Помоги проекту - поделись книгой:
Письмо 6
Письмо Ваше от 19 апреля 1834 года, коим Вам угодно было меня удостоить, я имел честь получить в Ситхе 21 сентября, и свидетельствую мою сердечную благодарность, как за оное, так наипаче за то, что Вы при всех Ваших многоразличных занятиях и, так сказать, находясь при самом центре блестящего знакомства, не забыли меня.
Я очень рад, что мои метеор, записки[6] сколько-нибудь заслужили внимание Ваше; но что касается до записок в Ситхе, я не имел и не думаю иметь до тех пор, пока находится здесь Фердинанд Петрович, потому что я еще не всмотрелся в здешний климат, и у меня нет теперь ни барометра, ни термометра, которые я оставил в Уналашке тамошнему правителю, который обещался также наблюдать и присылать.
Вам угодно знать о положении инструментов и именно термометра; я, кажется, Вам писал, где и в каком положении находился мой термометр в Уналашке; но еще повторю: термометр был у меня тот самый, который мне подарил Г. Мертенс, очень хорошей работы, ртутный, о четырех делениях, на металлической дощечке, а не на деревянной, и всегда, находился в металлическом цилиндре с верху и низу открытом. Он был поставлен на NNO стороне дома, к которому не прикасался даже самый цилиндр. Бели могли действовать катая либо посторонние причины, то разве то, что на цилиндр с утра и до 9 часов косвенно ударяли солнечные лучи, но это так редко, что не более 2 раз в месяц, и в таком случае я, если не успевал до солнца заметить, то исключал, смотря по другому термометру.
Прошедшего лета в Уналашке так было тепло, что с половины июня и до августа термометр был весьма часто от 12 до 18 и даже 20; раза четыре я замечал в 10 часов ночи, и термометр был 12, 13, 14, 15, такой теплоты давно не помнят. Ветры в то время были до большой части от S, и часто ночью дождь, а днем ясно. Периодической рыбы было очень мало, ягод посредственно, но за то очень хороши, грибов при мне еще не было. Причем честь имею препроводить Вам мои последние записки на Уналашке.
В 1833 году в первый раз показались шишки на (24) елях Уналашкинских, и, в том же году найдено под ними до 40 рыжиков настоящих, т. е. груздей, известных в Сибири под сим именем; сих рыжиков до того времени нигде и никогда не находили.
Наконец вот и грамматика моя[7]! но Боже мой! что с нею будет! и мне ли писать грамматику, когда я знаю худо русскую грамматику, что можно заметить на каждой странице моей грамматики. Предисловие мое едва ли длиннее самой грамматики, но еще бы надобно другого рода предисловие: просить извинения в моем невежестве, и просить принять ее под Ваше покровительство. Мое намерение: сей малейший труд посвятит Рос. Академии Наук, и я было думал написать что либо в роде речи, но, по совету Фердинанда Петровича, оставил, потому что, и в самом деле, для такого пустого приношения приложить пышную пли пустую речь к таким особам, как почетные члены Академии, совершенно неприлично; но я думаю довольно сей надписи. Впрочем я не написал ее на самой книжке до Вашего рассмотрения. Итак прошу покорнейше принять на Ваше попечение и покровительство. Вы подали мне мысль, Вы ободряли меня к составлению грамматики, Вы и пристройте ее к местечку, куда и где прилично и можно. Если прилична сия надпись, то прошу Вас потрудиться написать ее на самой книжки и, если в чем нужно, исправить и представить Академии от меня. И если она удостоит своего внимания, то пусть делает с нею, что хочет, хоть огнем сожжет; мне она совершенно не нужна. И именно (еще повторяю то, что сказано мною в предисловии), если бы не Вы, то бы никогда я не вздумал составлять грамматики; и если филологи найдут в ней что либо любопытного, то они должны более благодарить Вас, нежели меня.
Словарь же[8] я не присовокупил, потому что и не успел бы переписать, и притом надеюсь оный умножить, и на будущий год непременно буду иметь честь доставить оный.
В книжке сей писано много, но, может быть, в глазах сведущих филологов более пустого, нежели дельного, но как бы то ни было, я уже совершенно отказываюсь от всякого дополнения и переделывания: еже писах, писах.
По прибытии моем в Ситху я еще почти не начинал заниматься Колошенским языком; впрочем намерение мое есть, не знаю достанет ли терпения и силы; какие будут успехи или неуспехи, в свое время не премину известить Вас.
Кирилл Тимофеевич писал ко мне, что он давал Вам составленное из моих записок описание Алеутск. островов[9]. Касательно сего честь имею уведомить Вас, что те самые записки иди голые материалы, которые сообщены мною Кир. Тимофеевичу в план моих собственных записок или, как я называю, описания Алеутск. островов, составляют второе отделение. Первое отделение составляем описание островов вообще, как-то: положение, вид островов, климата, вода и проч.; а третье — описание обитателей. И весьма я сожалею, что не могу ныне доставить Вам сего моего сочинения. Впрочем, если я приведу его к окончанию, то не намерен таить, и будьте уверены: Вы и Фердинанд Петрович будете первые, которые узнаете его. Первые два отделения кончены, готова уже половина третьего.
Переведенный мною катехизис[10] получил; и, к сожалению, напечатан довольно неисправно; конечно, никто в этом не виноват. Ошибки до того простираются, что, как напр. на 2-й страница Истории, вместо ахсха́нак напечатано ахеха́нак тогда, как и в букваре Алеутском нет сей буквы е; прочие же ошибки, как-то вместо К. к, вместо н. к. и проч. почти на каждой странице. И потому я очень рад, что не напечатано Евангелие. Потому, что, вероятно, и оно не избегло бы ошибок. Впрочем я имею намерение по выезде из Америки напечатать снова Катехизис под своим надзором, если только позволят обстоятельства. — Я имею намерение отсюда возвратиться вокруг света, но не знаю, исполнится ли сие мое, может быть, для многих смешное, намерение; но я не на шутку брежу такою мыслью только не знаю, как может исполниться это. Компанейских судов ныне не отправляют, а на казенное попасть едва ли возможно. Я бы готов идти на матросской порции, лишь бы только взяли. Фердинанд Петрович обещался мне доставить сей случай; но об этом еще я его не спрашивал, как и каким образом.
Скажу Вам откровенно, что если только будет мне позволение от моего начальства, то я намерен просить и Вас, если можно, доставить мне сей случай. Но до времени еще не беспокою Вас.
С истинным моим почтением и непритворною преданностью к особе Вашей честь имею быть Вашего Высокоблагородие Покорнейший слуга
Священник Иоанн Вениаминов.
Апреля 27 дня 1833 года. Ситха.
Письмо 7
Никогда не в состоянии буду возблагодарить Вас, как за подарок Ваш, путешествие на Сенявине, так особливо за последнее письмо Ваше, которое доказывает, что Вы и при обширнейших и беспрерывных занятиях Ваших уделяете время — помнить меня; меня, который, по совести скажу, совсем не стою такого мнения и таких похвал, каковые Вы изъявляете обо мне даже целому свету. Это меня даже приводить в стыд, тем более, что я никак не могу вполне оправдать сей Ваш обо мне отзыв; и, если что-нибудь в этом случае сколько-нибудь утешает меня, это то, что я, хотя кое какие, но сплотил правила грамматики Лисьевской; и это отнюдь не потому, чтобы она как-нибудь льстила моему самолюбию, но потому, что этим я, по крайней мере хотя несколько, удовлетворил Вашему пламенному любознанию, и тем отчасти доказал мое сердечное к Вам уважение, которое одно только заставило меня заниматься таким трудом, который никогда не может принести мне никакой существенной пользы, по своему несовершенству, которое, я надеюсь, Вы мне извините, тем паче, что, если бы я не имел счастья познакомиться с Вами, то никогда бы не принялся составлять даже полправила. И спрашивается: кому бы я мог препроводить их? и что бы мне за дело тратить время по пустому, тогда, когда бы я мог сделать — хотя орган, даже два? Но будучи знаком с Вами, я трудился с удовольствием; и доволен и даже счастлив буду тем, если бы хотя только Вы одни в целом свете интересовались сим трудом моим и сколько-нибудь были им довольны. Обещанный мною словарь будет доставлен на следующей почте. Вы ожидаете моих исследований о Колошах[11]; к стыду моему, признаюсь, что я почти ничего не предпринимал еще; но притом сказать правду, едва ли я что-нибудь могу собрать об них верное, потому что я не могу, хотя бы и хотел, ознакомиться с ними так, как я был знаком с Лисьевцами, с которыми и между которыми я жил и которые открывали мне свою душу, а этих я могу только видеть, а потому все замечания мои будут почти поверхностные; — но при всем том я не оставляю мои намерения предпринять что-нибудь, и о всех успехах и неуспехах — не премину известить Вас; касательно же языка и особенно грамматики, скажу Вам откровенно, займусь или не займусь, это будет зависеть от того, как примут мою Лисьевскую грамматику гг. ученые, т. е. Академия, и даже примет ли?
В письме своем изволите говорить, что Вы надеетесь, что я не удержу под спудом и других сведений об Алеутах; не знаю, удастся ли привести к окончанию свое марание, которого уже намарано более 25 листов; некоторую часть из оного (о характере Алеут) я поднес Фердинанду Петровичу, и я уверен, что он сообщит Вам сие мое, может быть, слишком близорукое замечание. Прочее же марание я не иначе хочу доставить, как лично Вам, т. е. по прибытии моем в С.-Петербург. В прошедшем моем письме я намекал Вам о моем намерение быть в Петербурге для перепечатания Алеутского катехизиса; это намерение не только не охладело во мне по сих пор, но более и более увеличивается в своем объеме, и с будущего почтою начну хлопотать о приведении его в существенность и с тем вместе буду утруждать Вас просьбою содействовать мне в этом Вашим ходатайством и советами.
С 1-го сентября 1835 я, по препоручение Фердинанда Петровича, принялся вести Метеорологический журнал. И принялся с удовольствием, потому что ему угодно было препоручить мне, а Вам таковые записки интересны. — И потому не упущу ничего по сей части.
Приложенная Вами книжка об Американских языках очень интересна. И хотя я, по незнание Немецкого языка, не мог ею еще воспользоваться совершенно, но сколько мог видел, что большое сходство имеет Лисьевский язык с Thiroki (pag. 47) в глаголах, а все вообще в именах и также глаголах и проч. Впрочем Вы сами изволите усмотреть, если только время дозволить Вам заглянуть в ту и другую.
Позвольте поблагодарить Вас от искреннего сердца моего за то, что Вы приемлете участие и в моей радости, по случаю сопричисления меня к ордену; но слухи вернейшие до меня дошли, что в получении сего отличия, очень для меня лестного, я премного обязан Вашему старанию. Это уже чрез меру! Боже мой! чем я возблагодарю Вас за такое внимание! по крайней мере примите не льстивое уверение, что я до пределов жизни моей пребуду с истинным моим высоко почитанием к особе Вашей и сердечною благодарностью и совершенною преданностью, Вашего Высокоблагородья Покорнейшим слугою
Иоанн Вениаминов.
Ноября 21 дня 1835 г. Новоархангельск.
Письмо 8
С величайшим удовольствием и радостью получил я весть о возведении Вас на степень превосходительства, с получением коей имею честь поздравить Вас от искреннего моего сердца, — но в то же время родилась мысль во мне, что уже слишком высоко для меня иметь переписку с особою Вашею. И, простите моей откровенности, если бы я не был уверен в прямой доброте сердца Вашего, то ни по каким причинам не осмелился бы я писать к Вам. И в сей-то уверенности начинаю и приемлю смелость писать ныне и после, если только Вы позволите.
Наконец вот и обещанный мною Словарь Лисьевского языка! Я ни слова не скажу об нем здесь, ибо, что можно и нужно было сказать об нем, я оказал в предисловиях. Только скажу то, что я говорил и прежде, т. е. если бы я не имел чести быть знакомым Вам и не был ободряем Вами, то бы никогда не принялся за таковой труд, не по моим силам и для меня по истине бесполезный во всех отношениях. Ах! с каким нетерпением я ожидаю вести о моей Грамматике! Как и что было с нею — моею бедною и глупою дочкою! удостоилась ли она принятая Академии! Но, что бы ни было с нею и сим словарем, я не огорчусь даже и тогда, когда бы никто не взглянул на них; ибо я вполне доволен сим трудом моим, отнюдь не потому, чтобы я считал оный важным и совершенным, но единственно потому, что сей труд мой хотя несколько интересует Вас — Вас, сердечное уважение и преданность к коему я унесу с собою во гроб; и что он может быть некоторым доказательством моей к Вам благодарности, равной моему к Вам уважению. Внимание Ваше к оному и ко мне для меня неоценимо.
С Фердинандом Петровичем я имел честь писать к Вам и отвечать на письмо Ваше от 10 апреля 1835. Но считаю не излишним повторить то, что я говорил в письме моем. И в особенности мою сердечную благодарность за участие Ваше в исходатайствовании мне отличия, весьма редкого, особливо у нас в Сибири. Прибывшая сюда из Кронштадта Елена (16 апреля) достовернейшим образом подтвердила, что я получением сего отличия особенно обязан Вам, как главному ходатаю.
Не знаю, едва ли и сотую часть Ваших надежд на меня, касательно исследования Колош, я могу оправдать; потому что я еще до сих пор ничего, решительно ничего не сделал. Впрочем ныне я могу представить некоторую причину к оправданию моему.
В начале января сего года в здешний край прибыла небывалая гостья, которую называют ветреною оспою. Сия страшная гостья в 2 месяца погубила 300 человек Колош, из числа живущих подле крепости. Число ужасное! И даже по сие время не оставила их. Нельзя доказать, откуда она пришла сюда! Она еще в начале декабря прежде всего появилась в крепости на одном мальчике — креоле; потом, без всякого видимого посредства, начала перебирать Креол и Алеут, но при всех мерах осторожности и пособий из всех бывших в оспе, коих насчитывают более 100 челов., умерло только 14 человек, в числе коих почти все старики; русских же никого не тронула оспа, кроме какого-то чухонца, впрочем также выздоровевшего. Но перешедши к Колошам, она начала свирепствовать во всей силе так, что от 8 до 12 челов. умирало каждодневно; впрочем потому именно, что не хотели принять тех мер, какие были приняты у нас, т. е. не студиться; но они напротив того во время жара или кидались в море, или снег и лед. Выздоровевших же из Колош не более 50. И в сем числе большая часть из Калгов, которых Колоши во время болезни не хотели лечить, т. е. давать льду, и они выздоравливали. Слухи носятся, что сия оспа и в проливах также делает свое дело, но за верное ничего не известно.
Я уже давно сбираюсь начать делать опыты над сердцами Колош, по крайней мире, при тех средствах, какие я имею (ибо кажется веки протекут, когда я сам буду говорить по-колошенски), но еще до сих пор не удалось, так что, не смотря на то, что не от моей лености это происходит, я упрекал себя в своей недеятельности; но ныне вижу, что рука Божия удерживала меня; еще в декабри я, при полном желании и содействии Ивана Антоновича, приступил к исполнению моего желания тем, что начал учить самого толмача Колошенского, который сверх того ходил даже в школу в мои классы; и уже назначал дни, в которые я намерен был пригласить к себе почетных Колош с тем, чтобы между прочим выманить у них согласие, чтобы они мне позволили ходить к ним в удобное время с толмачем и беседовать кое о чем; но разные причины, впрочем иногда довольно пустые, принуждали меня откладывать день ото дня таковое приглашение; как вдруг в одно утро сказывают, что нисколько Колош заболело оспою, и я теперь даже благодарю Бога, что мне не удалось ни побывать у них, ни пригласить к себе; что бы могло быть, если бы я побывал у них! без сомнения все зло от оспы они бы приписали моему посещению, тем паче, что оспа появилась прежде и опустошила ту самую юрту, которую мы с толмачем назначили для наших бесед; тогда бы вместо всяких успехов могла бы быть на веки вражда на священника. Но слава Богу, устрояющему все ко благу! но лишь только пройдет сие ужасное время, я не премину воспользоваться сим случаем в пользу истины и просвещения. И какие будут успехи или неуспехи, буду иметь честь извещать Вас.
На нынешней почте я уже официально просил об увольнении меня из Америки и о том, чтобы мне было позволено идти отсюда на кругосветном казенном судне (разумеется одному, без семейства); и ах! если бы исполнилось это мое желание! Впрочем, если почему либо не буду иметь сего случая, я буду в С.-Петербурге и чрез Иркутск; ибо я имею непременное намерение, во что бы то ни стадо, досовершить то, что я сделал для Лисьевцев, т. е. снова перепечатать Катехизис под своим надзором и даже на свой счета. Это есть самая побудительнейшая причина, желания моего быть в Питере.
С сентября 1835 я по препоручению Фердинанда Петровича веду Метеорологические записки; и по апрель 1-ю тетрадку передал Ивану Антоновичу для пересылки в Академию.
Препоручая себя благосклонности и благорасположению Вашему, честь имею быть с истинным моим почтением и совершенною преданностью к особе Вашей, Вашего Превосходительства Милостивого Государя Покорнейший слуга
Иоанн Вениаминов
Апреля 24 дня 1836 года. Ситха.
О судьбе Словаря отца Иоанна Вениаминова (Иннокентия) мы: приводим, следующее письмо непременного Секретаря Императорской Академии Наук Павла Фуса к Федору Петровичу Литке,
«Милостивый Государь Федор Петрович! Доставленный ко мне при письме Вашего Превосходительства от 10-го сентября Словарь отца Вениаминова в Ново-Архангельске, представленный им в дополнение к сочиненной им же Грамматике Алеутского языка, — я имел честь представить Конференции, которая определила напечатать оный вместе с Грамматикою.
Уведомляя Вас, Милостивый Государь, о таковом распоряжении Конференции, с совершенным почтением и преданности имею честь быть, Милостивый Государь, Вашего Превосходительства покорнейшим слугою Павел Фус».
Письмо 9
С прошедшею почтою я получил второе и лестное для меня отличие — награду от Академии. Но мог ли бы я когда-нибудь мечтать, что получу таковые дорого-ценимые мною отличия, если бы не Ваше внимание к посильным трудам моим и не ходатайство Ваше обо мне! Вам, единственно Вам, обязан я сими отличиями! Но изъявлять мою благодарность здесь на мертвой бумаге — я не смею, и Вы не позволите, но она и неизъяснима.
Письмо Ваше от 30 марта 1836 года я имел честь получить; но сколько мне прискорбно, что я еще и по ныне не могу оправдать Ваших надежд на меня касательно исследования Колош. Признаюсь откровенно, что я нынешний год решительно ничего не предпринимал по сему предмету; впрочем потому, что первые три месяца в них еще действовала оспа, другие три месяца я находился в отлучке для посещены жителей Росса, (и сие посещение доставило мне случай быть и в Калифорнии и видеть 4 миссии и проч.). А после того 5 месяцев сряду я исключительно занимался поверкой моих Алеутских переводов, т. е. катехизиса, Евангелия и моего поучения. Ибо прошедшего года, вследствие моих просьб, я получил от многих замечания на печатный Катехизис; впрочем дельные из них только замечания о. Иакова, Атхинского священника; к тому же после того, как я составил грамматику и словарь, мне открылся новый свет в Алеутском языке, и потому я решился прежде по возможности усовершить начатое, а потом уже начинать новое, и нынешний год я думаю обратить мое внимание на Колош исключительно. Но предупреждаю Вас, что сколь бы примерно ни занялся я ими, но я очень немного могу удовлетворить Вашему просвещенному любопытству. Ибо можно ли в один год или в полтора вызнать все? Нет! я вижу, что не мне, но другому предопределено вполне наследовать сих неисследованных дикарей.
Вы изволите уведомлять меня, что Академия положила напечать мою грамматику и, вероятно, и словарь. Но как бы я желал, чтобы сие напечатание было приостановлено до моего прибытия в С.-Петербург, которое будет не позже начала 1840 года. Потому что я имею несколько поправить и пополнить как грамматику, так особенно пополнить словарь. Но если уже нельзя остановить сего, то покорнейше прошу Вас прилагаемый при сем замечания сообщить Академии, впрочем, если Вы их найдете удобными.
Препоручая себя Вашему благорасположении, честь имею быть с нельстивым моим высокопочитанием Вашего Превосходительства Милостивого Государя преданнейший слуга
Иоанн Вениаминов.
Апреля 27 дня 1837 года. Ситха.
Р. S. Спешу сообщить Вам, что я сегодня (29) получил согласие от Колош, живущих подле крепости, приходить к ним в их бараборы и беседовать. Начало сих бесед будет не ранее, как чрез неделю.
Относительно упоминаемой отцем Вениаминовым награды за его грамматику мы приводим следующее извещение Конференции Императорской Академии Наук в переводе с немецкого языка:
«Присланная Императорской Академии Наук а посвященная ей достопочтенным отцом Иоанном Вениаминовым с острова Уналашки „Грамматика Алеутского языка“ представляет собою отрадный пример полезных трудов и вне пределов круга указанной деятельности и похвального рвения возжечь также в дальнем одиночестве светильник науки в пользу любознательного мира. Подобные усилия в странах отдаленных и почти недоступных образованию тем более заслуживают внимание, чем они реже встречаются; ибо нельзя скрыть, что наши сведения о Российской Империи и о многочисленные подвластных ее скипетру народах были бы несравненно обильнее во всех ученых отношениях, если бы нашлось более таких людей, которые, состоя по своему званию в сообществе с чуждыми народами в дальних странах, посвящали бы обширные свои досуги всяким полезным розысканиям и занятиям, о чем, однако, вообще говоря, думают очень мало».
Итак заслуга г. Вениаминова достойна всякого признания, хотя труд его может интересовать один только разряд ученых, а именно Лингвистиков, занимающихся сличением между собою разных наречий. Ибо язык, употребляемый только между малым числом стоящих на самой низкой ступени образования островитян, между народом, который никогда не имел литературы, который, как сам автор откровенно сознается в предисловии, вовсе не нуждается в грамматике своего языка, и даже, по всей вероятности, в недальнем времени совершенно утратить его, — такой язык может служить ученому только для сличения с другими соседственными наречиями.
Труд г. Вениаминова расположен в строгом систематическом порядке, как уже явствует из оглавления; в нем соблюден ход, обыкновенно употребляемый при составлении грамматик. Также приложены две подробные таблицы спряжений, одна для глаголов преходящих, а другая для средних. При правописании Алеутских слов принять, по всей справедливости, за основание Русский или Славянский алфавит, с присовокуплением нескольких литер, а именно К для твердой гортанной, Н для нг и $ для о и у; кроме того находится еще несколько знаков для ударений и тому подобного. В конце сочинения автор поместил образчик также изготовленного им словаря Алеутского языка.
Итак, не входя в дальнейшие розыскания об обработании Грамматики мне вовсе чуждого языка, но, считая долгом своим одобрительно отозваться о трудолюбии и систематическом порядке автора, я должен предоставить судьбу сего сочинения на благоусмотрение Конференции; впрочем, полагаю с моей стороны, что оно было бы достойно второстепенной Демидовской премии. Может быть это поощрило бы автора прислать также свой Словарь для состязания в получении награды. (Подп.) Академик Шмидт. Перевел переводчик Конференции Свенске.
Письмо 10
В 1823 году отправился я из Иркутска по собственному желанию с разрешения епархиального начальства в Российско-Американские колонии и исполнял там возложенную на меня обязанность пятнадцать лет, в продолжение коих я имел счастье получить Монаршие Вашего Императорского Величества знаки отличия: орден св. Анны 3 степени и наперстный золотой крест.
Побуждаясь семейственными обстоятельствами, я с разрешения того же начальства оставил службу в колошях и, отправя семейство мое чрез Охотск в Иркутск, сам с одною из семерых детей моих дочерью Феклою 7 лет, прибыл сюда вокруг света на принадлежащем Российско-Американской компании корабле «
Одушевляясь сею надеждою, я приемлю смелость умолять Вас, Великий Государь, как чадолюбивого Отца, оказать мне Монаршую Вашего Императорского Величества милость, Высочайше повелеть означенную дочь мою принять для воспитания в казенное заведение на казенном содержании.
Движимый чувствами чистейшей верноподданнейшей благодарности к сей Высочайшей Вашей, Всеавгустейший Монарх, милости, я не престану паче и паче молить Всевышнего Творца пред Святым Алтарем Его, да продолжит Он драгоценные дни Вашего Императорского Величества к славе Отечества, к счастью Августейшего Вашего семейства и к благоденствию Ваших подданных.
Всеавгустейший Монарх, Всемилостивейший Государь, Вашего Императорского Величества вернонодданнейший
Священник Иоанн Вениаминов.
СПБург. 1юля 1839 г.
На это письмо доследовало отцу Иоанну Вениаминову следующее извещение через Статс-Секретаря Н. Лонгинова от 4 августа 1839 г. за № 588: «Священнику Иоанну Вениаминову, приносившему Государю Императору всеподданнейшее прошение о помещении семилетней дочери его Феклы для воспитания в одно из учебных заведений на казенном содержании, сим объявляется, что Его Императорское Величество Высочайше повелеть соизволил упомянутую дочь его принять в здешний Дом Трудолюбия на иждивение Государственного Казначейства до поступления ее на имеющую открыться в числе пансионерок Его Величества вакансию при выпуске в 1840 г. из оного заведения девиц. Вследствие чего и благоволит он представить ее в означенный Дом, находящиеся на Васильевском острову в 13 линии, отнесясь, за отсутствием начальницы оного, к исправляющей должность ее, классной даме г-же Вильде, которое дано уже надлежащее предписание касательно принятая дочери его, как скоро представлена будет в заведение».
Письмо 11
Быть полезным Отечеству — есть одно из чистейших удовольствий сердца, доступных на земли, и должно быть целью существования нашего; вся деятельнейшая жизнь Вашего Императорского Величества есть лучшим доказательством сих истин и Высоким примером к подражании.
Искренне желая быть таковым сколько можно более и тем соответствовать отеческим Вашего Императорского Величества попечениям об нас — я приемлю смелость умолять Вас, Великий Государь! дать мне средство исполнить сие пламенное мое желание.
Господу угодно было поставить меня на служение Церкви в одном из отдаленнейших краев Царства Вашего Императорского Величества, какова есть Российская Америка, где я пробыл 15 лет. Посильное желание быть полезным подкрепляло меня в моих трудах и утешало в тамошнем пустынном месте и тоже самое желание заставило меня совершить путь из Америки в С. Петербург с целью напечатать несколько священных книг на Алеутском языке и тем дать духовную пищу народу доброму, кроткому и жаждущему слышать Слово Божие.
Чувствую, что я по образованию и способностям моим не могу быть полезным где либо в городах столько, сколько бы я желал и сколько я могу быть полезным в Америке; но возвратиться в Америку мне не позволяют
Трое сыновей моих, я уверен, будут приняты под особенное покровительство моего начальства, а старшая дочь моя по летам своим уже не может быть помещенною в какое либо заведете; и потому у меня остаются только две дочери: Ольга 10 лет и Парасковья 8 лет, которые требуют особенного моего попечения.
Велики Государь! Я уже не смею просить о принятая означенных двух дочерей моих в казенное заведете на казенное содержание, имея стольких детей, пользующихся казенным воспитанием и особенно будучи уже осчастливлен Вами принятием моей дочери Вашею пансинеркою. Но Всемилостивейший Государь! Явите мне еще одну Высочайшую Вашу милость, повелите принять сих двух дочерей моих в тот же Дом Трудолюбия пансионерками на собственный мой счет и тем дать мне средства быть полезным Церкви и следовательно моему отечеству и Вам, Всеавгустейший Монарх.
И тогда я, как отец семейства, в совершенной уверенности о будущем благосостояние детей моих, и, как верноподданный, осчастливленный милостями Монарха, с глубочайшим чувством благодарности к Вам, Великий Государь, и, как сын Церкви и Отечества, с искренним желанием быть полезным готов отправиться не только в Америку, но всюду, куда будет угодно моему начальству, и продолжать мое служение, принося сугубые моления Царю Царей пред святым Алтарем Его, да продлит Он драгоценнейшие дни Вашего Императорского Величества ко славе нашего Отечества, великого Вашею славою, к счастью Августейшего Вашего семейства, н к благоденствии Ваших подданных.
Всеавгустейший Монарх, Всемилостивейший Государь, Вашего Императорского Величества верноподданейший
Священник Иоанн Вениаминов.
С. Петербург. Декабря «» дня 1839 г.
На эту просьбу священник Иоанн Вениаминов получал, через Статс-Секретаря Н. Лонгинова такое извещение, помеченное «9 декабря 1839 г. № 1062»: «Государыня Императрица, по всеподданнейшей просьбе Вашей благоволила оказать Вам Высочайшую милость Всемилостивейшим назначением к помещению двух дочерей Ваших Ольги и Прасковьи, в здешний Дом Трудолюбия, первую в число собственных Ея Величества пансионерок; а вторую на иждивение Их Императорский, Высочеств Государей Великих Князей. Таковая Высочайшая воля и сообщена мною г-же начальнице Дома Трудолюбия к исполнению при первой возможности, о чем имею честь Вас уведомить».
Письмо 12
Честь имею поздравить Вас с дорогою именинницею, со всею искренностью моею желаю ей и Вам, и малютки Вашему всякого блага.
Ваш покорнейший слуга и всегдашний богомолец,
Архимандрит Иннокентий.
Декабря 4 дня 1840 г.
Вы, вероятно, недоумеваете, кто такой архимандрита Иннокентий? — Прежде бывший протоиерей Вениаминов (Американец), который 29 ноября пострижен в монашество, а 30 произведен в архимандрита, и, если Господь благоволит то 15-го сего декабря будет произведен во епископа Камчатского в Казанском соборе. Высочайшая воля на сие последовала 1-го декабря,
Иннокентий Архимандрит.
Авраам Сергеевич Норов, академик, сын помещика, р. 1796 г., в молодости служил в военной службе и 26 августа 1812 г., в этой страшной и знаменитой «битве генералов», лишился ноги. Покойный Афанасий Алексеевич Столыпин, (отец известных Москве и всеми чтимых Наталии Афанасьевны Шереметевой и Княгини Марии Афанасьевны Щербатовой), бывший тогда штабс-капитаном в одной с Норовым батарее, которою и начальствовал, рассказывал по этому поводу следующее:
— Подъехавши к Норову, лежавшему с раздробленной ногой, я был глубоко огорчен, увидя этого красивого, во всех отношениях, любезного юношу, можно сказать, мальчика изуродованным на веки и высказал ему невольно свою печаль о нем. На это, продолжал Столыпин, Норов отвечал мне с своим всегдашним легким заиканием: «Ну что, брат, делать! Бог милостив! оправлюсь и воевать на костылях пойду!» — «Считаю долгом», пишет М. Логинов, «рассказать эту черту из жизни А. С. Норова, как из уважения к памяти этого достойного человека, так и для нового свидетельства о том, какой дух царствовал в 1812 г. в армии, где и мальчики способны были на такое геройское самоотвержение». «Россия», говорит Кн. П. А. Вяземский, «для него была земной святыней».
А. С. Норов был уволен из военной службы в статскую и состоял с 1827 г. по Министерству Внутренних Дел. В 1834–3$ г. он совершил поездку на восток. В 1839 г. быль определен правителем канцелярии статс-секретаря у принятая прошений, а вскоре потом членом Комиссии прошений. С 1849 г. он присутствовал в Сенате и был членом Человеколюбивая Общества, в 1850 г. назначен товарищем министра народного просвещения и в следующем председателем археографической комиссии, 7-го апреля 1853 г. исправляющим должность министра народного просвещения, а с 1854 г. апр. 13 по 25 марта 1858 г. министром. Был женат на девице Варваре Егоровне Паниной (Русск. Арх. 1869 к стр. 66. 67).
Письмо 13
От всего сердца благодарю Вас и Александру Никитишну[16] за Ваше усердие ко мне я это дорого ценю.
Возок мой до Казани дошел цел совершенно, несмотря на ужасные толчки, а другая повозка до Нижнего еще порушилась, копылья треснули; они уже сгнили, а мастер этого не заметил.
Вчера, т. е. 8-го февраля, мы прибыли в Казань, и выйдем завтра, т. е. 10. Все мы, славу Богу, здоровы.
Да будет благодать и милость Господня на Вас всегда моею недостойною рукою.
Иннокентии Епископ Камчатский.
Казань. Февраля 9 дня. 1841 г.
Письмо 14
Поделиться книгой: