Помоги проекту - поделись книгой:
— Это как?
— С одноклассниками беседовали, зашел разговор о высших силах. Вот одна одноклассница подняла очи в гору и говорит: «А вдруг Он есть?» А я и отвечаю: «Ага, точно, спустится с неба и тебя выебет!» Она после этого побежала и слово в слово пересказала учительнице. Вот за это и в пионеры принимать и не хотели!
— Ох, тёзка, ну ты и клоун! — засмеялся Василий Николаевич. — Ладно, поговорили, я звоню Филимонову, а ты бегом к нему, забирай заявление и ликвидируй. Не вздумай его сохранить «на память». Кру-гом! На курс бегом марш!
Через две минуты я снова стоял в канцелярии перед начальником курса. Михаил Юрьевич как раз положил трубку на телефонный аппарат, загадочно улыбнулся, открыл сейф и достал листок бумаги.
— Ну, что с ним будем делать?
— Полковник Солохин рекомендовал уничтожить, я с ним согласен.
— Доверишь эту операцию мне?
— Так точно.
Филимонов мелко порвал мое заявление и выбросил в мусорную корзину.
— Товарищ капитан, разрешите вопрос.
— ?!
— Как быть с остальными? Они же тут ни при чем, действовали за мной, просто из принципа «за компанию и жид удавился».
— За остальных не волнуйся. С ними отдельную разъяснительную работу проведем. Ты у нас идейный, а эти «за компанию» должны своей головой думать… Значит так, ничего не было! Ты меня понял?!
— Так точно!
— Скажи Застрожному спасибо, что верно сориентировался. Свободен.
Начальник курса и факультетское начальство делали вид, что ничего не знают. Рыжий некоторое время побесился и успокоился — улик нет, а доклады стукачей к делу не пришьешь.
Пару месяцев спустя случился рецидив. На подведении итогов партийно-политической работы училища начпо во время своего доклада вспомнил этот эпизод в такой интерпретации:
— … А ещё были случаи, когда отдельные курсанты подбивали своих товарищей к массовому выходу из комсомола!
— Это кто же такие?! — грозно спросил Рыжий, сделав вид, что не знает о ком речь.
— Курсант Чобиток, например.
— Подполковник Цховребов, немедленно готовьте документы на отчисление!
Об этом совещании на следующий день мне в лицах и рассказал заместитель начальника факультета подполковник Цховребов, присутствовавший там от командования факультета. Увидев меня напротив столовой, он со своим ярким осетинским акцентом воскликнул:
— О, Васа, хади суда!
— Товарищ подполковник, курсант Чобиток по вашему приказанию прибыл! — доложил я с отданием чести.
Цховребов посмотрел по сторонам, убедившись, что рядом никого нет, и понизил голос:
— Васа, вчера било савещание…
После своего рассказа он закончил:
— Я Рижему так сказал: «Этава курсанта я вам не атдам!»
— Спасибо, товарищ подполковник, — расчувствовавшись, только и смог ответить я.
На этом попытки исключить меня из училища за выход из комсомола закончились, а полгода спустя по распоряжению того самого Рыжего, генерал-майора Шаповалова, не допускавшего мысли, что курсант может покинуть ряды ВЛКСМ, за одну ночь на всех училищных агитационных плакатах и стендах красные знамёна были перекрашены в петлюровские жёлто-голубые…
А ещё через полгода, на очередном выпуске лейтенантов бывший офицер политотдела, переименованного в воспитательный, с радостной физиономией таскал за приглашенным попом сосуд со святой водой, которую тот разбрызгивал кропилом, освящая строй курсантов и выпускников.
Надеясь, что капитан Филимонов за художества с выходом из комсомола не затаил на меня нехорошего, решил не откладывать решение вопроса в долгий ящик. Поблагодарил Николая Николаевича и с кафедры направился в расположение курса.
Перед обращением к начальнику курса решил известить командира учебной группы. Можно было бы поставить Застрожного перед фактом, но лучше лишний раз через голову прямого начальства не прыгать. Зайдя в расположение, первым делом оглядел помещение казармы в целом и нашего взвода особо. Старшину не заметил. Спросил у рядом стоящего дневального:
— Застрожный на курсе?
— Ага. Вроде в каптерке был.
По центральному проходу пересек спальное помещение и заглянул в каптёрку. В самом деле, старшина развалился на стуле и о чем-то оживлённо беседовал с каптёрщиком.
— Товарищ старшина, разрешите обратиться!
— Во! Орёл! Учись, распиздяй, — улыбнувшись, сказал старшина каптёрщику Андрюхе, и уже мне: — Чего хочешь?
— У начальника курса хочу на выходные отпроситься с ночёвкой.
— Ого, заявочка. Ну, если отпустит, то валяй.
И я повалил к кабинету начальника. Уточнил у дневального наличие его присутствия, постучался и приоткрыл дверь.
— Товарищ капитан, разрешите?
— Заходи. Тебе чего?
— Товарищ капитан, у меня трое суток к отпуску за стрельбу. Разрешите ими воспользоваться в эти выходные, в увольнение сходить с субботы до понедельника. — Я, с учетом приключений двухнедельной давности, решил не мелочиться и, чтобы сработало, поставил на кон все трое суток поощрения.
— Гм… У тебя же на эти выходные очередное увольнение есть?
— Так точно. В воскресенье.
Начальник курса, капитан Михаил Юрьевич Филимонов, сидел за дальним от входа столом, спиной к окну и лицом ко входу. За соседним столом спиной к двери и лицом к Филимонову распологался наш курсовой офицер старший лейтенант Шаров. Михаил Юрьевич немного помолчал, улыбнулся и перенес взгляд на Шарова:
— Юра, ты только посмотри, какая бестолковая молодежь пошла. У него трое суток, — Филимонов последние слова выделил интонацией и поднял указательный палец вверх, — целых трое заслуженных суток за отличную стрельбу на соревнованиях, и он так бездарно собрался их использовать — добавить к увольнению в воскресенье две ночевки. — Шаров обернулся, довернув корпус вполоборота в мою сторону, и посмотрел на меня ироничным взглядом.
Трое суток я заработал за стрельбу из пистолета Макарова на училищных соревнованиях. Мы с капитаном Филимоновым разделили первое место, выбив по 75 очков по мишеням № 4 с чёрным кругом. За что он мне и объявил поощрение — трое суток к отпуску. Что примечательно, на первом курсе, за год до этого, я на таких же соревнованиях выбил на два очка больше, но занял только третье место.
— Вася, а чего это тебе приспичило трое суток отпуска на эти выходные потратить? — спросил уже меня Филимонов. Обычно в неформальной обстановке офицеры курса по имени обращались только друг к другу, а к курсантам — в уставном порядке. Но иногда делали исключения. Что начальник курса назвал меня по имени, означало его хорошее настроение и благожелательное расположение. Я понял, что вопрос решится положительно и ответил:
— Брат с Кубинки в субботу в гости приезжает, хочу в выходные больше времени вместе провести.
— Похвальное желание. Вы ж с ним год не виделись? Ну что ж… Вася, тут смотри какое дело. Глупо и нерационально терять трое суток к отпуску. Раз заслужил, значит отгуляешь, если крупных залётов у тебя не будет, — Филимонов многозначительно улыбнулся, с намёком на известные обстоятельства. — А тут, как говорится, на ловца и зверь бежит. На совещании в среду подводились итоги. И в этом учебном году по изобретательско-рационализаторской работе наш курс занял первое место. Ты же рацорг курса, твой участок работы. Собственно, за достигнутые результаты на подведении итогов недели я всё равно собирался тебя поощрить, поэтому… — капитан выдержал паузу и командным голосом: — Курсант Чобиток, смирно! За успехи и высокие достигнутые результаты в изобретательско-рационализаторской работе объявляю внеочередное увольнение на сутки!
— Служу Советскому Союзу! — став по стойке смирно, радостно ответил я.
— Вольно. Застрожному сообщи, чтобы с выходными накладок не получилось… Вася, вот видишь, когда люди заняты своим делом, и делают его хорошо, то и проблемы сами собой решаются. А всё почему?
Я понял, что вопрос риторический, но для поддержания разговора переспросил:
— Почему?
— Потому что, если ты командир и отвечаешь за подчинённых, то надо понимать: они все разные, со своими особенностями, преимуществами и недостатками. Это понятно, что в бою каждый должен уметь гранату бросить и может получить любой боевой приказ, и обязан его выполнить так же, как и любой другой. Но в повседневной работе, впрочем, по возможности и в бою тоже, надо обязательно учитывать индивидуальные особенности и способности подчинённых. Вот, например. Поступила вдруг задача срочно побелить бордюры. Нужен мел или известь. Кого пошлёт за известью бестолковый начальник? Правильно! Первого, кто попадется под руку. Если ты попадешься мне под руку первым, знаешь почему я тебя не пошлю за известью?
— Почему? — снова переспросил я.
— А ты знаешь, где ее взять?
— Ээээ… Нет.
— Вот! Потому что ты отличник. Ты и так по всем предметам имеешь свою законную оценку, просто потому что тебе легко даётся. А пошлю я за известью троечника, да не любого, а из тех, кто пронырливый, да за свои зачеты вертеться привык. Такой троечник знает что где есть и как это раздобыть, он обязательно в курсе, что за мастерскими есть вкопанная в землю прикрытая люком емкость. Ты, кстати, когда ко второму КПП проходил, этот люк должен был не раз видеть, он металлический, прямоугольный. Так вот, в эту емкость сварщики сбрасывают известь. Смекаешь? Послать тебя за известью и хорошо, если часа через два ее принесешь. А такой троечник за десять минут обернётся, он и известь знает где взять, и тару для нее долго искать не будет. Это ни хорошо и не плохо. Это к тому, что для получения результата нерационально всех грести под одну гребёнку. Ты лучше в одном, кто-то лучше в другом. И когда каждый занят делами по своим способностям, то и общий результат как у нашего курса, мы впереди по большинству показателей. Поэтому, кстати, и нечего тебе после сессии неделю до отпуска тут просиживать — пусть троечники свои оценки если не учёбой, так общественно-полезным трудом на курсе и кафедрах отрабатывают… Так, что-то заболтался я. Еще вопросы есть?
— Никак нет!
— Свободен.
На следующий день, в субботу, после обеда ПХД — парко-хозяйственный день. Обычно это генеральная уборка своего участка в казарме и на училищной территории. Участок нашего взвода в казарме — туалет и умывальник, а на территории — двор между офицерским общежитием и офицерской же столовой, за территорией училища через дорогу по улице Пархоменко. Территория за территорией — по-дурацки звучит, но уж как получилось. Первое отделение во главе с Геной Лапинским в порядке очереди отправилось драить туалет с умывальником, а мы, второе и третье отделения взвода, с вениками, граблями и плащ-палатками (последние для сгребания и выноса в них мусора) на законных основаниях под командованием Андрея Гойки направились за территорию училища.
Часа через полтора работы на свежем воздухе, половина из нас возвращалась в предвкушении очередного увольнения, а другая половина — свободного времени и отдыха с просмотром вечерних телепередач или партии в биллиард в ленинской комнате.
Остальная часть курса свои работы закончила чуть раньше, в казарме стояла суета, большинство из собирающихся в увольнение уже были переодеты в «парадку». Нам при входе в казарму кто-то крикнул: «Второй взвод, переодевайтесь быстрее, только вас ждём!» Ну да, если бы задерживали, тут бы сидели толпой переодетые в парадку и с кислыми рожами пялились в телевизор над центральным проходом. А мы как раз вовремя!
Как только забежали в каптерку взять свою парадную форму, неспеша вышел старший прапорщик Трандин, подошел к тумбочке дневального, взял книгу записи увольняемых. Выйдя в центральный проход, он остановился, выдержал паузу примерно с минуту, дав нам немного времени на переодевание, выполнил своё фирменное упражнение «колокольный звон» и подал команду строиться увольняемым.
Пока уже готовые убыть в увольнение строились, я закончил завязывать шнурки на ботинках, поправил сложенное на табуретке повседневное обмундирование и бегом втиснулся в уже стоящий строй.
Трандин подождал двоих отставших, подал команду: «Равнясь! Сырна! Рррр на право!» и, повернувшись налево, отправился в сторону канцелярии докладывать начальнику курса о готовности увольняемых убыть в город.
Вскорости он вышел оттуда вместе с капитаном Филимоновым.
— Вольно, — негромко сказал начальник.
— Вольно! — зычным командирским голосом продублировал старшина.
Начальство вышло и остановилось перед центром строя. Филимонов неспеша цепким взглядом осмотрел весь строй. Одному из числа наших припоздавших показал пальцем на ботинки и сказал:
— Почистить. У тебя ровно минута, время пошло.
Еще раз оглядел строй и приступил к инструктажу перед увольнением:
— Товарищи курсанты! Правила поведения в городе вы все хорошо знаете — повторяться не буду. Учить учёных, только портить. Тем не менее, знают все, но не все их выполняют! Поэтому напоминаю: кто по прибытию из увольнения попадётся дежурному офицеру с запахом алкоголя, может забыть об увольнениях минимум на месяц. И ещё, запомните, — он сделал многозначительную паузу и, повысив голос продолжил, — вы свой хуй не на помойке нашли, чтобы совать его куда попало!
Мы дружно заржали. Это было что-то новенькое. Обычно сдержанный и практически никогда не позволявший себе сквернословить при подчиненных, Михаил Юрьевич немного удивил. Не знаю, с нашего курса таких не помню, но, возможно, кто-то с других залетел в госпиталь со срамной болезнью и высшее начальство распорядилось провести по курсам соответствующие инструктажи. Ну, как получилось, так и проинструктировал. Филимонов тоже улыбнулся и закончил:
— Ко мне вопросы есть?.. Товарищ старший прапорщик, — обратился он после небольшой паузы к Трандину, — раздавайте увольнительные жетоны и строем до КПП. — Закончив инструктаж, начальник протянул старшине курса коробку с увольнительными жетонами, с которой вышел из канцелярии.
По уходу начальника Трандин подозвал дежурного по курсу сержанта, всучил ему коробку, а сам, раскрыв журнал увольняемых, начал перекличку. Каждый названный громко отвечал «Я!» и подбегал к сержанту получить свой жетон. Когда выбежал я, Трандин взял у дежурного мой жетон и жестом наклонил в свою сторону, показывая, что не отдает его. Когда я остановился перед старшиной, он, глядя в книгу увольняемых, негромко спросил:
— Чобиток, я не понял, ты же не женатик, что это за увольнение с ночевкой? — Женатиками называли уже успевших жениться. Таким, чтобы не разрушать молодые семьи, и на младших курсах разрешалось ходить в увольнение с ночевкой, в том числе в будние дни.
Я преданно посмотрел на Трандина исподлобья и ещё тише доверительным тоном сообщил:
— Андрей Иванович, дык, начальник курса поощрил за нашу с вами рацуху! — почти не соврал я.
Сравнительно недавно под пристальным надзором Трандина сантехники из котельной провели модернизацию сливных бачков в нашем туалете. Вместо вечно ломающихся и текущих поплавковых механизмов вставили загнутые трубки. Вода постепенно заполняла бачок, а, достигнув верхнего края загнутой трубки, полностью сливалась с хорошим напором, пока уровень с хлюпающим, особо слышимым в спальном помещении в ночное время, звуком не достигнет открытой части трубки, после чего бачок наполнялся снова. Когда это дело было готово, меня, как рацорга и уже имеющего опыт оформления рационализаторских предложений, вызвал начальник курса и поручил подать рацпредложение, вписав в авторы кандидатов на мой выбор. Обойти авторством Трандина, единственного среди «авторов» хоть как-то причастного к данному «изобретению», было никак нельзя.
Напоминание о рацпредложении, за которое Трандиным, как и другими соавторами, было получено не только свидетельство, но ещё и червонец в училищной кассе, подействовало магическим образом:
— Молодец! Держи! — Андрей Иванович с полным отеческой любви взглядом протянул мне увольнительный жетон.
Ещё через пять минут дежурный по курсу вывел на улицу и построил увольняемых, довел до КПП и, после доклада дежурному по училищу, ещё с парадной лестницы главного здания махнул нам рукой через стеклянные двери, давая понять, что дежурный дал добро на выход без проверки увольняемых. Мы дружной толпой ломанулись в предупредительно открытые дневальным по КПП ворота.
Трамваем до метро Красная площадь на Подоле, потом на метро до Минской и еще пять минут пешком. В общей сложности три четверти часа. Это долго! Это очень долго!!! В молодые годы, оно всегда так…
Бросил взгляд налево на проезжую часть. Повезло — ко мне со стороны рядом расположенного таксопарка приближался зелёный огонёк. Махнул рукой. Желтая «Волга» с шашечками плавно тормознула.
— На Оболонь! — сообщил я в приоткрытое окно.
— Садись.
Когда-то Киев был красивейшим городом. Это сейчас заполонившая реклама и мало контролируемая застройка исказили его облик, превратив былую изысканность в низкосортную безвкусицу. Крещатик лишился своих знаменитых тенистых каштанов. Город, примерно так же, как это было при Петлюре в 1920-ом, заполонили привыкшие жить в хлеву хуторские жлобы со своим рогульским говором. Даже в центре исторические здания теперь расписаны графити, наподобие американских гарлемов и европейских помоек. Когда-то чистый воздух одного из самых зелёных городов Союза стал грязнейшим в Европе из-за сжигаемого за городом мусора.
В конце же восьмидесятых я любил проехаться домой по Киеву на такси не только потому, что это на полчаса быстрее. Через окна автомобиля я любовался улицами родного города. Он утопал в зелени и мягком освещении. Был подчеркнуто чист, а после аварии в Чернобыле, как это ни парадоксально, стал еще краше, поскольку каждое здание было многократно вымыто брандспойтами, асфальт постоянно чистили поливомоечными машинами. А «благодаря» деятельности Горбачева, приведшей к дефициту топлива, на улицах практически не было автомобилей. Люди, не смотря на, как тогда казалось, несомненно временные перестроечные трудности, пока ещё живут с уверенностью в завтрашнем дне, не знают, что такое страх потерять работу или тяжело болеть с отреформированной по американским лекалам медициной, когда дешевле и проще поскорее сдохнуть, чем превращать семью в нищих должников врачебного бизнеса и кредитных организаций. Да и война, несмотря на сильно преувеличенные в то время события в Афганистане, представлялась чем-то невозможным и абстрактным. Никто никуда не бежит, нет столпотворений постоянно спешащих людей и автомобильных пробок. Чистота, тишина, спокойствие. И глаз радует и душе хорошо.
Каких-то десять минут поездки, и мы у дома. Выхожу у трамвайной остановки. Во двор не заезжаем, чтобы мама в окно случайно не увидела, а то потом будет на мозги капать, что неоправданно шикую, деньги транжирю. Да и пока машина по дворам к подъезду проедет, получится то же, что от остановки двести метров пешком пройти. Отдаю водителю трёшку. Сдачи, как водится, не надо! Не, ну в самом деле, я в армии на полном обеспечении, даже одежду почти не покупаю, каждый месяц получаю сорок семь рублей. Вполне могу себе позволить два раза в месяц прокатиться на таксомоторе. От меня не убудет. Время — деньги. Как говорится, когда видишь деньги — не теряй времени. Куй железо, не отходя от кассы! А, нет, это из другой оперы. Ну, думаю, смысл понятен.
С лёгким волнением захожу через арку во двор. Точно! Рядом с моим подъездом стоит синий «Запорожец» с подмосковными номерами! Ну, значит Мишка уже приехал.
Поделиться книгой: