Бедовый. Рубежник

— Ты далеко? Зайди ко мне. Только не в главный зал, а в кабинет.

А сам сел на диван, закинув ноги на подлокотник.

Нелегко жилось Шеремету. Это до первой сотни все интересно, да весело. После будто и еда приедается, и ничего нового уже не происходит. Все события повторяются изо дня в день, только в разной интерпретации. А чего всегда вдоволь — так это проблем.

К примеру, третьего дня с застав донесение пришло — пробился с суомских земель к ним глусун. Рядовая нечисть, которая у чухонцев обитает. С виду на кабана походит, разве что глаза горят, да из-под копыт искры летят. Ну, и больше раза в три. Такая тварь и рубежника неопытного задерет, а если человек попадется, тому совсем худо будет.

В былое время Шеремет бы что сделал? Собрал охоту, до которой и он сам, и все его предки большие любители были. Конечно, свой хист с глусуна не усилишь. Шеремет десять рубцов имел, в самое начало кощеевского пути встал. А вот молодым да необстрелянным можно нож в руку дать, да хист побаловать. Но лень было Шеремету. Не мальчик уже по полям да весям бегать. Потому приказал он ратникам глусуна обратно, к чухонцам выгнать. Их тварюга, пусть сами и разбираются.

Или вот к нему, в Выборг, по величайшему дозволению князя новгородского должен был прибыть сам Николай Шуйский из Твери. Потомок тех самых Шуйских. Тоже не просто так. Что ему здесь делать — непонятно. Но умысел какой-то имелся. А воеводе теперь сиди, да разгадывай.

К тому же, имелись дела и поважнее, чем нечисть гонять и члена великой семьи встречать. Умерла старуха Спешница, которая по силе почти ровней Шеремету была. А ее смерть совсем странной вышла.

По годам она и за сотню не перевалила. Единственное, рубежницей стала поздно, потому и выглядела старухой. Захоти, конечно, так помолодела бы. Женщины подобным часто балуются, когда хист получают. Да что там говорить, и мужики многие. Да вот только Спешница мудра была не по годам, не стала на такое промысел тратить.

И по силе почти равна Шеремету, хотя он вон сколько прожил. Тут дело, конечно, в хисте. Тот у нее особый был. С таким можно возвыситься быстро, но сгореть, как спичка.

Жаль было Спешницу Шеремету, очень жаль. Сколько она ему помогала — уже и не перечесть. Он ей даже квартиру новую выбил, куда почти насильно старуху вселил.

Но больше всего сейчас воеводу интересовало вот что — отчего молодая и полная сил рубежница умерла. И у кого теперь ее хист?

Кончину ее почуяли. Уж на то у него обученные люди есть. К примеру, Федя Моровый, у которого благодать на смерти чужан завязана. Хист старый, ему от отца перешел, а тому от деда. И у каждого было прозвище Кровавый. Потому что во всех войнах участвовали, не жалея себя врагов губили.

А вот Федя оказался более сообразительным. Смекнул, что не обязательно лично людей убивать. Достаточно находиться рядом с ними, когда те умирают. И, не будь дураком, устроился в дом престарелых медбратом. Точнее, числился. Трех лет не прошло, как рубеж ведуна перешагнул. Дальше, конечно, дело застопорилось, хист с каждым рубцом все большего и большего хочет. Потому Феде выбор пал, либо душегубцем великим быть, либо пыл свой поумерить, да довольствоваться, чем есть. Моровой выбрал второе.

Но именно он первым и сообщил про Спешницу. У каждого рубежника, когда он грань после пяти рубцов переходит, умение особое открывается. Кто-то говорит, что хист дает то, что человеку больше всего хочется. Другие заявляют, что скорее самое необходимое.

Так или иначе, но Федя Моровой стал чувствовать смерть знакомых ему рубежников. Как наступившую, так и предстоящую. Кто ведает, может будь он сильнее, кощеем, к слову, а не ведуном, может, и удалось бы старуху спасти. Или хотя бы ее хист в нужные руки передать.

А таких у воеводы было предостаточно. Семей рубежников много, а вот хист у каждого свой. Ладно, если родитель отпрыску своему отдаст при смерти, это одно. А что делать, когда детей трое или четверо? То-то и оно.

Бывает, что великие семьи между собой передерутся, чтобы в очередь встать. Да такие взятки предлагают — можно несколько Выборгов купить.

А ведь есть еще и приспешники. Это те из людей, кто в рубежные тайны посвящен и прислуживают всю жизнь, в надежде на промысел. По закону такие через двадцать пять лет право на хист имеют, если свободный будет. Ведь рубежники за них налог в казну платят. Зачастую, конечно, приспешников волындают или дают тот промысел, который не особо и нужен кому. Но и подобным смердам надобно иногда кость бросать. Чтобы понимали, рубежникам служить выгодно и приятно. Всегда есть шанс вырваться из своей обрыдлой жизни.

Бывали еще и захожие люди. Самые скверные, как считал Шеремет. Кому хист буквально на голову свалился. К примеру, случайно рубежник передал или, еще чего доброго, хист сам человека нашел. Подобное вообще редко было. Например, когда рубежник умер, а промысел свой передать не успел. Смерть в таком случае мучительная, жуткая. Такую многие слышат и чувствуют.

Вот потому воевода и мучался вопросом, что же стало с хистом Спешницы? Куда он делся? В былые времена бывало, что промысел после смерти хозяина вовсе из мира уходил. Но то не старухин случай. Шермет за ее хистом следил почти две с половиной сотни лет. Сменил он трех хозяев, а засыпать и не думал. Потому что уж слишком людям нужен. А промысел такое чувствует. Он же вроде живого.

Снаружи поскребли, а после, без всякого стука, в кабинет зашел Врановой. Нет, имя у чухонца было — Пентти. Только когда его им окликали? Уже и не помнил никто.

— Что скажешь? — сурово спросил Шермет. — Нашел следы какие?

— Ничего, господин, — покачал головой Врановой. — Все следы старуха замела, словно ждала, что искать будут. Только запах. Говном воняло. Однако выйти ни на кого не получилось.

Говорил он с легким акцентом, смешно растягивая слова. Но смеяться воеводе не хотелось.

— А точно замела? Может, и не передавала свой хист никому? — спросил Шермет, хотя сам тому не верил.

— Она ведунья опытная была, хист сильный. Если бы не передала, представляешь, что бы там было?

Воевода тяжело вздохнул. Да, как минимум ее квартиру разворотило, если бы не больше. И приказу «по совместной работе с людьми» пришлось бы точно включаться. Чтобы потом в человеческой газете вышла заметка о взорвавшемся газе.

— Передала старуха хист, другого варианта нет. Да и говно.

— Да что ты заладил, говно, говно? Будто слов других не знаешь.

Шермет поморщился. Вообще, общение с Врановым никогда не доставляло ему удовольствия. Одевался тот странно, будто денег нет. Говорил так, будто клещами из него слова тянут. Да и вообще: взгляд, повадки, манера себя вести. Ничего не нравилось Шермету. Чувствовал он некую опасность, которая исходила от Вранового. Хотя понимал, что сам значительно сильнее его.

Да и слишком они были разные. Шермет здоровый и могучий богатырь, как из русских сказок. Разве что волос темный, да борода росла плохо. Потому на европейский манер приходилось бриться.

Врановой же тощий, как жердь, неопрятный, небритый. Все, к чему можно прибавить «не».

Однако Шеремет ценил ратника. Потому и выкупил у суомского князя за бешеные по тем временам деньги. Был у воеводы один талант, который хист сначала на ведуне открыл, а после кощея еще более укрепил. Мог посмотреть на человека Шеремет и сразу сказать — стоит с ним возиться или нет. Он даже слово после нашел нужное, не русское — потенциал.

Вот этот самый потенциал воевода в Врановом увидел. Хотя, казалось бы, какой у него хист? Пустяковина сущая. Однако же рубежник оказался хитрым и умным слугой. И порой даже самые невообразимые приказы выполнял. К тому же, все чухонские привычки и обычаи знал. А рядом с границей такое ценится.

— Получается, что Спешница передала хист какому-то случайному человеку? В наши тайны не посвященному.

— Так, — только и сказал Врановой.

— Тогда искать надо, — поднялся на ноги Шеремет.

Выглядел он теперь грозно. Глаза сверкают решительностью, могучая грудь вздымается под рубахой, под темными джинсами не ноги — колонны. Разве что угги немного портили впечатление.

— Нового рубежника надо найти, пока дел не натворил, — сказал он. — Если человек случайный, представляю, что у него в голове. Посмотри за соседями, может, кто заходил к ней, покрутись там.

— Человек захожий, — спокойно, но вместе с тем твердо ответил Врановой. — Раньше там не бывал.

— И как его теперь искать?

— Рано или поздно появится. У меня полно глаз в городе.

От этих слов воевода поежился. Так и было. Порой он сороку какую увидит и сразу думает, сама по себе эта птица или по наущению Вранового? Вот стоило бы разговор закончить, да только было еще что-то. Потому что чухонский ратник не собирался уходить, продолжая буравить Шеремета взглядом.

— Поговорить надо, господин. О том самом новом рубежнике.

— Почему сразу о рубежнике? — пожал плечами воевода. — Может, о рубежнице. Женщины часто женщинам хист передают. Ведьмовской обычай такой.

Врановой молча смотрел на Шеремета, словно думая, сказать о чем-то или нет. Но после взгляд его смягчился.

— Пусть рубежнице. Не важно. Не должен этот человек выжить.

— Что⁈ — спросил Шеремет так громко, что испугался собственного голоса. Потому добавил тише. — Что? Ты понимаешь хоть, о чем говоришь?

— Пользы с него не будет, — спокойно ответил Врановой. — Рубежник даже понимания о нас не имеет. Станет тыкаться как слепой китенок.

— Котенок, — поправил воевода и замолчал.

Сурово взирал он на прислужника. А как еще реагировать, когда такое слышишь? Без всякого повода рубежника убить — преступление. Воевода же есть слово и закон князя в этих землях. И говорить ему такое — не только смело, но и глупо.

— Хист важный, очень, — продолжал Врановой. — За него любая семья целое состояние отвалит. Либо можно в такие руки его отдать, которые с пользой знание употребят. Подобный рубежник тебе всю жизнь верен будет.

Шеремет понимал, что Врановой прав. Но закон нарушить — дело серьезное. За подобное не посмотрят на выслуги, сошлют куда-нибудь в Сестрорецк. С другой стороны… хист правда важный. Если в верных руках окажется, все в выигрыше будут.

К тому же, новый рубежник на поклон к воеводе не пришел, в «новую» семью будто бы и не врос. Потому всегда можно прикинуться дураком. К примеру, сказать, что и не знали о нем.

— Не одобряю я таких разговоров, — насупился Шеремет. — К тому же, не понимаю, как бы это сделать можно было.

— По-разному, — пожал плечами Врановой. — К примеру, новый рубежник ни силы своей, ни опасности вокруг не знает. Может в куриный ощупь попасть…

— Как кур в ощип, — машинально поправил Шеремет.

— И ранят его смертельно. Тогда кто-нибудь рядом и окажется, чтобы хист забрать. Знаешь ведь, господин, как с хистом на руках тяжело уходить?

Воевода знал. Говорят такие муки, которых никто не в силах выдержать. Промысел не дает спокойно умереть, всю душу из тебя выворачивает.

— И тогда бы получилось, что хист у нужного человека оказался, — закончил Врановой.

Вообще, за сегодняшнюю беседу он свою месячную норму слов выдал. Не любил чухонец говорить попусту. Что лишь свидетельствовало, насколько тема важная. Шеремет и сам это понимал. Потому походил по крохотному кабинету туда-сюда, а после ответил:

— Я смерти рубежника допустить не могу, — решительно сказал он. — На то я здесь воеводой и поставлен. Найти надо того, кто хистом завладел и ко мне доставить. Надеюсь, к тому времени с ним ничего не случится. Было бы плохо, пропади такой хист. Арсеньевы на подобный давно вид имели. Ты с ними поговори, скажи, чтобы с поисками тебе помогли. Понял?

Врановой поклонился, не скрывая своего торжества. Еле заметная улыбка на небритом лице смотрелась так же чужеродно, как угги на ногах Шеремета. А когда чухонец ушел, воевода еще думал о разговоре. Правильно ли сделал или поторопился?

Глава 5

Я много раз просыпался довольно необычно и в странных местах. На втором курсе, в финале грандиозной пьянки, соседи засунули меня в шкаф. Первая мысль после пробуждения была, что я умер. Смущало лишь желание пить и жуткая головная боль.

Еще я как-то ехал пять суток до Улан-Удэ. Так после прибытия в первую же ночь очень удивлялся, почему нет «световой дорожки» до туалета и торчащих босых ног.

В армии довелось пару раз уснуть «на тумбочке». Стоя и облокотившись на правую ногу. Я потом пробовал повторить на гражданке — не получилось. Ну, и пробуждение было внезапным и страшным. А заключалось в гневной раскрасневшейся физиономии лейтенанта Рыжикова. Я эту сволочь на всю жизнь запомнил.

Но сегодняшнее утро переплюнуло все остальные случаи. Проснулся от сильного жжения в груди. Причем, не могу сказать, что было неприятно. Скорее, будто в бане лежишь, только не полностью, а одной грудью. Да, вот такая вот странная баня.

А еще было тяжело. Словно на мне кто-то сидел.

Открыв глаза, я убедился в правильности своей догадки. Мурча и перебирая лапами, сверху пристроился Григорий. В образе того самого кота с квартиры.

Что ему еще нужно-то? Я ведь этому стервецу диван уступил. Сам свалил теплых одеял друг на друга и устроился на полу.

— Брысь! — сказал я, и кот кубарем скатился на ковер. И уже там принял нормальный облик. — Ты чего тут устроил?

— Как это чего? — искренне возмутился бес. — Промысел тебе передаю. Собрал по крупицам страхи, мечты, желания соседей. Тебе вот передаю. А хист уже себе на пользу схарчит.

— Что-то я не понял, это как?

— Каком кверху, — набычился Григорий

Поглядел на меня недовольно, будто раздумывая, рассказывать ли все такому остолопу или нет. Но все же смилостивился.

— Бесы подле хиста вроде помощников. Вот ты вчера потратился сильно. Самолично бы долго восстанавливался. Хисту для харчей все подходит. Твои мысли, переживания, надежды. Я же помог чуток. Вот, к примеру, пропойца с седьмой квартиры сегодня всю ночь кошмарами маялся. Я поспособствовал. Зато и харчей с него изрядно вышло. Все тебе на пользу.

Я почесал в затылке. Вон оно че. Для восстановления хиста нужны эмоциональные всплески. Бес их не только может создавать у обычных людей, но и собирать. Получается, не так Григорий бесполезен.

Что до соседа из седьмой — так его даже не жалко. Сволочь порядочная, как с ним жена его до сих пор не разведется, непонятно.

— Предупреждать надо.

— Идут не туда, куда просят, а туда, куда косят, — совсем надулся Григорий.

Я даже почти собрался просить у него прощения, как раздался дверной звонок. Это что еще? Это кто еще? Торопливо убрал свою «постель» в шкаф и поперся открывать.

— Я уж думал, что ты умер! — ворвался на порог Костян. — Ты спишь, что ли, еще? Что с телефоном?

— По этикету принято отвечать на последний вопрос, — вставил я.

— Этикет? Это как такого графа в Выборг занесло? Ладно, ответь хоть на последний.

— Не помню. Вроде в кармане был. Набери.

Костян вздохнул и вытащил свой айфон какой-то предпоследней модели. Последний был у его жены. Так, к слову, к нему чудеса американской техники китайского производства и попадали. Как только появлялась новинка, жена брала ее, а предыдущий оказывался у Костяна.

— Гудки идут.

— Погоди, — поднял палец я.

Друг растерянно глядел по сторонам, явно ничего не понимая. А я будто бы различил звонок на кухне. Дошел до нее, прислушался, а потом открыл шкаф и обнаружил телефон заваленный упаковками с крупой.

— Мда, это же надо так накидаться, чтобы свой телефон спрятать, — констатировал друг, прошедший за мной.

Костян посмотрел под стол и присвистнул, обнаружив пустую бутылку коньяка. Так, пустую⁈ Мы же всего несколько рюмок выпили. Те, кстати, стояли в раковине. Их Костя тоже нашел, Шерлок Холмс, блин

— Не знаю, Матвей Сергеевич, что меня больше огорчает. Что ты катишься в бездну бытового алкоголизма или что делаешь это без меня.

— Скорее всего второе, — ответил я.

— И кто твой вынужденный собутыльник?

— Тебе какая разница? Ну, пусть будет девушка?

Из спальни раздалось возмущенное мявканье.

— Ты че, кошака завел?

— Да, подобрал. Хотя скорее сам прибился.

Голос Григория, который сейчас солировал кошачьим баритоном, стал призывнее. Он явно протестовал от такой постановки вопроса.