поражения, которые оставляет брюшной тиф.
Точку зрения Герхарда разделял английский врач Уильям Бадд, получивший широкую известность благодаря опубликованной в 1873 г. работе «Тифоидная лихорадка: ее природа, способы распространения и предотвращения» (Typhoid Fever: Its Nature, Mode of Spreading, and Prevention). Он подчеркивал специфическую и неменяющуюся природу этого заболевания. По его мнению, именно это подтверждало видовую концепцию. То есть брюшной тиф был определенным видом заболевания, которое не могло самозарождаться или трансформироваться в заболевание другого вида.
Французский физиолог Клод Бернар пошел еще дальше и предположил, что заболевания не только специфичны, но и динамичны, то есть развиваются в организме определенным образом. И этот взгляд уже шел вразрез со всей Парижской школой. В работе 1865 г. «Введение в изучение опытной медицины» (Introduction à l'étude de la médecine expérimentale) Бернар утверждал, что больничные истории болезней обманчивы, так как описывают заболевания в последних стадиях, лишая врачей возможности наблюдать процесс возникновения недугов и их развитие. Кроме того, научная работа в условиях больницы осложнялась множеством дополнительных факторов. Поэтому Бернар пророчески предлагал в качестве альтернативны лабораторию. Именно ее, а не больницу он считал наиболее подходящим местом для «опытной медицины». Только лаборатория позволяла проработать каждый фактор в контролируемых условиях. Поэтому здесь медицинскому наукоучению и было самое место, а не в библиотеке или больнице. Источником медицинских знаний следовало сделать лабораторию.
Как теоретик нового подхода к осмыслению медицинских знаний, Бернар стал ключевой фигурой переходного периода. Больничной палате, где возникла когда-то концепция специфичности заболеваний, Бернар предпочел лабораторию, и только там однажды стало возможным исследовать мир микробов и обнаружить его связь с этиологией некоторых заболеваний, то есть понять их причины. Его теория наметила и новую географию европейской медицины. Германия смещала Францию с позиции ведущего исследовательского центра, поскольку именно Германия была больше всех ориентирована на научные лаборатории при университетах и исследовательских институтах. И та же Германия больше других преуспевала в подготовке первых ученых-медиков на штатных должностях.
Еще одной важной предпосылкой для появления микробной теории болезни стало развитие микроскопии. Важную роль в этом сыграл скромный галантерейщик из Делфта Антони ван Левенгук (умер в 1723 г.). За последнее время историки пересмотрели представления о научной революции и доказали, что открытия XVIII–XIX столетий, сделанные знаменитыми изобретателями, стали возможны благодаря их куда менее приметным предшественникам, в XVI–XVII вв. подведших под эти открытия основательный фундамент. Они были отнюдь не ученой элитой с университетским образованием. Наоборот, то были ремесленники, изъяснявшиеся на местных диалектах. Но всем этим людям были присущи любознательность и деятельный интерес к исследованию окружающего мира. Таким был и Левенгук.
Эти по большей части забытые мужчины и женщины внесли огромный вклад в появление будущих научных гигантов – от Рене Декарта и Исаака Ньютона до Луи Пастера и Роберта Коха. Дебора Харкнесс, первая, кто взялась исследовать «низовую историю» науки, в книге «Сокровищница британской короны: Лондон Елизаветинской эпохи и научная революция» (The Jewel House: Elizabethan London and the Scientific Revolution) сделала продуктивное предположение, что вклад «простых» людей в научную революцию, без которого она была бы невозможна, включает три компонента. Во-первых, они создавали сообщества, заинтересованные в обмене идеями и опытом, а также в проверке гипотез. Во-вторых, они способствовали формированию грамотности – математической, инструментальной и печатной, помимо обычных навыков письма, чтения и арифметики, что тоже было необходимо для будущих научных достижений. И наконец, в-третьих, они разработали практические методы проведения экспериментов и изучения природы.
Начало научной карьере Левенгука положили соображения чисто практические, предпринимательские. Ему требовалось проверять качество нитей в тканях, которыми он торговал, более основательно, чем это позволяли увеличительные стекла того времени. Применив умения, которые он довел до совершенства, пока был подмастерьем в шлифовальной мастерской, Левенгук создал однолинзовый микроскоп и добился 275-кратного увеличения. Удовлетворив прагматичный интерес к структуре тканей, он применил новый инструмент для наблюдения за природой и стал первым, кто заглянул в мир одноклеточных организмов, которых окрестил «анималькули». Он регулярно отправлял отчеты о своих наблюдениях в Лондонское королевское общество. Таким образом он заложил представление о мире микробов и технологические основы для наблюдения за ними, необходимые для появления микробиологии.
И хотя открытия Левенгука указали общее направление для развития микробиологии, потребовались дальнейшие технологические прорывы, особенно появление составного микроскопа. С двумя ахроматическими линзами можно было добиться большего увеличения и устранить визуальные искажения, так называемые хроматические аберрации, из-за которых изображение выглядит менее четким.
Венгерского гинеколога Игнаца Филиппа Земмельвейса (1818–1865) в свое время страшно поносили, однако его гипотезы и врачебная деятельность подготовили почву для микробной теории. В 1840-е гг., работая в Центральной клинической больнице Вены, он ужасался уровню смертности от родильной горячки. Сейчас мы знаем, что она возникает из-за тяжелой бактериальной инфекции в крови, и в то время родильная горячка была основной причиной смерти в родильных домах. Земмельвейс обратил внимание и на другой любопытный факт. Акушерское отделение в больнице было разделено на две секции. В первой роды принимали врачи и студенты-медики, которые, помимо этого, по долгу врачебной и научной службы проводили вскрытия. Во второй секции роженицам помогали акушерки, которых к вскрытиям не привлекали. При этом в первой клинике материнская смертность составляла около 20%, а во второй – всего 2%.
Земмельвейс обратил внимание, что врачи и их студенты регулярно приходят в первую секцию сразу со вскрытия, не помыв рук. И он заподозрил, что, возможно, у них на руках остаются какие-то таинственные невидимые «трупные частицы» и вместе с ними врачи приносят с секционных столов болезни, которые передают роженицам. Земмельвейс утвердился в своих подозрениях, когда от инфекции умер его коллега, случайно порезавшись скальпелем, которым проводил вскрытие. Показательно, что симптомы у него были такие же, как у женщин, умиравших от родильной горячки в акушерском отделении. Поэтому в 1847 г. Земмельвейс убедил коллег, акушерок и студентов мыть руки раствором хлорной извести перед тем, как заходить в родильное отделение. Это дало мгновенный и впечатляющий результат: в обеих секциях смертность упала до 1,3%.
Земмельвейс наглядно и убедительно доказал, что родильная горячка заразна, а в невидимых «трупных частицах» таится серьезная опасность. Но итог, к сожалению, был обескураживающий. В попытках доказать, что болезнь вызывают не миазмы, как было принято считать, а некое «гнилостное органическое вещество», Земмельвейс так и не смог его выявить. Широкая медицинская общественность Вены заклеймила Земмельвейса шарлатаном и вынудила уйти из больницы. Поэтому он вернулся в родной Будапешт и устроился акушером в местный родильный дом. Там он продолжил исполнять спасительные антисептические ритуалы, но в безвестности и в кругу лишь нескольких последователей. В 1865 г. он перенес нервный срыв, попал в психиатрическую лечебницу, где умер от побоев. Открытие, сделанное Земмельвейсом, признали уже после его смерти.
Пока Земмельвейс строил предположения о микробах, несущих смертельную опасность для рожениц, в Лондоне практически в то же самое время Джон Сноу (1813–1858) размышлял об анималькулях, которые подозревал в распространении азиатской холеры. Сноу был врачом общей практики, внес заметный вклад в развитие акушерства и анестезиологии, а также стал одним из основоположников эпидемиологии как научной дисциплины, поскольку занимался холерой. Отталкивался он от ее симптоматики.
Холера, рассуждал Сноу, всегда начинается с сильной боли в области живота, с диареи и рвоты. Эти ранние симптомы могут указывать на то, что возбудителем болезни может быть нечто, что легко проглотить, и оно, попав в кишечник, заражает его. Опрашивая больных холерой во время лондонской эпидемии 1848 г., он заметил, что все пациенты в числе первых симптомов припоминали разные проблемы с пищеварением. Более поздние проявления болезни – слабый пульс, одышка, темный, дегтевый оттенок крови, сердечная недостаточность, бледность лица и морщинистые «руки прачки» – могли быть следствием потери плазмы крови из-за обильного водянистого стула. Получалось, что клиническая картина холеры соответствовала гипотезе о живом «зародыше болезни», или анималькуле, который размножается в кишечнике после того, как его проглотили с пищей или водой. Сноу писал: «Соображения о холерных патологиях позволяют предположить, каким образом она передается»{100}.
Чтобы проверить свою гипотезу, неутомимый Сноу провел расследование причин лондонских эпидемий 1848–1849 гг. и 1854-го. Начав с более ранней, он методично сравнил смертность в домохозяйствах, получавших воду от двух разных поставщиков. Первый, компания Lambeth Waterworks, брал воду из Темзы выше по течению – до Лондона и до того, как в воду попадали столичные нечистоты. Другой поставщик, Southwark and Vauxhall, закачивал речную воду в городе, в районе Баттерси. Оба поставщика, в отличие от остальных лондонских предприятий, воду не фильтровали. Поскольку две эти компании конкурировали за каждый дом, их клиенты не сильно отличались по таким параметрам, как уровень дохода, жилищные и санитарные условиям. Сравнение дало показательный результат: смертность в домохозяйствах, получающих воду, забранную ниже по течению, во много раз превышала смертность в домохозяйствах, которые пили относительно чистую воду, забранную выше по течению. Карта абонентов компании Southwark and Vauxhall, поставлявшей загрязненную воду, совпала с картой непропорционально высокой смертности от холеры.
Взявшись за эпидемию 1854 г., Сноу сосредоточил внимание на районе Сохо и общественной колонке на Брод-стрит, откуда местные жители брали воду. Проследив распространение болезни в радиусе примерно 250 м от колонки, Сноу сообщил, что это «самая ужасающая вспышка холеры в истории королевства»{101}. Сноу обнаружил, что за десять дней от холеры погибло больше 500 человек и жертвами болезни стали те, кто брал воду из той самой колонки. Сноу убедил местные власти демонтировать рычаг колонки, чтобы впредь ее нельзя было использовать, и вспышка в Сохо резко закончилась. В ходе дальнейшего расследования даже удалось выявить первого заболевшего – нулевого пациента согласно современной терминологии. Им оказался младенец, заболевший за пределами этого района. В Сохо ребенка привезла мать, которая уже там, после стирки пеленок, вылила грязную воду в выгребную яму в паре метров от колонки.
На соображения Сноу повлияли и другие обстоятельства. Много раньше он наблюдал эпидемию 1831–1832 гг. В то время он учился у одного врача в Ньюкасле, где принимал активное участие в лечении шахтеров, страдавших от холеры. Вскоре он обратил внимание, что распространение болезни среди шахтеров не соответствует теории миазмов. В шахтах не было ни болот, ни сточных вод, ни гниющей органики и никаких иных источников ядовитых испарений. При этом заболеваемость среди шахтеров и в 1831–1832 гг. и в 1848–1849 гг. составляла большой теоретический интерес, так как на душу населения в Англии заболеваемость холерой была выше всего именно среди представителей этой профессии.
Работая в Лондоне в 1840-е гг., Сноу заинтересовался анестезиологией, и это тоже подкрепило его сомнения в общепринятом взгляде на вопрос эпидемических болезней. Сноу счел, что смертоносные пары никак не могли настолько сильно воздействовать на здоровье населения, проживающего на значительном расстоянии от ядовитого источника. По мнению Сноу, газы вели себя не так, как утверждала миазматическая теория. После холерной эпидемии в 1848–1849 гг. его подозрения насчет испарений превратились в уверенность, поскольку альтернативная гипотеза, согласно которой ключевым фактором была загрязненная вода, разрешала все вопросы и представлялась гораздо более простой и логичной.
Сноу опубликовал свои наблюдения и карты, которые их иллюстрировали, в 1855 г. Сейчас считается, что его книга «О способах распространения холеры» (On the Mode of Communication of Cholera) стала основополагающим текстом для становления эпидемиологии как дисциплины. При жизни Сноу его книга хоть и привлекла внимание общественности к зарождающейся микробной теории, но представителей медицины не переубедила. В отношении холеры господствовали традиционные представления, считалось, что она имеет миазматическое происхождение, а не контагиозное. Например, видный деятель Главного управления общественного здравоохранения Уильям Фарр (1807–1883), изучив ту же, что и Сноу, лондонскую эпидемию холеры 1848–1849 гг., пришел к выводу, что ее причиной были ядовитые испарения и условия, сделавшие население более уязвимым для болезни.
Скептицизм, которым была встречена публикация Сноу, объяснялся разными факторами. Главную проблему для современников составляло то, что в книге не было попыток опровергнуть традиционные взгляды, Сноу просто игнорировал их и предлагал собственную теорию. Неудачная стратегия, потому что в интерпретации Сноу этиология холеры сводилась к одной единственной причине – его невидимым анималькулям, но ни их существование, ни роль в развитии эпидемии наглядно он доказать не мог. Его микробная теория требовала более убедительных свидетельств. Истинный механизм заражения будет описан позже, благодаря развитию микроскопии, которая позволила разглядеть бактерию
Итак, Левенгук стал первым, кто открыл мир микробов для дальнейшего изучения, затем Земмельвейс и Сноу предположили, что эти анималькули причастны к развитию болезней, а Луи Пастер (1822–1895) собрал экспериментальные доказательства, необходимые для концептуальной революции в медицине. Пастер был в числе первых ученых, начавших применять микроскоп в медицинских целях.
Когда Пастер – скорее химик, нежели биолог или врач – занялся вопросом болезней и их причин, господствующей была так называемая зимотическая теория заболеваний, родственная миазматической. Согласно ей, болезни развивались вследствие химических процессов. Иными словами, при благоприятных температуре и влажности, в подходящей почве в разлагающемся органическом веществе начинался процесс брожения, и в воздух попадали миазматические яды.
С зимотической теорией была тесно связана популярная в то время концепция самозарождения жизни. Она существовала еще с античных времен, выдвинул ее Аристотель. Согласно этой концепции, живые организмы могли возникать не из родительских организмов того же вида, а из неживой материи. Следовательно, и случаи эпидемических заболеваний могли быть никак не связаны между собой цепочкой передачи, а возникали независимо друг от друга из неживой материи. Итальянский философ-экспериментатор Франческо Реди проверил это утверждение знаменитой серией опытов, описанных в его работе 1668 г. «Опыты по происхождению насекомых» (Esperienze intorno alla generazione degli insetti). Реди поместил в колбы куски мяса и рыбы. Половину колб он закупорил, остальные оставил открытыми. Мясо и рыба в открытых колбах вскоре покрылись личинками мух, а в закрытых колбах такого не произошло. Вывод Реди заключался в том, что личинки появляются только там, где мухи могут отложить яйца. А концепция самозарождения жизни, по мнению Реди, не находила подтверждений. «На основании собственных многократных исследований – писал он, – я склонен заключить, что с тех пор, как по велению Всевышнего и Всемогущего Творца земля в первые дни творения произвела первых животных и растения, она никогда более не порождала ни трав, ни деревьев, ни животных – ни совершенных, ни несовершенных»{102}.
Тем не менее два столетия спустя идея, что неживая материя способна порождать жизнь, была по-прежнему широко распространена, ее яростно отстаивали, а самым видным ее приверженцем был выдающийся немецкий химик Юстус фон Либих (1803–1873) – один из наиболее непримиримых оппонентов Пастера. Со времен Античности границы поля, допускающего самозарождение, постепенно сужались. К XIX в. уже было известно, что крупные животные и даже насекомые появляются в результате полового размножения, поэтому поле самозарождения ограничивалось микроскопическим миром. Живучесть этой теории отчасти объясняется тем, что в крайне малоизученной области сложно что-то опровергнуть. Область эта, как представлялось, лежала в переходной зоне, на границе живого и неживого, а потому вполне логичным казалось и предположение, что сначала жизнь возникает в материи. Кроме того, убедительности теории самозарождения добавляла теологическая подоплека. Сотворение мира – само возникновение жизни – в представлении некоторых верующих и было первым случаем самозарождения. Поэтому отрицание возможности этого явления ставило под угрозу религиозные убеждения.
Сам Пастер был глубоко религиозен, но концепцию самозарождения жизни отвергал, потому что ставки были слишком высоки. Самозарождение вносило хаос в упорядоченный мир природы. Если бы оно существовало, заболевания развивались бы произвольно и непредсказуемо. И не было бы фундамента, на котором могли сложиться этиология, эпидемиология, классификация болезней и профилактическое здравоохранение.
Пастер начал разрабатывать альтернативную теорию в 1850-е гг. В то время он работал над двумя главными проблемами французского сельского хозяйства, которые были взаимосвязаны: «болезнь вина», превращавшая его в уксус из-за уксусного брожения, и порча молока в результате молочнокислого брожения. В то время брожение повсеместно рассматривалось как чисто химический процесс. Пастер доказал, что это результат деятельности микроорганизмов – бактерий, которые он выявил под микроскопом и научился культивировать в лаборатории. Изучая ферментацию вина и пива, он также сделал далеко идущий вывод о сходстве процессов брожения и гниения. Иными словами, обнаружил, что и брожение, и гниение – процессы, связанные с жизнедеятельностью бактерий, а не с химическими реакциями, которые запускались в присутствии катализатора.
Более того, эти бактерии происходили от уже существующих бактерий того же вида. Путем тщательного наблюдения и культивирования Пастер доказал, что разным бактериям присущи определенные строение, питательная среда и специфические факторы уязвимости. Дальнейшие исследования в этом направлении привели его к открытию: если уничтожить бактерии с помощью нагрева, вино и молоко перестают портиться и сохраняют изначальный вкус. Пастер начал экспериментировать с повышением температуры после многократных безрезультатных попыток выявить соответствующее ядовитое вещество. Такой метод нагрева получил название «пастеризация».
Благодаря этой работе Пастер из химика превратился в отца-основателя микробиологии. Результаты своих исследований он описал в трех трудах, оказавших глубокое влияние на зарождающуюся новую дисциплину: в статье 1857 г. «О брожении, именуемом молочным» (Mémoire sur la fermentation appelée lactique), работах 1866 г. «Исследование вина» (
После этих работ, навсегда изменивших биологию, Пастер обратился к медицине и здравоохранению. В части эпидемических заболеваний сторонники концепции самозарождения считали, что вспышки холеры могли быть вызваны, например, какими-то локальными причинами. По их мнению, как мы помним, эта болезнь представляла собой просто осложненный вариант исходной «летней диареи». Пастер же, объединив концепцию Парижской школы о специфичности заболеваний и собственные наблюдения за микробами, постулировал, что такая болезнь, как холера, может появиться в местности, где ее раньше не было, только если туда занести определенную бактерию, которая вызывает болезнь.
Пастер продемонстрировал этот принцип с помощью простого эксперимента, изящно иллюстрирующего концепцию Реди. Чтобы уничтожить всю микробную жизнь, Пастер прокипятил питательную среду в стерильной колбе с очень длинным горлышком, имевшим плавный изгиб, – оно не давало воздуху проникнуть внутрь (рис. 12.1). Вопрос состоял в том, смогут ли микробы самозародиться в стерильной культуре. Пастер обнаружил следующее: если предварительно уничтожить в колбе всех микробов, то бактерии появятся в культуре только при условии, что горлышко обломилось и внутрь попал наружный воздух с микробами. В посеянной таким образом среде будет много бактерий, и размножаться они будут беспрепятственно. Но если стерилизованную колбу плотно запечатать, то микробы в ней не заведутся неопределенно долгое время. Пастер сразу понял, как применить эти результаты для лечения раневых инфекций и болезней. «Нам не известно ни одного случая, – сказал он, – позволяющего утверждать, что микроскопические существа появляются на свет без зародышей, без родителей, похожих на них. Те, кто настаивает на обратном, пали жертвами заблуждений, плохо проделанных опытов и ошибок, которых либо не заметили, либо не сумели избежать»{103}.
Еще более убедительную работу Пастер провел в 1865–1870 гг., несмотря на то что в 1868 г. перенес обширное мозговое кровоизлияние и остался парализован с левой стороны. На этом этапе работы он начал экспериментировать с болезнями, чтобы в полной мере раскрыть свои более ранние выводы, сделанные из исследований ферментации. Выбор подопытного объекта был неожиданный – тутовый шелкопряд и его болезни. И вновь Пастера привлекли исследования напасти, от которой страдала одна из ведущих отраслей французской промышленности – шелководство. Кропотливо изучив все материалы под микроскопом, Пастер предположил, что заболевание, поражающее французского шелкопряда, на самом деле две разные болезни – флашерия и пебрина – и обе они вызваны бактериями, что Пастеру и удалось продемонстрировать. Позже, благодаря развитию микроскопии и методологии, стало известно, что на самом деле флашерию вызывает вирус, а пебрину – грибоподобный паразит из группы микроспоридий. Однако для современников Пастера его открытие стало наглядным доказательством причастности микроорганизмов, видимых или невидимых, к развитию заболеваний.
Рис. 12.1. Специальная колба, которую Луи Пастер использовал для того, чтобы опровергнуть учение о самозарождении.
Wellcome Collection, London. CC BY 4.0
Пастер не был автором всех тех концепций, что легли в основу его исследований: теории контагиозности и специфичности заболеваний, гипотезы об анималькулях, или же микробах. Были и другие ученые, например Казимир Давен во Франции и Джон Холдейн в Англии, выдвигавшие предположение, что микробы, которые они видели в микроскоп, были возбудителями болезней. Еще на заре XVIII в. ботаник Кембриджского университета Ричард Брэдли заподозрил, что в эпидемиях виноваты микроскопические создания, которых он называл то анималькулями, то насекомыми. И поскольку он считал, что все живые организмы появляются либо из яйца, либо из семени, то выдвинул собственную теорию о том, почему в 1665 г. чума в Лондоне закончилась: Великий пожар 1666 г. уничтожил все яйца крошечных анималькулей, которые вызывали эпидемию.
Сама терминология указывает на то, что начатки микробной теории были заложены ботаниками, агрономами и садоводами. В первой половине XIX в. развернулась обширная полемика о роли грибов в заболевании растений, и она предвосхитила открытия в медицине. Наибольший интерес представляла болезнь картофеля – фитофтороз растений и его возбудители. Пастер знал об этих дискуссиях, и они легли в основу его новаторских рассуждений относительно болезней шелкопряда.
Особенно важен тот факт, что Пастер сумел доказать, что микробы, которые он изолировал и культивировал, были возбудителями болезней, и он смог привить их подопытным животным, то есть воспроизвел заражение. Так Пастер подтвердил, что микроорганизмы играют главную роль в развитии определенных заболеваний, и разработал методологию для дальнейших исследований.
Изучив болезни шелкопрядов, Пастер переключился на исследования куриной холеры и сибирской язвы. Оба эти заболевания были присущи в основном животным и для людей серьезной угрозы не представляли, но выделить эти микроорганизмы, культивировать их в лаборатории и затем воспроизвести соответствующие болезни было чрезвычайно важно, независимо от их значения для здоровья человека.
Благодаря работам Пастера, с конца 1870-х гг. микробная теория происхождения болезней стала доминирующей парадигмой, хотя в среде практикующих врачей по-прежнему встречала сильное сопротивление. Они продолжали сомневаться в том, что невидимые организмы могут вызывать разрушительные эпидемии. Эту идею отвергали даже такие выдающиеся ученые, как Рудольф Вирхов. Нередко смущало само изобилие почти взаимозаменяемых терминов, которыми описывали патогены: корпускулы, микробы, бактерии, инфузории, вибрионы, вирусы, анималькули, бациллы. В 1880 г., когда вокруг микробной теории еще бушевали споры, американский врач Уильям Мэйс очень точно выразил всю суть того, что она значила для своих приверженцев:
Я считаю, что любая заразная болезнь возникает в результате внедрения в систему какого-то живого организма или микрозимы, способной к самовоспроизводству и недоступной нашему восприятию. Я считаю, что, как и вся жизнь на планете есть результат предшествующей жизни, так и любой вид болезни есть результат предшествующей болезни того же вида. Я считаю, что, как и любой микроб, не способный к самозарождению, так и скарлатина не возникает самопроизвольно. Я считаю, что дуб происходит от дуба, виноград от винограда, а тифоидная лихорадка – от тифоидного зародыша, дифтерия – от дифтерийного зародыша и что скарлатина не может развиться из тифоидного зародыша, как и чайка не может появиться из голубиного яйца{104}.
Пастер не только доказал истинность микробной теории, но и разработал подход к созданию вакцин, чем внес огромный вклад в становление прикладной иммунологии. Как нам известно из главы 7, пионер вакцинации Эдвард Дженнер создал первую прививку еще столетием раньше, когда изучал оспу. Пастер же разработал методику, позволившую производить целый ряд вакцин от разных болезней. Он был убежден в универсальности явления, которое сам называл «принципом неповторяемости», а мы, пользуясь современной терминологией, назовем «приобретенный иммунитет». Пастер оптимистично полагал, что этот принцип можно применить как основу для разработки вакцин против всех инфекционных заболеваний.
Вакцинацию можно определить как введение в организм целого болезнетворного микроорганизма или его части, чтобы обучить иммунную систему атаковать тот же микроб, если он снова появится в организме уже естественным путем. Вакцина настраивает иммунную систему на выработку антител или учит иммунные клетки распознавать и уничтожать вторгшийся организм – бактерию, вирус или эукариотического паразита.
Проблема, разумеется, заключается в том, чтобы стимулировать иммунитет, не вызвав заболевания. Дженнер открыл явление перекрестного иммунитета между коровьей оспой и натуральной. Пастер же разработал концепцию аттенуации, когда до введения в организм живые патогены проходят предварительную обработку, снижающую их вирулентность. Одним из способов снизить вирулентность некоторых патогенов было нагревание, другой способ требовал, чтобы микроорганизм сперва прошел через тело хозяина другого вида. Такие ослабленные микроорганизмы стимулируют иммунный ответ, не вызывая заболевания.
Но как же в эпоху отсутствия знаний о механизме иммунитета Пастеру удалось объяснить принцип неповторяемости и доказать полезность аттенуации? Он вновь прибегнул к сельскохозяйственным метафорам и привел аналогию, которая заняла центральное место в микробной теории: семена и почва. Как известно, посев пшеницы на одном и том же поле истощает питательные вещества почвы, и спустя какое-то время она уже не может обеспечивать рост растений. Согласно аналогии, предложенной Пастером, ослабленная бактерия, вызвав легкое заболевание, потребляла часть питательных веществ крови. Кровеносное русло уподоблялось истощенной пашне, на которой посевы взойти уже не могут. Если затем ввести в кровь подопытного животного вирулентные «семена» той же болезни, для их роста и развития ресурсов крови не хватит, потому что они уже израсходованы на борьбу с ослабленными микробами. Поэтому болезнь не сможет развиться повторно. На современном языке это значит, что у подопытного животного сформируется иммунитет.
Вкупе две эти концепции, неповторяемости и аттенуации, стали важнейшими открытиями в истории медицины и здравоохранения. Пастер признавал, что в долгу перед Дженнером, но в то же время понимал, что обобщил метод, который для Дженнера ограничивался частным случаем оспы. Пастер же наметил возможность разработки разных вакцин, обеспечивающих иммунитет против целого ряда инфекционных болезней. И со временем действительно появились эффективные вакцины против таких разных заболеваний, как корь, коклюш, столбняк, дифтерия, сезонный грипп, брюшной тиф, бешенство и полиомиелит.
Неизбежно возник вопрос, можно ли пополнить этот список всеми остальными инфекциями. Пастер полагал, что единственный фактор, от которого это зависит, – наличие у пациента, выздоровевшего естественным образом, стойкого иммунитета против перенесенной болезни, или, пользуясь терминологией Пастера, станет ли это заболевание «неповторяемым» для пациента. Разработка вакцины затруднительна, когда речь идет о заболеваниях, способных атаковать одного и того же человека многократно, как, например, малярия или холера. Пастер рассматривал вакцинацию как эффективную стратегию борьбы и даже искоренения многих заболеваний, но не рассчитывал, что она станет панацеей.
Пастер открыл аттенуацию благодаря счастливой случайности, когда работал с бактерией, вызывающей куриную холеру. Однако, как он сам неоднократно говорил своим помощникам и сообщил ученым, собравшимся в Лилльском университете в 1854 г., «в области исследований случай благоприятствует лишь подготовленному уму». Как-то раз жарким летом, взявшись за забытую на неделю пробирку с порцией бактерий, Пастер, сперва с сожалением, обнаружил, что эти микробы не вызвали заболевание у здоровых цыплят, которым были привиты. В ходе повторного опыта Пастер ввел тем же цыплятам, а также нескольким новым уже другие бактерии, из свежей вирулентной культуры. Результатом стало удивительное открытие: цыплята, которым до этого вводили старую (в современной терминологии «аттенуированную») культуру, остались здоровы. Иначе говоря, у них сформировался иммунитет. А вот цыплята, которым до этого ничего не вводили, заболели и умерли.
Поделиться книгой: