Помоги проекту - поделись книгой:
Святитель Иннокентий (Вениаминов), митрополит Московский
Письма. Том I. 1828–1855
Введение
Письма собраны Иваном Барсуковым, действительным членом Императорского Общества Истории и Древностей Российских при Московском Университете, Общества ревнителей русского Исторического просвещения в память Императора Александра III, и члена-корреспондента Императорского Общества Любителей Древней письменности.
«Ви́дите коли́цеми кни́гами писа́х ва́м мое́ю руко́ю.» (Гал. 6:11).
Считаем нравственным долгом при выпуске этой книги воспользоваться случаем, чтобы восстановить светлый образ Митрополита Иннокентия в памяти остающихся в живых почитателей его. В полезной и благотворной жизни в Бозе почивающего старца было много поучительного для всех. В то же время оповещаем всех неравнодушных к судьбам Русской Церкви, что 26–10 августа сего 1897 года исполнится сто лет со дня его рождения. Он родился 26 августа 1797 года в селе Ангинском Иркутской епархии.
Московский Владыка Иннокентий, по заслугам перед Церковью Христовой и отечеством, занимает одно из первых мест в ряду делателей на ниве Божией. Со вступления своего на почву, тогда принадлежавших России, Северо-американских владений в 1824 году, он целое пятидесятилетие, до самой кончины своей в глубокой старости в 1879 году, неустанно подвигом добрым подвизался, распространяя и утверждая слово и учение Христово, сперва, как бедный неизвестный странник, между дикарями в пустынях и дебрях, тогда еще неизведанных, а под конец жизни — как маститый, окруженный высшими почестями иерарх, в сане Митрополита первопрестольной столицы Москвы.
Миссионерское его служение и его ученые исследования на берегах и островах Великого Океана, Америки и Азии, обнимают огромнейшую площадь, от мертвенных с вечными снегами областей крайнего северо-востока русского, Камчатки и Ситхи, до полных жизни и растительности теплых стран Амура и Приморской области.
Легко вообразить себе, какими трудностями и опасностями сопровождались разъезды его по епархии, простиравшейся на многие тысячи верст, то на собаках, то на оленях, то верхом на лошади, то на байдарках и судах, то пешком, чтобы озарить светом Евангельского учения первобытных дикарей, говоривших наречиями, дотоле неведомыми самому проповеднику. Искусный кормчий Церкви Христовой являлся таким же искусным кормчим и на воде, и кто видел убеленного сединою Архипастыря на корме, среди бушующих волн, упорно и искусно борющегося с грозной статей, тот никогда не забудет величественного зрелища….
Подвиги Иннокентия в этих обиженных природою странах так велики по исполнению и благотворным последствиям, что давно достойно прославили мирское имя Иоанна Вениаминова, как ревностного миссионера и даровитого лингвиста. Имя это стало почетным не только у нас в России, но даже более, чем у нас, у образованнейших народов Старого и Нового света. Кто бы ни был способный чтить науку и человечество, умиленно преклонится перед величавою личностью нашего Камчатского и Алеутского Апостола.
На отдаленном Северо-Востоке, шестисот тысячное население Алеутов, Якутов, Тунгусок, Колош, Гиляков и других инородцев, возносить к Творцу вселенной горячие молитвы о упокоения души того, кто впервые открыл им свет Христов, и молят своего просветителя, да ходатайствует он, излюбивший и излюбленный еще при жизни печальник их, пред Всевышним о утверждали их на пути правды Божией.
Служение его, даже и современники, отечественные и иностранцы, называли апостольским. Так, приснопамятный Митрополит Московский Филарет еще в 1839 году, по первому впечатлению, всегда говаривал в отзывах о нем: «в этом человеке что-то апостольское». Также говорили и другие архиереи, хорошо знавшие его еще отцом Иоанном Вениаминовым; а покойный Император Николай I, пред возведением Иннокентия в сан Епископа в декабре 1840 года, соизволил высказать Святейшему Синоду: «что ужели такой просветитель, равный Апостолам, не может быть посвящен в Епископы?»
Американский священник, Карл Хейль, бывший секретарь Англо-Континентального общества, прямо озаглавливает свое сочинение об Иннокентии: «Innocent of Moscow the Apostle of Kamchatka and Alaska». Далее именует его в том же сочинении «героем миссионерства». Многие из иностранцев называли его «Русским Селъвном», приравнивая его проповедническое служение к неутомимой ревности на таком же поприще Сельвина Лихфилъдского — епископа, просветителя Новой Зеландии, и наконец о его апостольском служении свидетельствуют хранящаяся у нас письма Епископа Кентукки, Вениамина Босворта Смидта, и письмо из Буффало от Епископа А. Клевеланда. (См. кн. нашу «Иннокентий, М. Моск. и Колом.» М. 1883 г., стр. 755–757).
И действительно, миссионерские подвиги его были апостольскими не по одному названию миссионерского служения Апостольским, а по духу и силе их. Подобно древним равноапостольным просветителям, Греческому Царю Константину, Русской Княгини Ольге, Грузинской Царице Нине, Киевскому Великому Князю Владимиру и просветителю Пермской области, Святителю Стефану, он просветил христианством обширнейшие страны на Великом Океане, Северо-Американские владения, Камчатскую и Амурскую области.
Но питая манною божественных словес полудиких духовных своих чад, «указывая им путь в Царство Небесное», сей же печальник их сердобольный заботливо-отцовски изыскивал и указывал им средства к улучшение и земного существования своего. Для этого он тщательно изучал языки их, верования, поверья, обычаи, промыслы, орудия, жилища, пищу, ремесла, воздух, воду и землю. Такими исследованиями он много послужил и науке, и промышленной разработке местных природных богатств. Прекрасные описания его «Уналашкинских островов», глубокие лингвистические исследования разных наречий местных и другие ученые труды были встречены и русскими, и заграничными учеными с заслуженным уважением и благодарностью. Что же касается до собственноручных ремесленных произведена его, то и до сего времени некоторые из них заставляют призадуматься над всесторонним знанием Владыки. Так например: в церковно-археологическом Киевском музее при Академии хранится кресло, принадлежавшее А. Н. Муравьеву, из ясневого дерева, на пружинах, обитое темным бархатом, с решетчатой спинкой из китового уса, с медной дощечкой и надписью на ней: «сооружено руками Архиепископа Камчатского Иннокентия 1830 года». А в Приамурском отделе Императорского Географического Общества находятся часы собственноручной работы Митрополита Иннокентия, отличающееся, на ряду с отчетливостью исполнена, крайнею упрощенностью механизма при чрезвычайной верности хода. Эти ценные памятники старины принадлежат к самым лучшим и дорогим украшениям музеев.
Как верховного иерарха Русской Церкви, образ его, в сонме наших православных иерархов древнейших и позднейших, величественно обрисовывается отличительными, ему только свойственными, самобытными чертами. Выросший и подвизавшийся до семидесяти лет среди природы безискусственной, простой, какою она вышла из рук Творца, и среди таких же простых детей природы, он и сам был до очарования прост и доступен, ласков и приветлив, прям и беспристрастен, не любил ни в чем искусственной нарядности, не любил щеголять на показ ни своими знаниями, ни заслугами, а держал себя проще и смиреннее самого обыкновенного смертного. Правда, он не получил высшего академического образования, но сильный природный ум свой обогатил такими обширными и многосторонними познаниями из книг, а еще более из собственных изысканий и наблюдений, какими не многие ученейшие иерархи обладали в его время. При таких разносторонних глубоких сведениях, он оставался простым и открытым, как и сама природа-мать, воспитавшая, сохранившая и укрепившая душевные его силы. Сердце его было чуждо зависти и лукавства, честолюбия и самомнительности, искания богатства и увлечения роскошью. Напротив, с самого младенчества поставленный в борьбу с суровой природой и людьми, с нуждами и лишениями, он приучил себя к терпению и труду, к мужеству и стойкости, к самообладанию и находчивости, к воздержанно и довольству малым, к беспрекословной покорности воле Божией во всех обстоятельствах жизни.
И вот, обойдя с Евангельскою проповедью обширные и далекие, почти полярные страны, хранимый Промыслом Божиим, преосвященный Иннокентий, как запечатленник неисповедимых судеб Божиих, пришел в Москву, подобно Апостолу языков. У многих еще свежо в памяти это прибытие его в древнюю столицу Русского Царства, его первое апостольское слово в Успенском соборе, напомнившее всем безыскусственную красоту и правду древних пастырских речей в первые столетия христианства; а также первое его служение в Троицком подворье. Мы, стоя в алтаре, были свидетелями этого благоговейного служения его, которое производило на всех молящихся какое-то невыразимо трогательное и вместе с тем благодатное впечатление. Во время пения: «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи, и молимтися, Боже наш», когда Владыка преклонил колена и со слезами на глазах стал в тайной молитве призывать Святаго Духа, как на Дары, так и на людей, всматриваясь в эту минуту в вдохновенное, благоговейное выражение лица его, не было возможности и самому воздержаться от слез. Молящихся была такая масса, что многим от духоты делалось дурно, но, не взирая на это, никто и не помышлял выходить из подворской церкви. Его высоко-благоговейное служение как-бы приковало всех к месту; все плакали. По окончании такой высоко-умилительной литургии, вся эта масса молящихся бросилась под благословение Владыки, и целовала его мантию, прикладывая ее к своим лицам. Благословение продолжалось также благоговейно и более часа; Владыка, по-видимому, нисколько не утомляясь и поражая всех своею величавостью, совершенно святительскою первых времен христианства, благословлял каждого своим большим, полным крестным знамением, произнося громко и внятно: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа». И в этих звуках слышалась и чувствовалась особенная благодать Божия!..
Нельзя не упомянуть и о другом его служении в Петербурге, которое также пало на сердца многих, и свидетели его до сего времени не могут забыть о нем. Это было в день Рождества Христова (1875 г.). Митрополит Иннокентий торжественно-благоговейно совершал литургию на своем Троицком подворье. Вот как воспоминает Н. С. Кохановская это, глубоко запечатлевшееся в ее памяти, благоговейное служение Владыки в письме к графу Л. Н. Толстому, от 4 юля 1883 года, в ответ на его «Исповедь»:… «лет восемь тому назад, мне довелось быть в Петербурге и соприкасаться с Вашим кругом. Я пришла в ужас. „Господи, Иисусе Христе!“ говорила я себе в тоске, „да где же Твоя вера?“. И мне начинало казаться, что ее уже нигде нет. Подходить праздник Рождества Христова и самый канун его, — конечно, как Вы знаете, ничем не являющий, кроме обнов и нарядов, что это новая эра летосчисления мира — что самые небожители, их ангельскими хвалами и песнопениями, сошли на землю и возвестили людям величайшую радость: — что днесь, — в этот день родился нам, всему человечеству, Спаситель Господь. Дом был в Троицком переулке и не очень далеко от Троицкого подворья. Я условилась с горничной, чтобы пойти туда к ранней обедне. Помню эту торжественную радостную полутьму, — эти мелькающие тени, подобные нашим, с скрипом снежку под ногами, спешившие в одном с нами направлении. Но как ни спешили мы, а все было полно; во всех дверях и проходах стоял народ, и изнутри свет и сияние, с голосами поющих, лились нам на встречу. Служил сам митрополит Иннокентий, этот наш Алеутский апостол. Не знаю, как мне посчастливило, что я могла одна, второпях, пробраться в средину церкви и стать на какую-то приступочку. Но когда я встала и увидела все с маленькой высоты: этот блеск и сияние в празднестве церкви — народ, столпившийся, слившийся в одну живую нераздельность и постоянно стремящийся, прибывающий, и прибою этой силы и этого народа, казалось, им не было меры и числа! и по средине его, на возвышении, в блистающей одежде с горящими свечами в обеих руках: в знамении Света Христова, просвещающего мир, — старый митрополит, осеняющий на все четыре стороны народ… У меня дух захватило восторгом… Вот она, Твоя вера, Господи! прости мне, ради моей скорби, что я усомнилась в ней!!..»
Таково было церковное служение Митрополита Иннокентия, действовавшее с одинаковой силой, как на сердца диких, так и на сердца просвещенных чад Церкви Христовой.
Но какую же однако можно видеть связь прежней миссионерской деятельности Митрополита Иннокентия со служением его на Московской кафедре? — Величием святой простоты и как, по истине, муж апостольски, и апостольством для Московской церкви приготовленный, он подвигнул — учредил Москву на дело апостольское, открыл в ней Православное миссионерское общество. Это общество по тому развитию, какое оно получило в течение девяти лет под председательством его, выходить совершенно из ряда учреждена, носящих подобное имя. Вот чем ознаменовалось его существование: Православный русский народ узнал, что такое миссии, и где они у нас, и для чего они, в каком они положении, чем стесняется их деятельность и чем может быть оживлена.
О значении этого Общества Иннокентии еще в 1848 г. писал к А. С. Норову следующее[1]: «нам остается только заведенные миссии поддерживать и постепенно вблизи их открывать новые, а для этого необходимы только деньги и миссионеры. О том и другом мы хлопочем по силам своим; и в том, и в другом есть некоторые успехи, но только некоторые и очень малые: денег здесь много не найти, а своих миссионеров, что называется, доморощенных, еще долго-долго мы не можем иметь… Следовательно, то и другое, т. е. деньги и миссионеров для Америки нашей, надобно искать в нашей Матушке Православной Руси. Но надобно сказать правду, и там это не легко… Как не позавидовать в этом случае Английскому миссионерскому обществу, имеющему в руках своих миллионы, именно на предмет распространения христианства. Помните-ли? некогда и мы с Вами говаривали об этом предмете. О, если-бы кому-либо из наших магнатов пришла мысль завести и у нас в России такое Общество для распространения и утверждения христианства между дикими, подвластными России! И ужели, в самом деле, у нас не найдется людей, готовых жертвовать на такой предмет? Спору нет, что и всякое Общество, имеющее целью распространение познаний, полезно, и благородное дело жертвовать на оное. Точно так полезно и наше Географическое Общество (в котором и мы с Вами замешаны), имеющее целью узнавать и описывать землю. Но земля и вся, яже на ней, дела сгорят, следовательно, не останется ничего, ровно ничего и от действий нашего Географического Общества, ибо будет нова земля, а там наши географическая сведенья и снадобья не годятся. А между тем, вера святая и драгоценная вера вечна и кончится только видением Бога; а между тем, спасете заблуждающих братий наших есть вечный предмет Божияго Промысла, а мы остаемся равнодушны, не хотим подать помощь братиям нашим, требующим от нас познания веры, не хотим на это удалить и копейки, удаляя десятки, сотни, Бог знает, на что… (но довольно, иначе будет проповедь)! О, если-бы (повторяю) кому-либо из наших сильных земли пришла мысль завести и у нас подобное английскому Миссионерское общество! О, тогда… и мне пришло в голову, что это Общество уже оказывается у нас, и вот уже многое множество и членов в оном, только еще нет моего имени. И потому, когда Вы будете в собрании этого общества, скажите председателю оного, что преосвященный Иннокентий Камчатский жертвует в это Общество двадцать пятую часть (т. е. 160 руб. ассигн.) всех своих окладов (двадцать пятую часть от 4000 руб. ассигн.); а когда дочери его выйдут в замужество, то десятую часть всех окладов и доходов, какие-бы у него ни были….»
Такие слова Божественного указания и просвещения писались в частном письме смиренным русским иерархом из отдаленной Сибири русскому в Петербурге высокому сановнику в том самом году, когда соседние нам страны Запада были объяты пламенем революции, а Россию посетил снова бич Божий (холера), когда по словам русского поэта:
В изумительно богатой природе митрополита Иннокентия нашлись силы и для другой деятельности на Московской кафедре, не имеющей исключительно миссионерского характера. Прежде всего, он принял к сердцу и старался облегчить нужды местного духовенства и бедных этого сословия. Он озаботился благоустройством духовно-учебных заведений своей епархии, много содействовал решению трудного вопроса о приобретении домов духовенства в собственность церквей, устроил новую обширную, так называемую, Островскую богадельню, спас от крушения Покровскую общину, собирал всевозможные крохи для пособий заштатным духовным, их вдовам и сиротам. Кроме того он был всегда желателем, рачителем и строителем духовного общения и единения с своей паствой. Каждый священнослужитель, в каком-бы он сане ни был, одинаково благодушно был принимаем им, каждый свободно приходил к нему за советом или с словом своего личного горя. В особенности был он внимателен к сельскому духовенству, живущему в глухих захолустьях, как наиболее нуждающемуся в поддержке и защите от нападений и множества всяких невзгод.
Народное образование в тесном значении слова он горячо принимал к сердцу; ради его успехов, он предлагал сельским священникам устраивать при церквах, в которых они состояли настоятелями, приходские школы и указывал им легкий, дешевый и прямой способ — как учить детей. Такому благому совету маститого иерарха последовали многие священники и начали заводить у себя церковно-приходские школы. Но при всей заботливости Владыки относительно процветания сих школ, он постоянно недоумевал, почему же число их не увеличивается? и почему народное образование постоянно ускользает из рук духовенства?
Глубоко знаменателен разговор его по этому поводу с одним священником, который пришел к нему излить свое горе и жаловался на неприятности, перенесенные при устроении школы. «Что-ж тебе смущаться», начал митрополит Иннокентий, выходя из задумчивости. «Совесть твоя спокойна: ты все делал, что от тебя зависело. А что оттерли тебя от школы, так это знамение времени. И нас вот, архиереев, лишили прямого отношения к народным школам. Что уж поделаешь!.. И, право, не знаю, чем могу помочь тебе?… То-то из ведомостей благочинных и видно, что церковно-приходские школы стали уменьшаться. Это непонятно. Всячески препятствуют их развитию и даже вот обращают их в земские. Может быт, вот от этого и духовенство охладело к ним. Но поверь, что опять за них возьмутся; без них ничего не поделают. Я то не доживу, а ты, вероятно, доживешь до этого времени. Ты на счет школы не беспокойся, следи только, чтобы чего нехорошего не сеяли в ней. Конечно, не ввязывайся полицейски, не поднимай ссоры, помни: взявшие меч от меча погибнут, — а употребляй достойное пастыря оружие: наставление, нравоучение. По делу пришел к прихожанину-говори; требу справлять-говори; пользуйся всяким удобным случаем, чтобы наставить и научить. Устрой по воскресным дням собеседования, и чтобы все это было тихо, без всяких лишних слов. Собирай больших и малых не забывай. Особенно учеников школы склоняй, чтоб они ходили к тебе на собеседования. Не говори искусственных поучений на этих собеседованиях, а возьми Евангелие, прочитай им его по-славянски, по-русски, растолкуй, поговори еще что по поводу прочитанного, но поговори просто, понятно, по душе, — и Господь Бог поможет тебе. Главное дело, от таких неприятностей не опускай рук и не хладей! У хорошего пастыря много этих неприятностей должно быть в настоящее время! Ну, Господь благословит тебя!» заключил Владыка, осеняя этого священника своим большим крестным знамением.
Прошло уже 18 лет с того времени, когда колокол Ивана Великого заунывно-печальным звоном возвестил Москвичам о блаженной кончине Святителя Иннокентия, этого крепкого подвигоположника веры Христовой и одного из самых видных и плодотворных деятелей Сибирской и всей Русской церкви.
«Прости, архипастырь и отец наш, добрый, кроткий, любвеобильный! Благодарим Господа за Его милости и благопромышление, явленные в твоей жизни, чего ты и желал, конечно, завещевая нам возвестить во всеуслышание, как обрел тебя Господь в глубине безвестности и бедности, какими одарил тебя дарованиями, какими трудами укреплял и возвышал твою душу, какая великая дела благословил совершить тебе и какими неисповедимыми путями привел тебя из отдаленнейших окраин отечества на престол Московских Святителей. Память твою почтит Церковь, заслуги твои не забудет отечество, а верховный Мздовоздаятель, как пастырю, подвигом добрым подвизавшемуся, да воздаст тебе венец правды (2Тимоф. 4, 8). Мы молим Господа о упокоении твоей души; моли и ты Его, аще обрящеши дерзновение, да утверждает и расширяет Церковь Православную, которой ты так ревностно служил; да хранить от бед наше отечество, которое ты так горячо любил, и да умножает в стране нашей пастырей и граждан, подобных тебе».
Так оплакивал почившего митрополита Иннокентия, при погребении его 5 апреля 1879 года, наш маститый, знаменитый проповедник Слова Божьяго, Амвросий, архиепископ Харьковский и Ахтырский.
Мы, с своей стороны, свято почитая память почившего иерарха, глубоко счастливы тем, что имеем возможность собранные нами письма его к разным лицам выпустить в свет к столетней годовщине со дня его рождения. благодаря просвещенному вниманию графа Сергия Димитриевича Шереметева, предложившего издать их на его иждивение, в память духовного союза, соединявшего его родителей и его родных с Московским Святителем.
Иннокентия Митрополита Московского и Коломенского
Письма. Том I. 1828–1855
Письмо 1
Преосвященнейший Владыко
Милостивейший Архипастырь[2]
От природы и от воспитания моего я, будучи весьма далек всякого суеверия, а паче — вымысла ложных чудес, и впрочем не желая таить от Вашего Высокопреосвященства, яко милостивого архипастыря моего, ничего, даже самых слабостей моих, — к сведению Вашего Преосвященства честь имею донести о следующего, случая, не так как невозможному — ибо сила благодати Божией не оскудела и не оскудеет, — но в нынешние времена редчайшем или, по крайней мере, неслыханном. В бытность мою сего 1828 года в апреле на острове Акукне и прилежащих ему трех островах, узнал я чрез толмача Ивана Панькова, что житель острова Акуна, селения Речешнего, лежащего на северо-восточной стороне оного, в расстоянии от главного селения в верстах 10-ти, тоен Иван Смиренников, старик лет более 60, от всех здешних и многих других жителей почитается шаманом, или по крайней мере не простым, потому: 1-е. Артельновского селения тоёна, Федора Жарова, жена 1825 года в октябре попала на клепцу (ловушку, делаемую для промысла лисиц) ногою, так что не было средств излечить ее, и она уже была при смерти, Поелику удар был в коленную чашку всеми тремя железными зубцами, длиною до 2-х вершков. Родственники ее тайно попросили означенного старика Смиренникова о исцелении ее, и он, подумавши, сказал, что утром будет здорова; и действительно, к удивлению всех, она поутру встала и пошла, не чувствуя никакой боли и даже поныне. 2-е. Зимою того же 1825 г., жители здешние имели величайшую нужду в пище, и некоторые из них попросили старика Смиренникова, чтоб он дал кита (это их слова), и он обещался попросить; и спустя весьма немного времени сказывает всем жителям, чтобы они все пошли в означенное им место за китом: и действительно, пришедши, нашли целого свежего кита, в том самом месте, где он сказывал. 3-е. В прошедшую осень я намерен был побывать на Акуне, но бывшая здесь из России казенные суда помешали, и тогда, когда меня все ожидали, потому наипаче, что поехали за мною с Акуна. Он же смело утверждали, что я не буду осенью, а буду на весну. И действительно, ветры удержали меня, и время сделалось уже позднее, а потому я оставил намерение свое до весны. Есть и еще таковые случаи, доказывающее его необыкновенное ведение и силу, но я умалчиваю об оных. Таковые повествования, утверждаемый достоверными свидетелями, убедили меня лично спросить старика Смиренникова: почему он узнает будущее и чем излечает? — Он, поблагодарив меня за то, что я хочу спросить его о сем, рассказал мне следующее. Вскоре по крещении его иеромонахом Макарием, явился ему прежде один, а потом и два духа, невидимые никем другим, в образе человеков, белых лицем, в одеяниях белых и, до описанию его, подобных стихарям, обложенных розовыми лентами, и сказали ему, что они посланы от Бога наставлять, научать и хранить его. И в продолжение почти 30 лет они, почти каждодневно, являлись ему днем, или в вечеру, но не ночью, и, являясь, 1-е, наставляли и научали его всей христианской Богословии и таинствам веры; я не нахожу за нужное здесь говорить, потому что оно есть учение веры христианской. 2-е, подавали ему самому и, по прошению его, другим, впрочем весьма редко, помощь в болезнях и крайнем недостатки пищи. Но в рассуждении помощи другим, они всегда отзывались на прощение его тем, что мы спросим у Бога, и если благо водит Он то исполним, 3-е, иногда сказывали ему происходящее в других местах и, весьма редко, будущее; но всегда с тем, если то угодно Богу открыть, и уверяли, что они не своею силою все то делают, но силою Бога Всемогущего. И хотя их учение есть учение Православной церкви, но я, зная, что и бесы веруют и трепещут, усомнился, не хитрая ли и тончайшая это сеть искони лукавого? и спросил его: как они учат молиться, себе или Богу, и как жить с другими? Он отвечал, что они учат молиться не себе но Творцу всяческих, и молиться духом и сердцем, и иногда молились с ним весьма долго; и учат исполнять, словом, все чистые христианские добродетели, (кои он подробно мне рассказал), а более всего советуют наблюдать верность и чистоту, как в супружестве, так и вне супружества (и это, может быть, потому что здешние жители более всего склонны к сему); сверх того, учили его и другим внешним добродетелям и обрядам, как-то: как изображать крест на теле, не начинать никакого дела, не благословясь, не есть рано поутру, не жить вместе многим семействам, не есть вскоре убитой рыбы и зверя еще теплого; а некоторых птиц и животно-растений морских совсем не употреблять в пищу и проч.
После сего спросил я его: являлись ли ему они ныне, после исповеди и причастия, и велели ли слушать меня? — Он отвечал, что являлись, как после исповеди, так и после причастия, и говорили, чтоб он никому не сказывал исповеданных грехов своих и чтоб, после причастия вскоре, не ел жирного, и чтоб слушал учения моего, но не слушал промышленных, т. е. Русских, здесь живущих; и даже сегодня на пути явились ему и сказали, для чего я зову его, и чтоб он все рассказал и ничего б не боялся, потому что ему ничего худого не будет. Потом я спросил его: когда они являются ему, что он чувствует, радость или печаль? — Он сказал, что в то только время, когда он, сделавши что-нибудь худое и увидя их, чувствует угрызение совести своей, а в другое время не чувствует никакого страха; и Поелику его многие почитают за шамана, то он, не желая таковым быть почитаем, неоднократно говорил им, чтоб они отошли от него и не являлись ему; они отвечали, что они не дьяволы и им не велено оставлять его, и на вопрос его: почему они не являются другим? они говорили ему, что им так велено. Можно подумать, что он, услышавши от меня, или научившись от кого-либо другого, рассказывал мне учение христианское, и только для прикрасы, или из тщеславия, выдумал явление ему духов — пестунов. Но в опровержение сего скажу я сверх того, что все чистые Алеуты почти совершенно чужды гордости, тщеславия и пустосвятства. 1-е. Поучая их, я, за краткостью времени, а паче, дабы не обременить их памяти, всегда опускал в Истории творение и падение Ангелов, о древе познания добра и зла, о первом человекоубийце, о Ное, Аврааме, Предтече и иногда о Благовещении и Рождестве Иисуса Христа. Но он все сие рассказал мне подробно, во время-же поучения моего он из первых подтверждал слова мои и тоном человека, сведущего Св. Писание. 2.-Алеуты все, здесь живущие, кроме толмача Панькова и еще весьма немногих, хотя до прибытия моего верили и молились Богу, но едва ли знали, кому верили и молились. Поелику отец Макарий, предместник мой, иеромонах Кадьякской миссии, 1794 и 1795 года крестивший всех здешних Алеутов, весьма мало поучал их, за неимением даже посредственного толмача, — так как весьма недавно начали появляться хорошие толмачи, и Паньков. едва-ли не первый из лучших и разумных. Но Паньков, опасаясь не впасть в заблуждение и имея твердую веру во единого Бога, никогда не входил со стариком сим в таковые разговоры и сильно восставал и упрекал других, спрашивающих и просящих Смиренникова. Это засвидетельствовали Алеуты. А потому ни от кого от человек ни посредственно, ни непосредственно, не мог он слышать сих историй. 3-е. Сам же он, будучи безграмотен и нисколько не зная Русского языка, не мог ни читать, ни слышать от других; и 4-е. Наконец, дабы удостовериться, точно ли являются ему пестуны его, я спросил его: могу ли я видеть их и говорить с ними? Он отвечал, что не знает, а спросит у них; действительно, чрез час приходит и говорит, что они сказали на то: «и что он хочет еще знать от нас? Ужели он еще почитает нас дьяволами? Хорошо, пусть видит и говорит с нами, если хочет» и еще сказали нечто в одобрение мое; но я, дабы не сочтено было за тщеславие со стороны моей, умолчу о сем. Но я от собеседовании с ними отказался. Можно сказать мне: почему я не увидел их для удостоверения в их явлении? Но я скажу на это, что я недоумевал, можно ли и нужно ли мне видеть их лично. Я думал так: что мне нужды видеть их, если учение их есть учение христианское? разве для того, чтоб из любопытства только узнать, кто они, и чтоб не быть наказанным за таковой поступок мой; и что надобно испросить благословения и наставления его преосвященства, а паче — чтоб увидя их, каким-нибудь образом и когда-нибудь не впасть в какое-нибудь заблуждение или недоумение и проч., — вот причины, по коим я отказался видеть их лично. Итак, все вышесказанное им и клятвою подтвержденное, а мною хотя и не везде точными его словами, но без прибавления и утайки изложенное, и также свобода, безбоязненность и некоторое его удовольствие в рассказе его, а паче незазорное житие его, убедили меня думать и даже увериться, что являющиеся сему старику духи (если только являются) не суть диаволы, потому что хотя диавол и может иногда преображаться в ангела светла, но никогда для наставления и назидания и спасения, а всегда для погибели человека. Но Поелику не может древо зло плоды добры творити, они должны быть служебнии дуси, посылаемые для хотящих наследовать спасение.
А потому, чтоб некоторым образом не ослабить веры и надежды на Единого Всевышнего и Всеведущего, я, до разрешения Вашего Преосвященства, осмелился дать ему следующее наставление: вижу я, что являющиеся тебе духи не диаволы, а потому, слушай их учения и наставления, если только оно не будет противно тому, чему я учил вас в общем собрании. Но другим, спрашивающим тебя о будущем и просящим помощи твоей, сказывай, чтоб они сами просили Бога, как общего всех Отца. Лечить тебе не возбраняю, но только с тем: кого намерен излечить, сказывай, что не своею ты силою лечишь, но Божиею, и советуй прилежнее молиться ж благодарить Его Единого; не запрещаю также и учить, но не более, как только давать наставления малолетним. О будущем же никому и даже мне самому не говорить ни слова. Прочим же Алеутам, бывшим тогда, сказал и велел сказывать, чтоб никто не называл его шаманом, но и не спрашивал и не просил бы его ни о чем, кроме единого Бога.
Преосвященнейший Владыко, милостивый архипастырь! изложив все вышеописанное и представляя Вашему Высокопреосвященству, покорнейше прошу благоволить дать мне Ваше милостивое архипастырское наставление и разрешение: справедливо ли я поступил в сем случае, и могу ли я и нужно ли, если только жив будет сей старик, видеть мне и говорить с духами, ему являющимися, и если можно, то с какою предосторожностью.
Донося о сем Вашему Преосвященству, я почел за нужное и приказал толмачу Ивану Панькову, переводившему слова мои и означенного старика, для удостоверение в истине повествовали моего и для подтверждения верности его перевода, здесь подписаться своеручно и хранить сие до времени за тайну.
Вашего Преосвященства, нижайший послушник Уналашской Вознесенской церкви.
Священник Иоанн Вениаминов.
Уналашка. 1-го мая 1828 года.
Андрей Николаевич Муравьеву как известно, был близок почти со всеми современными ему высшими иерархами Православной Церкви, и в числе их с покойным Московскими Митрополитом Иннокентием (Вениаминовым). Знакомство их началось в первый приезд миссионера из Сибири в Петербург, в 1839 году, перед возведением его в сан Епископа Камчатского, Курильского и Алеутского. Муравьев тогда много беседовал с ним и записывал у себя все, что от него слышал. О вышеприведенном событии из жизни почившего митрополита Иннокентия, описанном в письме его к Архиепископу Иркутскому Михаилу II, было записано Андреем Николаевичем (журнала «Эпоха» 1886 к стр. 105–106) так; «Утешительно читать о столь чудесном промысле Божием над дикими, забытыми миром, сынами Адама, которые однако же не были забыты Провидением и, при недостатка средств человеческих, верою одного из старших своих питали в себе спасительную веру, хотя и слегка им проповеданную».
Еще утешительнее было слышать о сем событии из уст самого очевидца, которые не навязывал никому сию назидательную повесть, а только скромно отвечал на деланные ему вопросы. Признаюсь, увлекаясь любопытством, и я невольно спросил у митрополита Иннокентия: отчего же не пошел он на зов таинственных мужей? Он отвечал мне: легко нам теперь, здесь в Петербурге, сидя со всеми в сих покоях, рассуждать о таком явлении и судить мой поступок; но подумайте, каково было слышать зов сей в пустыне, да еще с такою оговоркой, если я сомневаюсь? Удовлетворениe любопытства могло бы ввести меня в искушение; страшно было сомневаться и как бы искушать Бога, когда я видел чистое учение старца, почерпнутое из небесного источника. Может быть, я заплатил бы спокойствием совести и целой моей жизни за такой недоверчивый поступок.
— Не сказал ли вам еще что либо старшина Алеутский? — спросил я. Митрополит Иннокентий, тогда еще священник Вениаминов, отвечал, что он предсказал ему, что увидит царя, «и, конечно, мне бы никогда не пришло на мысль, что я буду в Петербурге и увижу Государя, а я всегда воображал, что когда-нибудь, по возвращении моем в Иркутск, удостоюсь там его видеть, если когда-либо предпримет туда путешествие».
— И вам не удалось более видеть старца и беседовать с его посетителями? — спросил я еще.
— Нет, отвечал с христианским смирением отец Иоаян (Иннокентий), потому что ответ моего архиерея пришел ко мне только на третий год, а до тех пор старец скончался блаженною кончиною, предсказав день и час своей смерти. Он собрал вокруг себя все свое семейство, зажег свечу перед иконою, молился, простился со всеми и, на одре смертном, оборотись к стене, тихо испустил дух.
«Не знаешь опять, чему дивиться», заключает А. Н. Муравьев свою запись: «чудным ли дарованиям старшины Алеутского или смирению миссионера, который терпеливо лишается единственная случая удовлетворить святому по-видимому любопытству, в деле столь необычайному для того только, чтобы не преступить заповеди послушания. Преждевременная кончина старца оправдала его поступок, ясно показав, что сии откровения нужны были только ему одному с семейством и единоплеменными его и то во время духовного запустения островов Алеутских, а когда проявились человеческое, благодарю Божьего споспешествуемые, труды к их спасению, небесные руководители сокрылись».
Талантливый наш беллетрист Н. Лесков, также хорошо знавший митрополита Иннокентия, писал (журнал «Эпоха», 1886 г. стр. 105): «Изумительны были чрезвычайная простота и откровенность, с какою рассказывал Иннокентий о необычайных подвигах, как бы о самых обыкновенных: о ином же умалчивал, как о совершенно незначительном, хотя и было чему подивиться».
Письмо 2
Первое слово, которым я могу и должен начать письмо cиe, есть благодарность — и сердечная благодарность, за Ваше ко мне благорасположение и внимание; и во исполнение такового приятнейшего моего долга присем, по обещанию моему честь имею представить Вашему Высокоблагородию метеорологическая наблюдения, веденные мною в Уналашке с 7-го октября 1827 года, с того времени, как только позволили мне обстоятельства замечать постоянно.
Присем нахожу за нужное сказать Вам, что я старался сколько возможно замечать вернее и записывал в самую минуту наблюдения, и смею уверить, что все замечания верны, кроме вида облаков. Поелику узнать совершенно и различать оные по одним только определениям (definitiones) без всяких пояснений и примеров для меня весьма трудно. И, конечно, можно бы было привыкнуть. Но г-н Берх в Хронологической своей Истории Северных путешествий, части 2, на листе 180, вместо пояснения, (которого я весьма искал), иным или почти всем дает другое определение, напр. Cirrostratus def. Nubes extenuata, subconeava, vel undulata. А он говорит: Cirrostratus (есть) простое отдельное облако бурого цвета и проч.; простое, как понимать это многозначительное слово? и, кажется, цвета облака не всегда зависит от его свойства, потому что одно и то же облако может иметь разные цвета по положение своему к лучам солнца. Итак, вместо того, чтобы более и совершеннее распознавать виды облаков, я сбился — и, простите моему невежеству! не могу и ныне еще совершенно распознавать оные, кроме cirrus, cirrocumulus, stratus; я иногда nimbus. Иногда nimbus, я сказал это потому, что здесь часто случается, что каплет дождь из облаков, не похожих на nimbus., но или stratus или cirrostratus. Но как бы то ни было, если я и привыкну к сему, то не всегда могут быть верны замечания сии, разумею в виде облаков только, Поелику во время отлучки моей из гавани, я не имею кому препоручить.
В рассуждении же погоды, я старался как возможно в коротких словах дать ясное понятие о погоде или состоянии атмосферы нашей, наприм. облачно и ясно я разумею, что было более облачно, нежели ясно; а ясно и облачно напротив; также слова сильный дождь или ливень дождь, дождик и бус употреблены в собственных их или, по крайней мере, в различных значениях. Прочия же пояснения на наблюдения мои Вы изволите усмотреть в 1-й тетради на странице 2-й, 4-й и 7-й. В апреле сего 1828 года я путешествовал по островам, лежащим между Уналашкою и Унимаком, Креницына, и здесь я узнал (и частью на опыте) обстоятельно, что значить Сулой, и, кажется, можно безошибочно определить оный так: Сулой есть неправильное, в некоторых местах коловратное, крутое, скорое и частое волнение, сверху заворачивающееся трубками. Сулои бывают тогда только, когда ветр и волнение направлены против течения, и, чем сильнее ветр и волнение, тем ужаснее Сулой-впрочем не по всему проливу Сулои бывают в одинаковой степени в одно и то же время, но в некоторых местах постоянно легче. Среди сильного и даже непосредственного Сулоя нет средства спастись в байдаре и даже байдарке. И можно думать, что сильный Сулой может быть опасен и для судна, имеющего высокие мачты. Также в нынешнее мое путешествие я уверился, что Уналашка по Унимаке есть высочайший остров и от оной как на SW, так и на NO до Унимака лежащие острова постепенно понижаются, и даже самая Уналашка в средине выше, нежели на NO, а паче на SW ой оконечностях оной.
Об Анемометре. Вы изволили мне сказывать, что для изменения силы ветра делают шесть. Но позвольте сказать, что такой прибор, кажется, не может совершенно соответствовать своему назначение Поелику при наклонении под каким бы то ни было углом площадь его уменьшается, а потому и ветр не может нагнуть оный до той степени, каков ветр… И я, взяв за аксиому мнение физиков, что самый сильный ветр, перебегающий в секунду 120 фут, на квадратный фут плоскости действуем силою 32 фунтов, намерен устроить Анемометр, где бы площадь всегда была одинакова. И когда устрою, то буду наблюдать по оному и не премину сообщить Вашему Высокоблагородие при первом случае как наблюдения, так и подробное описание опыта моего. И также не престану продолжать прочие замечания, доколе буду жить здесь. Вы не позволите здесь изъясниться мне, как приятно для меня вести таковые наблюдения! тем паче, что они всегда напоминают мне о Вас. Итак можете быть уверены, что я Вас, сверх прочих знаков благорасположения Вашего ко мне, каждодневно напоминаю трижды.
Нынешнего лета я послал прошение на выезд (отсюда) и, признаюсь, чрезвычайно желаю выбыть отсюда. И, наконец, прошу покорнейше почтеннейшим сослуживцам вашим, а паче Г-ну Мартенсу[4], объявить мое истинное почтение.
Препоручая себя милости и благорасположению Вашего Высокоблагородия, с истинным почтением и глубочайшею преданностью честь имею пребыть и именоваться Вашего Высокоблагородия покорнейший слуга.
Священник Иоанн Вениаминов.
Июля 3 дня 1828 года. Уналашка.
Письмо 3
От искреннего сердца честь имею свидетельствовать Вашему Высокоблагородию мое истинное почтение и благодарность и вместе с сим представить, с удовольствием, мною продолжаемый метеорологические наблюдения и некоторый замечания.
Но прежде нежели изложу оные, порадую Вас, что я, быв ныне на островах Прибылова, нашел там метеорологическая записки, веденный тамошними управлявшими на Георгии с 1824-го года по 1829-й, на Павле с 1823-го по 1829-й же. — И хотя они очень кратки и ограничены, Поелику там не было ни термометров, ни барометров, но оные могут дать сведение о тамошнем климате. На будущем транспорте я буду иметь удовольствие представить Вам оные, ныне же не могу, Поелику надобно переписать замечания.
1-е. Многими природными здешними жителями замечено, что весною и летом морская вода идет, более на убыль, т. е. из северо-западного в юго-восточное море, а осенью и зимою напротив, а потому, в первом случае воды бывают малы и иногда по целому дню, а в последнем напротив.
2-е. Сколько много самим, а более здешними жителями замечено, что, кажется, никогда ветр от чистого О не перейдет к SO, а от ONO и NO совершено никогда не переходить без перемерки к О и SO и далее. Но всегда идет к N и NW, и, по большей части, уменьшаясь в силе. Также нередко заштилеет и бывает от W четверти. Однажды я заметил, что после ONO ветра вскоре был SO. И в то же время заметил в облаках ужасное смятение, почти каждое облако шло по своему направлению и наконец пошли к NW, и я полагаю, что это не значить, что ONO ветр перешел к SO, но переменился на SO.
3-е. В бытность мою ныне в Нушегаке я заметил, что морское течение от Константиновского мыса до Агалегмутского жила отстает 2 часа. Поелику мы, подошедши к Константиновскому мысу, остановились на якорь в ожидании прибылой воды — и оная пошла в исходе 1-го часа, мы с нею вошли в Устье рек и, остановились на якорь у Агалегмутского жила. И здесь течение пошло на убыль ровно в 9 часов — скоростью до 9 узлов.
В бытность мою здесь в Нушегаке Богу угодно было одною и первою моею проповедью обратить сердца иноверных 13 человек диких, живущих около тех мест, как то Угашинцев, Агалегмутов, Кетмайцев, и Кускоквимцев; первые живут на Аляксе несколько далее средины — и их не более 200 человек; вторые живут по реке, выпадающей из озер близ Шельхова озера — и их не более 500 человек — у них то был Моллер. Третие прямо Кадъяки, а последние Вам известны из путешествия г-на Хромченки. И позвольте изложить мои мысли в рассуждении обращения сих диких. Я уверительно говорю, что там жатва многа и добра, не достает только делателей, ибо ежели из 14 человек, бывших в сие время в Нушегаке и слушавших мое поучение усердно и добровольно без всякого обещания наград и подарков, обратились 13 человек (в том числе 2 шамана), то наверное можно говорить, что стоит только начать, и все или, по крайней мере, многие обратятся. Итак остается желать и молить Господина жатвы, да скорее приближится то время, (ибо оно должно быть), в которое Он изведет делателей Своих на жатву Свою. Еще одно скажу о диких сих, что они характером очень походят на здешних, также добры, терпеливы и очень не глупы — и весьма далеки от Кадъякских, в коих всегда видно что то зверское.
Я прошедшего года послал Вам наблюдения и обещался известить об анемометре моего изобретения; извещаю Вас, что за совершенным неимением средств со стороны кузнечной, не мог сделать. Авось, ныне.
С истинным моим почтением и совершенною преданностью честь имею быть Вашего Высокоблагородия покорнейший слуга.
Священник Иоанн Вениаминов.
Августа 7 дня 1829 г. Уналашка.
Р. S. Нынешнего лета от Р. А. Компании по воли Главного правления отправлена Северная сухопутная экспедиция под начальством Штурманского корпуса прапорщика Ивана Яковлевича Васильева; они действие свое начали от Нушегакского устья, и хотя от него нет донесений Петру Егоровичу, но я слышал от управляющего тамошним редутом, что они уже описали реку Нушегак и те озера, из коих она вытекает — и, возвратясь от источника, остановились на переносе, откуда пойдут на реку Кускоквим и там будут зимовать; более ничего неизвестно. Назначение оной, кажется, пройти в Нордовую губу по источникам рек, втекающих в Камчатское море. Прилагаемое присем письмо покорнейше прошу Ваше Высокоблагородие передать по адресу.
В верности представляемых мною метеорологических наблюдений прошу не сомневаться, выключая вида облаков; эта статья и для меня мудрена, а кольми паче для тех, кои записывают в мое отсутствие. Присем честь имею уведомить Вас, что футшток, Вами данный Г. Петровскому, уже 16 месяцев не существуете; труба потеряна прошедшего года в апреле; остался один шарик, выкинутый морем.
Но каковы бы ни были мои наблюдения, с удовольствием буду продолжать оныя.
Вашего Высокоблагородия покорнейший слуга
Священник Иоанн Вениаминов.
Письмо 4
Прежде всего от искреннего моего сердца честь имею поздравить Вас в настоящем Вашем чине; таковое приятное для меня известие я получил лично от Фердинанда Петровича Врангеля[5], который у нас в Уналашке ныне изволил быть.
Свидетельствую Вам мое высокопочитание и сердечную благодарность за Ваше ко мне благорасположение и внимание-весьма дорого мною ценимое коим Вы изволили меня удостоить в Ваше здесь пребывание.
Достойного внимания и замечания Вашего ныне могу донести Вам только то, что я нынешнею весною проехал полуденною стороною острова Унимака (где никто не бывал с 1810 года) и имел случай очень хорошо видеть почти со всех сторон Шишалдинскую Сопку (что на средине Унимака пиком), нынешнею зимою весьма много переменившуюся.
В ноябре декабре прошедшего года она гремела очень часто и иногда сильно; после сего по очищении туманов увидели из нее сильное пламя такое, какое до сего не бывало, и три щели от жерла к подошве на N. W и S. И снег, лежавши на верху ее многие годы, стаял весь, и. она казалась черною, как бы покрытою сажей. Потом в марте или ранее ее опять увидели: пламя в той же силе ж в том же виде, но щели на S и W закрылись или их. не стало видно, а осталась одна на N, которую я очень хорошо видел дважды. Она идет от самого жерла с какими-то перешеечками, длиною не менее пятой части противу всей горы, а шириною не менее седьмой части противу длины; она подобна раскаленному железу и никогда не переменяет вида. Пламя видно всегда секунд через 15 или более, выбрасывается с большою силою, а чрез 4 или 5 раз — еще с большею силою с густым черным дымом и как-бы с искрами; извержений из Сопки не примечено, кроме того, 20 апреля на Аляксе видно было несколько сажи.
Весь полуденный берег Унимака песчаный, а потому и прямой — отмелый, но менее чем северный, и очень мало мысов, а потому и пристаней только две, а якорных месть нет совершенно.
Зима ныне у нас была очень снежная и продолжалась почти до июня, в половине мая были льды у Аляксы, в последних июня еще у острова Павла. Периодической морской рыбы ныне очень мало, и, вероятно, от множества пресной воды, вливающейся в море из всех речек и ручейков, весьма великих от тающего снега. Прошедшую осень было здесь поветрие: кашель и колотье в груди с прилипчивостью и постепенно перешло всю гряду и убавило несколько людей. Лето ныне очень туманное, довольно дождливое с половины июля, а ветра довольно тихие.
Метеорологические мои записки с 17 августа по 1 августа сего года доставить и впредь будет доставлять Фердинанд Петрович.
Вашего Высокоблагородия Милостивого государя Покорнейший слуга
Священник Иоанн Вениаминов.
Августа 19 дня 1831 года. Уналашка.
Письмо 5
Долгом поставляю сим свидетельствовать Вашему Высокоблагородие мою благодарность за Ваше приветствие ко мне, приписанное в письме Фердинанду Петровичу, от которого я имел честь слышать лично прошедшего года.
Присем препровождаю моя метеорологические записки, веденные мною истинно с большим удовольствием (потому что они каждодневно напоминали мне Вас и благосклонное Ваше со мною обращение здесь); я честь имею уведомить, что может быт сими тетрадками кончатся оные записки потому что, как я думаю, обстоятельства не позволять мне беспрерывно вести их; и потому, что я, не имея чести получить от Вас ни малейшей черты в рассуждении оных, думаю, что они уже не нужны для Вас, так как во многом, а может быт, и во всем, для Вас не удовлетворительные; и чего я, сколько по невежеству моему, столько и по недостатку средств, сделать не в состоянии. Но впрочем, есть ли что найду и могу заметить, не премину доставить Вам.
Признаюсь, что препровождаю сии тетрадки с прискорбием, потому что с прекращением оных прекратится и, по прилично, должен прекратиться случай писать к Вам; а потому присем я честь имею, может быть, в последний раз засвидетельствовать мое неложное к Вам высокопочитание, с каковым я к особе Вашей имею честь по смерть мою:
Вашего Высокоблагородия Милостивого государя Покорнейший слуга
Священник Иоанн Вениаминов.
1июля 20 дня 1833 года. Уналашка.
Поделиться книгой: