Помоги проекту - поделись книгой:
Пояснил также, что тот капитан — настоящий офицер, пользуется авторитетом среди военнослужащих. Не зря в таком звании командует мотострелковым батальоном. Свою храбрость показал, будучи ещё командиром и взвода, и роты. В Афгане дойти до этого звания за полтора года, как Королёв, не всякому дано. Особо некогда было рассуждать — у меня-то двадцать три сотрудника по частям! Только поужинали вместе, да перемолвились парой словечек. Владислав поделился, что дома осталась молодая жена и двое ребятишек. В общем, произвёл самое хорошее впечатление. Однако всё равно мучили сомнения: «Хотя бы в мелких боестолкновениях поучаствовал, чтоб узнал почём фунт лиха!» А так… Но присмотрелся к нему, исходя из личного опыта, и решил: «Потянет лямку, не дрогнет, если что».
Утром Владислав пришёл с докладом: «Прилетел вертолёт! Разрешите убыть?». В оружейной ему выдали полагающиеся экипировку, автомат с пистолетом, гранаты. И он улетел в полк, который готовился у входа в ущелье, будь оно не ладно.
Голос Евгения Борисовича слегка дрогнул, замолчал на несколько секунд. Журналист не торопил: нужно дать человеку самому излить душу. Впрочем, не выдержал-таки и попытался направить разговор в нужное русло: «Можно подробнее об операции?» «О-о, она была одной из крупнейших! Кроме военнослужащих привлекли ещё спецподразделения по линии КГБ СССР. Руководство осуществлял маршал Советского Союза Соколов. И нам как бы повезло: явилась парочка афганцев и предложила показать тайный склад оружия «духов». Но — за деньги. Провели разведку. Действительно, в районе так называемого Пизгаранского креста (место слияния притоков Хазары, образующих по форме крест у кишлака Пизгаран), обнаружили вход в пещеру. Добраться до неё было непросто, поэтому информаторов определили в проводники. Как им поверили, не понимаю. Но перед тем расколошматили без проблем отряд душманов, охранявших преддверие ущелья, и на боевом энтузиазме решили двинуться вглубь гор. Места там, кстати, по-своему красивые — величественные пики, река несётся по ущелью, вдоль неё куски разных оттенков зелени — кустарник, рощицы, возделанные поля. Благодать, коли не война бы! Помню, весенний денёк был очень тёплый. И солнечная, безветренная погодка не вызывала беспокойства.
Журналист обратил внимание, как тон собеседника повысился — не мог Сербин говорить о страшных событиях спокойно.
— Но мы бдительности после пяти лет войны не теряли! Сверху колонну прикрывали «вертушки». К ней присоединились сорок пехотинцев правительственных войск. Их называли «зелёными» из-за цвета формы. Одну роту «королевского» батальона оставили для обороны штаба полка.
И поздним вечером двадцать девятого апреля первый мотострелковый батальон численностью в 220 человек, пройдя несколько десятков километров на бронетехнике, оказался у ответвления от основной дороги — там протекала по ущелью река Хазара. Миновали кишлаки Ходжари и Зарди. Это около трёх километров от слияния Хазары и Панджшера. Здесь около одиннадцати часов пришлось спешиться, поскольку бронетехника не могла идти дальше через завалы камней на дороге. Королёв дал команду на привал.
Отмечу такой щепетильный момент. Мой опер доложил, что ночью Королёв узнал от командира афганского батальона, будто у тех нарастает паника из-за слухов о засаде. Комбат предупредил по рации об угрозе капитана Грядунова. Тот был его заместителем, командовал третьей ротой и шёл по возвышенностям, занимая господствующие высоты. Вторая рота под управлением самого капитана Королёва продвигалась по дну ущелья. Все действия соответствовали положениям Боевого устава и совершались по приказу командира полка, подполковника Петра Сумана.
И ещё беда была вот в чём, — слегка задумался Евгений Борисович. — Позднее это серьёзно расследовалось, и я не буду никого обвинять. Говорят, роковую команду отдал комдив генерал-майор Логвинов. Дело в том, что кто на высоте, тот и пан! Ему легче атаковать. И надо было обязательно пустить взводы по склонам с двух сторон, чтобы предохранить колонну. Но солдаты были сильно нагружены амуницией, попрыгай с ней по осыпям! Недолго хватит в жару. С другой стороны, без пайка и воды как быть солдату? И лишнего боекомплекта не бывает. Вот где проблема! А при полном БэКа солдаты на отрогах будут отставать от батальона, что внизу, не обеспечат полноценного прикрытия на флангах. И Логвинов распорядился идти строго по ущелью, не занимая высот. Обещал обеспечить прикрытие батальона вертолётами Ми-24. Между ним и подполковником Суманом возникли препирательства, и комполка отстранили от руководства. Сам я не слышал такой команды, потому не ручаюсь, что было именно так.
На следующий день продвижение вглубь ущелья осуществлялось в составе второй и третьей рот без занятия господствующих высот. В авангарде батальона двигалось несколько сапёров с миноискателями и собакой, затем разведвзвод. Сапёры были очень нужны, так как уже более двадцати солдат успело подорваться на минах.
Следом шёл сам Королёв, начальник связи, начальник штаба и мой Шендриков. Через три часа марша миновали кишлак Малима. Батальон сделал короткий привал перед последним пунктом — проклятым Пизгаранским крестом. Оставалось меньше половины пути.
Комбат приказал разделиться батальону на две части: одна половина пошла по восточному склону ущелья вдоль берегам Хазари, вторая — по западному. Опер доложил, что ближе к двенадцати часам пополудни продвинулись ещё на полкилометра.
И тут наших солдатиков ожидал подлый сюрприз от Масуда! С западной стороны ущелья по ним открыли плотный огонь. Наши бойцы были видны как на ладони! А вокруг с господствующих высот лупили расчёты ДэШэКа, душманы из этих убойных «буров» и снайперы. Стреляли с расстояния в шестьдесят-сто метров.
В первую минуту убили почти всех офицеров, разведчиков и сапёров. Организовать оборону стало некому, и солдаты бросились врассыпную. Да разве спрячешься под прицельным огнём?! Кое-кто успел укрыться за камни, кто-то в отчаянии прикрывался трупами товарищей. Иные кинулись в быструю реку, ныряли, чтобы в них не попали. Около двадцати человек выплыли ниже по течению.
— А что с Шендриковым? — напомнил журналист.
— То же, что с остальными… Я был в штабе, и мы никак не могли наладить связь с батальоном — «духи» убили связиста сразу.
Внезапно отозвался Владислав. Мы, было, воспрянули: «Докладывайте, что у вас там?». Уловил в наушниках стрельбу и жуткие крики умирающих. Голос старлея я не узнал. Он был совершенно обессиленный.
Ветеран остановился, пытаясь подобрать слова:
— Помню Шендрыгина громким и весёлым. А в ту минуту он по рации едва вызывал: «Ноль третий, ноль четвёртый, слышите меня?». Успел доложить, что убиты комбат и начальник штаба, начальник связи ранен, поэтому он взял на себя руководство батальоном. Говорил урывками — ему точно было не до нас. Прохрипел: «Нас расстреливают…». Затем добавил шёпотом: «Передайте жене, я погиб… Я её очень люблю». Он пытался ещё что-то сказать, но мы не расслышали.
Ужасно… Все, кто был на КэПэ дивизии, затихли от прощальных слов молодого парня. Невозможно это слышать! Твой сотрудник в эфире сообщает: «Мы погибаем! Батальон окружён». Извините, даже сейчас не могу спокойно вспоминать тот чёрный день.
— Погодите, как же вертолёты для прикрытия? — удивился журналист.
Отставник пожал плечами:
— Не тут-то было! «Вертушки» появились только через два часа. Их действия координировал тяжелораненый наводчик, лейтенант Игорь Блинов. Туда трижды прибывала пара вертолётов, но им удалось поработать лишь немного. Из-за жары начались испарения от реки, и экипажи ничего не могли разглядеть в тумане, а «духи» огрызались сильным заградогнём. Когда вертолёты уходили, побоище продолжалось снова. Лётчики вроде бы предлагали эвакуацию, но авианаводчик запрещал, понимая, что они погибнут тоже. К третьему прилёту Блинов не ответил…
Артиллерия тоже не могла помочь: окружающие гребни высотой около трёх тысяч метров не позволяли «Градам» достать засевших в ущелье душманов. Было принято решение о выдвижении подкрепления в виде разведроты. Но оно прибыло к кишлаку Зарди лишь через три часа.
К восемнадцати часам помощь почти подошла к участку, где была устроена засада, но нарвались на пулемётчиков. Затем подоспели БээМПэ, которые с огромным трудом преодолели каменные завалы. Увы, две машины подорвались на минах, и отряд увяз в своём бою. Лишь позже удалось уничтожить пулемётные расчёты. Увы, помощь подошла поздно. Бой длился до захода солнца, и после душманы живо снялись с позиций. Они хорошо подготовились, выжав всё возможное из выгодной ситуации. И быстро смотались от возмездия.
На второй день погода нормализовалась, но стрелять уже было не по кому. Поэтому вертолётчики открывали огонь по всему, что движется — ведь из кабины не разглядишь, душман это или нет. Знаешь, там часто «духи» надевали паранджу, поди, разберись, кто под ней — мужик или баба. А он достанет из-под тряпок автомат да шмальнёт в тебя. Это боевые действия не с регулярными частями, а с бандитами.
У собеседника чуть не вырвалась поправка о партизанах, но он смолчал. Лишь спросил:
— На том операция не завершилась?
— Нет. Поставленную задачу надо было выполнять!.. Правда, наученное горьким опытом командование начало активнее использовать штурмовики и вертолёты. То есть задним числом делали то, что нужно было делать изначально. Был отдан приказ на отработку всех целей в Панджшере. Отутюжили горы основательно, применив бомбы различного типа. Правда, Масуд, уже увёл бойцов из опасного района. А авиации до лампочки, куда сбрасывать бомбы: кишлак — ба-бах! — и его нет. Погибли не столько бандиты, сколько мирные жители. Целые поселения были стёрты с лица земли. Местные крестьяне, чтобы укрыться от бомб, использовали кяризы — такие подземные норы. Они делались не в каменистом грунте, а мягком. Всё было как в игре: кто не спрятался, я не виноват! Для многих кяризы навечно превратились в могилы. Операция длилась до начала мая, — ветеран сказал это буднично, словно это касалось уборки в доме.
— Как вели себя «зелёные»? — поинтересовался журналист.
— О-о, ещё те «храбрецы»! Они-то знали о западне, как я говорил, особо не лезли под пули. Не спорю, были отдельные смельчаки, которые не боялись драться с соплеменниками. Остальные просто шли вперёд, не совершая выстрелов, чтобы, попав в плен, не ждать по законам шариата кровной мести. Сложно с ними было, что говорить! И нам было не легче, так как не ведаешь, чего ждать от «братьев по оружию». Бывало, идём на какую-нибудь операцию, они для проформы посмотрят туда-сюда и возвращаются не с чем. Мы пойдём туда же, и находим то схрон, то боевика в колодце. Вот честно, их бои — словно странная игра: наступают с нами, а ни раненых, ни убитых! Их было сложно убедить, что советская армия там находится ради завоеваний Апрельской революции. Дикари не понимали своей выгоды! Большинству была похер эта революция. Им даже планы боевых действий не доверялись. Наше командование уже прокалывалось: только объявишь о начале операции, как происходит утечка информации. Мы куда-нибудь сунемся, уже ждёт засада! Это при том, что у них настоящий феодальный строй: пашут на хозяев деревянной сохой, ездят на ишаках и разбитых драндулетах. Я был поражён таким… — ветеран сделал паузу. — Таким мышлением и образом жизни, что ли.
Журналист осторожно зашёл с другой стороны:
— А ведь кто-то нарушил устав…
— Ты прав, — несколько раздражённо отозвался ветеран. Ему не нравилось, что дилетант влезает в военную епархию. — Логвинова тут же сняли с должности. Причём не за неумелое руководство действиями, а за неоправданно большие потери. Откомандировали в Ташкент, взяв под стражу, перевели под домашний арест. Впоследствии он предстал перед трибуналом. Комдив есть комдив — отвечает за любого военнослужащего. Кстати, комполка Суман тоже оказался под следствием. И наш спецотдел также давал показания для командования армии и в Москву.
После в Ташкенте состоялся процесс над Суманом и Логвиновым. На суде выяснилось: именно командир дивизии приказал не занимать высоты, что стало причиной попадания в засаду и гибели большой части личного состава батальона. Обвинения с Сумана были сняты по показанию начальника связи, оставшегося в живых. Он подтвердил факт передачи устного приказа комдива. Тем самым спасли подполковника, иначе его «посадили» бы. Хотя кое-кто из генералов пытался в мемуарах обвинять в нарушении Боевого устава именно Сумана. Ну, да! Воевать за столом — оно, конечно, легче. Увы, спросить главного свидетеля — Королёва, уже было нельзя. Сумана понизили в должности с переводом в Белоруссию. Логвинова лишь сняли с должности командира дивизии. Так-то!
Потом расползлись невероятные слухи, что убитых были сотни. И практически невозможно опровергнуть! По официальным данным, батальон потерял 67 человек. Так и доложили в Москву. Хотя не понимаю, зачем командованию врало само себе? Согласно уточнённым данным, мы потеряли убитыми не менее 118 военнослужащих. От полученных ранений впоследствии умерло ещё более тридцати человек. Разумеется, они погибли не в бою, а при транспортировке или спустя день-два в реанимации, поэтому официально солдаты проходили как раненые. Особо тяжелораненых отвезли в баграмский госпиталь, потому что времени для их спасения при перевозке в Кабул не оставалось. Туда же — в Баграм — везли вертолётами погибших, где рядом с аэропортом находился крупнейший морг. Наши объективные данные «наверх», были перевёрнуты с ног на голову. Кстати, в сводку не попали ещё сапёры, приданные батальону. В той операции мы понесли самые крупные потери за всю афганскую компанию. Так что, все цифры — враньё.
— По-моему, всё просто, — вставил журналист. — Уменьшишь число потерь перед вышестоящим начальством, и вроде не всё так ужасно.
Сербин молчком кивнул, налил себе и журналисту по рюмке водки. Встал. Следом поднялся собеседник. Не чокаясь, выпили за погибших.
Посидели ещё чуть-чуть. И Сербин продолжил:
— Пока шёл бой и операция по спасению батальона, я всё время находился на КэПэ дивизии. Мы не спали несколько суток.
К утру первого мая началась эвакуация раненых и убитых. На броню погрузили оставшихся в живых. Часть вертолётов села на дно ущелья, другая часть кружила в воздухе, подавляя огнём всякое подозрительное движение на склонах. Трупы собирали несколько дней, настолько их было много. До сих пор помню отвратительный запах из распахнутой дверцы вертолёта, когда он вернулся. Салон был забит трупами! На их обмундирование цепляли бирку с указанием фамилии и датой гибели, иначе трудно опознать, кто есть кто.
Я получил разрешение выехать в морг, чтобы разыскать тело старлея. Трупы висели в морозильнике десятками, словно в мясном магазине. На каждом был воткнут крючок с биркой. Там и опознал Шендрикова утром второго мая.
Газетчика передёрнуло от представленной картины: «И это всё, чего они достойны?». Но ветеран не замечал чужих эмоций, погрузившись в мрачное прошлое. Он слегка кивал подбородком, как бы стараясь увериться, что именно так было. Голос Сербина чуть дрожал:
— Со мной поехал начальник медслужбы, кандидат медицинских наук из Ленинграда. Он осмотрел лейтенанта и сказал: «Евгений Борисович, у него три ранения не в жизненно важные органы — между лёгких, в бедро и пониже пупка. Ранение в живот нельзя считать смертельным. Он мог выжить, если бы вовремя доставили в госпиталь. Зашили, и делов-то! Погиб от кровопотери». Мы впятером поминали моего опера. Да, был красавец-мужчина, и нет его. Я всё не верил, что три дня назад сидел вот так же с ним за столом.
— Как же так? — возразил тихо журналист. — Ты гибнешь за Родину, а с тобой так обращаются?
— Ну, что ты хочешь? — также вопросом зло возразил ветеран. — Справедливости в войне не существует от слова «вообще». Мы верим лишь в то, во что верим. Война несправедлива и непредсказуема. Если задумываться о подобных вещах, то свихнёшься. Я, как любой офицер, выполнял воинский долг. Так принято. А Шендриков был посмертно награждён орденом Красной Звезды. Мне позвонили из Прибалтийского военного округа с просьбой дать размеры гроба для покойного. Я, разумеется, выполнил её оперативно. Потом «чёрный тюльпан» унёс старлея вместе с ещё пятьюдесятью телами в Советский Союз. Разумеется, рассказал по телефону жене Шендрикова о героической гибели. Но по её ответу понял: она ненавидит войну, которая отобрала её любимого.
Евгений Борисович закончил как-то деловито, и это слегка покоробило журналиста: «Как в нём уживается сентиментальность и цинизм? Прямо парадоксы профессии! Или иначе нельзя в таких случаях?».
Да, внешне ветеран старался выглядеть достойно. А его зрачки уткнулись куда-то в стену, будто пытались прорваться сквозь пространство и время, сквозь другие события, в которых потерялось нечто ценное, чего теперь трудно отыскать.
Он взял изрисованные листки и зло разорвал их. Сидел опустошённый, как бутылка водки на столе. За окном стемнело, и остальные ветераны уже давно исчезли. Собеседникам надо было тоже собираться. В хмельной усталости Сербин подытожил:
— Вот пишут, в Афгане погибло не менее ста тысяч их жителей. На мой взгляд, намного больше. Ради своего светлого будущего… — съёрничал он.
— Самым адским оружием для них были «Грады». Спастись от такой напасти можно было, лишь услышав залп и сразу спрятавшись в кяризы. Да многие ли успевали?! Наши снаряды и бомбы не различали, мирный житель или душман. Это в Политбюро и Министерстве обороны видели перед собой карты и лозунги о помощи «братскому народу». Я видел, как в гроб клали полголовы или оторванную ногу с сапогом. Неужели это сто̀ило какой-то революции? Научили бы афганцев всему, что умеем, да вывели бы армию оттуда. Уже теперь, в годах, я многое переосмыслил. Тогда советская идеология прочно сидела в моих мозгах. Да и наших солдатиков погибло не пятнадцать тысяч, а намного больше, если учесть умерших от ран.
Официальная точка зрения — полная брехня! По ней получалось, операция отчасти успешна: инфраструктура моджахедов разрушена, в плен попал даже соратник Масуда. Однако большинство военачальников считают операцию провальной. Что толку? Итогом был временная смена власти в Панджшере. Да, противник утратил единое управление, понёс потери в людях, сам Масуд скрылся. Затем вновь сформировал вооружённые отряды, укрепил разрушенные оборонительные позиции. Задача о полном контроле над ущельем была невыполнима, поскольку требовала большого количества сил и средств. Мало того, выяснилось, что заговорщики в правительственных войсках планировали напасть весной на части советской армии! Лишь благодаря нашей контрразведке и ХАДу были приняты срочные меры по аресту многих афганских солдат и офицеров. Ладно, давай, действительно, расходиться. А то закроют, будем тут куковать.
Одевшись, они вышли на морозный воздух. Спустились по гранитной лестнице Дома офицеров. На разлапистых ветвях елей у входа лежал снег. Ярко горели фонари на площади, по которой проносились одинокие автомобили.
Ветеран скоро скрылся в сумерках улицы. А журналист сел в свою «Хонду». Завёл двигатель, чтобы он прогрелся, и всё размышлял над невольной исповедью. Из интернета помнилось, как в той военной компании — прямо через год — случилась не хуже драма со спецназом у кишлака Даридам. Кровавая бойня уже не номер пять, а неизвестно, какая по счёту! Конечно, погибло меньше бойцов. Но и тогда подвело бездарное армейское руководство. Оно ничему не научилось толком.
Война ещё та стерва! Она не прощает промахов — неправильно поданной команды или неверного её исполнения. После шаг вправо-влево, и ты труп! Причём возможна не только твоя гибель, но также твоих товарищей. Вот в чём проблема. Сербин всё понимает, но не признаётся даже себе, что война не просто страшна, а противоестественна человеческой сущности. Он не глуп, и бежит от лишних вопросов. А Родина — что это? Родные места и родственники, но не другая страна. И чужая глупость обернулась для кого-то смертью, а для кого-то лёгким испугом, словно мальчик порвал штанишки.
Журналист выжал газ и поехал, как бы что-то для себя решив. В уме надоедливо мельтешило: «А затем бравурная музыка, хлопанье знамён на ветру, чёткий шаг караула и проникновенные речи со слезинкой. Как же без пафоса! Надо же оправдывать правдивую ложь и личную подлость говорящих. «Суровая необходимость, злобные враги, долг перед родиной, патриотизм, ради которого надо отдать жизнь». Чужую, но не собственную. По-моему, настоящий герой — это тот, кто защищает собственную родину. А политики всегда найдут оправдание скрытным намерениям, дабы снять с себя ответственность. Такие словоблуды и бездарные командующие могут ещё не раз довести Россию до беды и в будущем — после этой перестройки. Но что̀ сказали бы им восставшие из могил? Как же легко всё оправдать долгом перед химерами, которые сами же придумывают. Так же, как легко порвать бумагу. Но порвать память невозможно».
Лишь бы не было войны
Термометр за окном показывал -7. Анжела чуть поджала губки: «Вот тебе марток — одевай двое порток! А ещё неделю назад потеплело не на шутку!».
Да, в конце февраля Анжела даже приоткрывала пластиковые окна, так как батареи жарили нещадно. И тут — неожиданное похолодание. Пасмурные облака вновь накрыли серым пятном весь город.
Женщина вздохнула, с неохотой вытащила из гардероба зимнюю, песочного цвета, куртку. Оделась, глянула на себя в зеркало: «Пока ничего ещё, шатеночка, выглядишь… Куртка, вроде, не сильно полнит, лицо без макияжа тоже вполне симпатично». Пшикнулась духами «Живанши-Интердит», с грустью поиронизировав: «Скоро с санкциями наших заклятых друзей «Красную Москву» полюбишь». И шагнула за дверь.
Пока спускалась с третьего этажа по широким пролётам «сталинки», ассоциации понесли в совсем недалёкое прошлое. Как раз с потеплением опять зарядила ежегодная шарманка: в оконную щёлку стали бесцеремонно врываться рулады дворовой музыки — от разухабистого шансона до отвязного рэпа. Ведь рядом с их домом присоседился колледж с его общежитием. И сей «музон» с многоэтажным матерком хрипасто-шепелявых как бы певцов изрядно раздражал.
Мысленный поток вмиг потянул Анжелу ещё глубже в истёкшие дни. Это были, увы, не лучшие воспоминания.
Утром двадцать четвёртого февраля пробуждение оказалось не из приятных: уши будто заткнуло тяжёлым гулом самолётов. Однозначно, они летели над Волгоградом с военного аэродрома в Кап-Яре. Анжела ощутила глухую нервозность. «Их очень-очень много, если звук так долго не кончается, — напрашивался вывод. — Куда же их столько летит?».
Раньше военные самолёты (женщина толком не разбиралась, что там — истребители ли, бомбардировщики) частенько днём прочерчивали небо белыми полосами. Но чтобы в такую рань столько?.. Непонятно. Она почему-то боялась вылезать из-под цветастого одеяла, хотя пора было собираться на работу.
Страх, связанный с самолётами, врезался в гены с детства: неприятные звуки не предвещали ничего хорошего. Из чёрной пучины медленно всплыли льдинки воспоминаний ныне покойной мамочки. Она, заслуженный учитель литературы, часто рассказывала: «Августовский день двадцать третьего числа сорок второго никогда не забуду. После обеда горизонт с запада затянуло чёрной тучей. Когда она приблизилась, мы обмерли — на Сталинград надвигалась армада фашистских самолётов. Ужас не передать!.. Эти летающие кресты кидали и кидали бомбы. Мы из города переправились в Ленинск, надеялись отсидеться на левом берегу Волги. Как бы ни так — эти гады и там достали. Не могу объяснить, но казалось, крылатые машины со свастикой будто застыли над нами. Мы в панике нигде не могли спрятаться! Даже различала ухмыляющиеся морды в кабинах. Кругом взрывы, пламя, крики, истошные вопли! Когда через несколько часов затихло, сразу плач, стоны, треск горящих руин. И сизый, вонючий дым повсюду».
В предчувствии того, с чем не хотелось встречаться, Анжела замедлила шаги по ступенькам. Почти сразу вспомнила, как неделю назад пыталась спросонья шутейно корить себя: «Сама того желала! Испугалась сначала шума самолётов, потом — наступившей тишины. Уже готова была слушать даже «блатнячок» у общаги, лишь бы не тишину с её неопределённостью. Понятно, какая война сейчас? Тут бы от коронавируса миру отбиться. Хотя… В нашем беспокойном мире всё возможно».
В тот день поначалу показалось, что страхи беспочвенны — они лишь тревожащие призраки детства. «Пусть лучше эти шалопаи галдят! Забыла, как сама такая была?» — занималась женщина самоуспокоением.
Да всё обернулось не так.
Тогда Анжела полежала ещё с полчаса. Нехотя вылезла из кокона тёплой постельки во враждебную реальность. Вяло прошлёпала на кухню. Включила телевизор, дабы не терять минутки, пока варишь кофе.
На экране, как всегда, воцарился любимый президент. Что, впрочем, не удивляло — как без него начинать жизнь поутру! Но слух уловил необычайно жёсткие интонации главы государства: «В соответствии со статьёй Устава ООН… мы будем стремиться к демилитаризации и денацификации Украины…». Анжела чуть не поперхнулась бодрящим напитком.
Вон в чём дело! Ей не верилось в происходящее: «Неужели всё-таки война?». Правда, фраза о предании суду тех, кто «совершил многочисленные кровавые преступления против мирных жителей Донбасса» слегка вносила уверенность, что справедливость восторжествует. Хотя, помимо воли, в мозгу эхом откликнулась советская песня: «Киев бомбили, нам объявили, что началася война…». И оставалось лишь радоваться, что бомбят не Волгоград. История оборачивалась жутковатой фантасмагорией, и уже не поймёшь, где чёрное, а где белое. Да, российские войска вновь освобождают столицу Украины от нацистов. Однако женщина живо представила, как на том свете от подобных страстей-новостей вытянулись лица фронтовиков: «Как?! Снова?..».
Анжеле поплохело: разве может быть здо̀рово от того, что страна втянута в игру со многими неизвестными, где не ясно, каков выигрыш. И будет ли он вообще? Даже если назвать жестокую игру в солдатики туманной формулировкой «военная операция». Ладно, пусть в верхах болит о том голова! Политика столь тонкая вещь, что обыватель не различит её нюансов и при ярком свете в отличие от зоркого начальства. Только бы не пришлось затягивать пояса ради радостного патриотизма.
Когда уже к девяти утра опять стали съезжаться авто, хлопать двери и бренькать молодёжная музычка, женщине полегчало на душе. Обыденность покатилась по старой колее. Почти. Объявленное по телевизору приходилось принять, как неизбежный факт. Из клубка чувств-эмоций-мыслей вновь возникла мама, которая была ярой путинисткой: «Он у нас молодец, охраняет родину денно-нощно. Что бы мы без него делали?». И всегда повторяла, как выходец советского поколения: «Лишь бы не было войны». Дочь не перечила девяностолетней родительницей, лишь в очередной раз воображала президента, как сторожа на базе, — в тулупе и шапке-ушанке, с берданкой наперевес; ходит, бдит вдоль забора-границы, выискивая в темноте ворогов.
Пока Анжела мыла чашку, в неё вползла, помимо воли, крамола: «А как же в школе учили «Миру — мир»? «Хотят ли русские войны?». Хотя… Тому, кто послал самолёты на Сталинград, тоже верили миллионы. Да нет, десятки миллионов! Не жизнь, а сплошной сюр. Не знаешь, чему верить. Точнее, кому».
Молодая женщина открыла внешнюю дверь, достойную сейфа, живо выскочила, дабы не быть прищемленной ею. С улицы опять, как неделю назад, на неё обрушилось грохочущее от общаги цунами. Молодёжи-то хоть бы хны! Пугающие вести по телевизору их не трогали. Наоборот: даже в такую невесёлую пору учащиеся усмотрели плюсы. Анжела из новостей в мобильнике уже знала: колледж, якобы, заминировали. Чья-то злонамеренная шутка воспринималась беспечными ротозеями с воодушевлением — отличная возможность не томиться в душных аудиториях! Свобода вместо учёбы! Рэп-речитатив вовсю резонировал в ближайших кварталах. Компании там-сям курили, нарочито громко ржали и болтали.
Эмоциональный маятник Анжелы качнулся в противоположную сторону: «Конечно, здорово, что у них такой задор, но нельзя ли чуть потише? Надо сходить к коменданту общежития, пожаловаться».
Она ласково глянула на серый клён во дворе. Большое дерево из трёх голых стволов походило на греческую букву «пси», лишь выше оно ветвилось-кудрявилось. Для Анжелы клён был своеобразным талисманом — ведь душа по-гречески — «психея», а она была психологом по профессии. Залюбовалась снежной опушкой, прильнувшей к стволам, затем приказала себе: «Расслабься, вдох-выдох. Побольше свежего воздуха в лёгкие». И одёрнула себя: «Подожди, какие первые слова услышала, выйдя на улицу? Ага — «не спеши!».
Женщина придавала серьёзное значение всяким знакам: неожиданным словам, резко меняющимся событиям, странным явлениям и снам. Возможно, в самом деле, ей не сто̀ит прежде времени злиться? Пусть оболтусы повеселятся, коли возраст позволяет! Пусть не спешат, побыв чуть-чуть в юном неведении. Не о том ли предупреждение свыше? Мол, не торопись с выводами.
Её самость шизоидно раздвоилась: вроде, забавляют эти бестолочи, и одновременно раздражает их развязность, когда в стране сплошной напряг.
Она приближалась к гогочущей толпе возле машин. Мимо них прошмыгивали прохожие, тоже недовольно оглядываясь. Но это «не спеши!» чуть успокоило Анжелу: «Я бы тоже радовалась весенней погодке среди них. Что ж, надо всё принимать с любовью. Вселенная — то же зерцало, отражающее твоё настроение, твоё отношение к жизни».
Внезапно наступила тишь… Следом в небесном оконце — среди пасмурной хмари — скользнул солнечный луч. Окрестности озарились благостным сиянием. Тишина длилась несколько секунд. Потом в воздухе разлилась совершенно иная песня. Нет, это была явно не опера, но вполне приличная мелодия с нормальным текстом. Как-будто ребятишки в момент исправились, решив послушать нечто более достойное. Женщина словно выплыла из грязного потока в чистую заводь. Нежданное чудо поразило до глубин сердца: «Каков подарочек судьбы!».
Шокированная парадоксальной переменой Анжела захотела тотчас поделиться своими переживаниями с кем-либо. Набрала на мобильнике номер давнего друга, нервно засмеялась в трубку:
— Слушай, Вячеслав. Мне сейчас самой нужна душевная помощь. Выслушаешь?
И не дожидаясь ответа, обрушила на знакомого вал чувств, мыслей, воспоминаний.
Ей было пять лет, когда она играла с чуть старшим братом на полу. После воскресного обеда родители бурно обсуждали на диване испытания американцами атомной бомбы. Всплыли уже будто подзабытые Хиросима с Нагасаки. Отец был уверен, что дети вряд ли вообще понимают, о чём он делится с матерью:
— Представляешь, сотни тысяч сгорели в огненном аду! Огромный чёрный гриб из дыма и пыли, и нет це-е-лого города. Всюду трупы и развалины. Пока моргнёшь, уничтожен Сталинград, за который мы бились с немцами двести суток! И ничто не спасёт…
Мать сидела с расширенными зрачками от представленной картины. Её ужас передался маленькой Анжелке.
— Я мало что поняла тогда, — с надрывом произнесла женщина. — Только неотступно преследовал кошмар: над красивым городом поднимается гриб похожий на поганку, потом падает огромной шляпкой на людей, дома, мой детсад… Впечаталось, как раскалённая железка в кожу. До сих пор хочется спрятаться куда-нибудь от мучительного видения. Да куда убежишь, если оно внутри тебя? Чувство беззащитности, как у кролика, над которым злыдни проводят эксперименты. И никому ты не нужен.
— Ну-ну… — протянул неуверенно Вячеслав. — Кажется, пели что-то воодушевляющее: «Люди, остановите эту смерть во имя завтрашнего дня…». Ещё об облаке атомной пыли в океане. Да это теперь никто не слушает. Люди давно с ума сошли!
Хотя Вячеслав был уже на пенсии, но из-за неуёмной натуры мчался на машине, как всегда, по личным делам. Поэтому постарался быть краток:
— Анжел, не могу говорить — еду в центр. Вот чем тебя успокоить? В России сплошь революции, войны, голод, перестройка, ковид, опять война, чёрт всех возьми! Уж сколько видали, через себя кидали! И хорошо, что нациков на Украине прижмут, иначе бы они нас прижали. Хотя, честно говоря, достал патриотизм враскоряку. Значит, кто жировал все эти годы, теперь призывают за деньги родину любить! Как тот негодяй с дудочкой. Мол, страна — в опасности. Мы-то поддержим, да кто за нас расхлебает баланду? А-а… Без толку болтать. Извини, пока!
— Давай, пока, — кивнула в пустоту Анжела и отключилась тоже. Сказала уже больше себе: — Спасибо на том, что выслушал.
Конечно, жаль, что не удалось толком побеседовать. Ей впервые хотелось излить переполнявшие её эмоции. О том, как чувствовала собственную беззащитность с малолетства. Какая горечь охватывала её от того, что загадили Землю до невозможности, и нет никакого закона, чтобы наказать виновников этого беспредела, да так, чтобы они жалели об этом до конца жизни. Как решила выучиться на психолога, чтобы помогать всем нуждающимся в утешении. Эх… Самой не с кем перемолвиться словечком.
Поделиться книгой: