Долгий рождественский обед

РОДЕРИК. Я буду жить до девяноста лет.

ЛЮСИЯ. Боюсь, что сегодня ему не надо бы вставать на коньки.

РОДЕРИК (у самого портала, неожиданно удивленный). Да, но… но… но не теперь!

Он выходит.

ЛЮСИЯ (вытирая глаза). Кузен Брэндон, он был такой молодой, такой умный. (Повышая голос, борясь с глухотой кузена Брэндона.) Я говорю, он был такой молодой, такой умный. — Никогда не забывайте своего отца, дети. Он был хорошим человеком. — Но впрочем, он не хотел бы, чтобы мы горевали о нем сегодня.

ЧАРЛЬЗ. Женевьева, что тебе — белого мяса или ножку? Мама, еще кусочек?

ЛЮСИЯ (надевает седой парик). Женевьева, я так ясно помню наш первый рождественский обед в этом доме. Ровно двадцать пять лет назад. Матушка Байярд сидела вот здесь, в своем кресле-каталке. Она еще помнила времена, когда повсюду жили индейцы, и тогда еще на тот берег ей приходилось переправляться на плоту.

ЧАРЛЬЗ и ЖЕНЕВЬЕВА. Быть того не может! Это неправда!

ЛЮСИЯ. Очень даже может — даже я помню, когда в городе была только одна мощеная улица. И это еще хорошо, если кое-где попадались деревянные мостки. (Громче, кузену Брэндону.) Мы ведь еще помним, когда у нас не было тротуаров, не правда ли, кузен Брэндон?

КУЗЕН БРЭНДОН (с наслаждением). О, да! Хорошие были времена.

ЧАРЛЬЗ и ЖЕНЕВЬЕВА (вполголоса вторят). Да, хорошие были времена.

ЛЮСИЯ. …а как вчерашний бал, Женевьева? Вы хорошо провели время? Надеюсь, дорогая моя, ты не танцевала этот ужасный вальс. Я считаю, что девушка нашего круга должна служить примером. Надеюсь, Чарльз не спускал с тебя глаз?

ЖЕНЕВЬЕВА. У него не было ни секунды, чтобы взглянуть на меня. Он таращился на Леонору Бэннинг. Знаешь, мама, его тайна уже известна всем. Я думаю, он собирается жениться на Леоноре.

ЧАРЛЬЗ. Ни на ком я не собираюсь жениться.

ЛЮСИЯ. Ну почему же, она хорошенькая.

ЖЕНЕВЬЕВА. А я, мама, никогда не выйду замуж — всегда буду рядом с тобой, в нашем доме, как будто жизнь — это один долгий счастливый рождественский обед.

ЛЮСИЯ. Дитя мое, ты не должна так говорить!

ЖЕНЕВЬЕВА. Ты не хочешь, чтобы я была с тобой? Чтоб я всегда была с тобой, да?

Люсия заливается слезами.

ЖЕНЕВЬЕВА. Ну что ты, мама, какая ты глупая! Ну что здесь такого печального? Ничего печального здесь нет!

ЛЮСИЯ (вытирая глаза). Прости меня. Мне просто немного не по себе… вот и все.

Чарльз идет к двери и вводит Леонору Бэннинг.

ЛЕОНОРА (целует Люсию в висок). Доброе утро, матушка Байярд. Доброе утро всем вам. Сегодня поистине великолепное рождественское утро.

ЧАРЛЬЗ. Немного белого мяса? Женевьева, матушка, Леонора?

ЛЕОНОРА. Какая красота сегодня! На деревьях все веточки обледенели. Такое не часто увидишь.

ЧАРЛЬЗ (громко). Дядюшка Брэндон, еще одну? — Роджерс, налейте дядюшке вина.

ЛЮСИЯ (Чарльзу). Помнишь, как обычно делал твой отец? Кузену Брэндону будет приятно. Знаешь — (как будто подняв бокал) — «Дядюшка Брэндон, бокал вина…»

ЧАРЛЬЗ (приподнимаясь). Дядюшка Брэндон, бокал вина с вами, сэр.

БРЭНДОН. Бокал вина с вами, сэр. За дам, благослови их всех, Господь.

ДАМЫ. Благодарим вас, джентльмены!

ЖЕНЕВЬЕВА. И если я поеду заниматься музыкой в Германию, то обещаю, что вернусь к Рождеству. Этого дня я не пропущу.

ЛЮСИЯ. Страшно даже подумать, как там ты будешь совсем одна, среди чужих.

ЖЕНЕВЬЕВА. Но, мамочка, время пролетит так быстро — ты и не заметишь, что я уехала. Оглянуться не успеешь, как я уже вернусь.

Появляется няня с коляской. Зеленые ленты.

ЛЕОНОРА. О, какой ангел! Такого малыша на всем свете нет. Дайте же я его возьму, няня.

Но няня, пройдя через всю сцену, решительно выкатывает коляску в черную дверь.

ЛЕОНОРА. О, я так любила его!

Люсия подходит к ней, обнимает за плечи, и они, говоря что-то друг другу шепотом, медленно идут по комнате. Потом Люсия передает ее Чарльзу, который ведет ее снова по тому же кругу.

ЖЕНЕВЬЕВА (когда ее мать садится, мягко). Я могу чем-нибудь помочь?

ЛЮСИЯ (приподняв брови, печально). Нет, моя дорогая. Только время, только течение времени может помочь в этом.

Чарльз и Леонора возвращаются к столу.

ЛЮСИЯ. Как вы думаете, может, нам позвать кузину Эменгарду, чтобы она жила с нами? Места здесь хватит на всех, и ей совсем незачем вечно учить первоклассников. Она ведь нам не помешает, правда, Чарльз?

ЧАРЛЬЗ. Конечно, нет. Даже наоборот. Кому еще картошки? И соуса? Мама, хочешь еще индейки?

Брэндон поднимается и медленно направляется к черному порталу. Люсия встает и мгновение стоит, закрыв лицо руками.

БРЭНДОН (бормочет). В те времена на Аляске было здорово…

ЖЕНЕВЬЕВА (приподнявшись, в испуге смотрит на мать). Мама!

ЛЮСИЯ (поспешно). Тише, моя дорогая. Это пройдет. Не бросай свою музыку, слышишь. (Женевьева пытается двинуться за ней.) Нет-нет. Мне хочется побыть немного одной. (Она поворачивается и направляется вслед за кузеном Брэндоном.)

ЧАРЛЬЗ. Если бы республиканцы объединили все свои голоса, вместо того чтобы ругаться между собой, они могли бы помешать его избранию на второй срок.

ЖЕНЕВЬЕВА. Чарльз, матушка ничего нам не говорит, но последнее время ей нездоровится.

ЧАРЛЬЗ. Что ты, мама, мы же собирались на пару недель во Флориду.

Брэндон выходит.

ЛЮСИЯ (улыбаясь Женевьеве, делает ей знак рукой). Не глупи. Не горюйте.

Она сжимает руками горло, губы ее что-то шепчут, и она безмятежно и тихо уходит. Женевьева неподвижна, глядит ей вслед. В этот же момент слева появляется няня с коляской. Бледно-желтые ленты. Леонора бросается коляске.

ЛЕОНОРА. Мои дорогие двойняшки… Чарльз, они восхитительны, правда же! Посмотри на них. Нет, ты только посмотри на них!

ЖЕНЕВЬЕВА (опускается на стул, закрыв лицо руками). А что делать мне? Что мне остается!

ЧАРЛЬЗ (наклоняясь над коляской). Кто из них кто?

ЛЕОНОРА. Мне кажется, будто до меня ни у кого не было близнецов. Вы только поглядите на них! И почему господь не дал матушке Байярд увидеть их!

ЖЕНЕВЬЕВА (обезумев от горя, резко встает, громко). Я больше не могу. Я этого не вынесу.

ЧАРЛЬЗ (быстро подходит к ней. Они садятся. Он горячо шепчет, взяв ее руки в свои). Но Женевьева, Женевьева! Как ужаснулась бы мама, при одной мысли, что… Женевьева!

ЖЕНЕВЬЕВА (сотрясаясь от горя). Я никогда не говорила ей, какая она была замечательная. Мы все обращались с ней так, будто она была гостьей в доме. Мне казалось, она вечно будет здесь.

ЛЕОНОРА (робко). Женевьева, дорогая моя, пойди сюда на минутку. Мы назовем девочку Люсией в честь бабушки — тебе это будет приятно? Ты только посмотри, какие у них ручки!

Женевьева берет себя в руки и идет к коляске. Она вымученно улыбается.

ЖЕНЕВЬЕВА. Они прелестны, Леонора.

ЛЕОНОРА. Дай ему палец, дорогая. Пусть он за него подержится.

ЧАРЛЬЗ. А мальчика мы назовем Сэмюэлем. — Ну, а теперь давайте продолжим наш обед. Не уроните их, няня. По крайней мере не уроните мальчика. Он нужен нам для фирмы.

ЛЕОНОРА (она смотрит, как няня увозит коляску в холл). Когда-нибудь они вырастут. Подумать только! Они войдут и скажут: «Здравствуй, мама!» (Ее распирает от счастья.)

ЧАРЛЬЗ. Ну что же, давайте выпьем. Леонора, Женевьева? В вине много железа. Эдуардо, наполните бокалы дам. Сегодня такое ясное морозное утро. В такие дни мы с отцом катались на коньках. А мама приходила из церкви и говорила…

ЖЕНЕВЬЕВА (задумчиво). Да-да, она говорила: «Такая замечательная проповедь. Я плакала от начала до конца».

ЛЕОНОРА. А почему она плакала?

ЖЕНЕВЬЕВА. То поколение всегда плакало на проповеди. Так уж они были устроены.

ЛЕОНОРА. Странно…

ЖЕНЕВЬЕВА. Они ходили в церковь с детства, и я думаю, что проповедь напоминала им об отцах и матерях, так же, как рождественский обед напоминает нам. Особенно в таком старом доме.

ЛЕОНОРА. Он действительно очень старый, Чарльз. И такой уродливый со всеми этими железными решетками и жутким куполом.

ЖЕНЕВЬЕВА. Чарльз! Ты что, собираешься переезжать?

ЧАРЛЬЗ. Нет-нет. Я не уеду отсюда. Но боже мой, дому уже полсотни лет. Весной мы уберем купол и построим новый флигель у теннисного корта.

С этого момента Женевьева начинает меняться. Она сидит прямее, уголки ее губ застывают. Она становится прямолинейной и слегка разочарованной старой девой. Чарльз превращается в обыкновенного, немного напыщенного бизнесмена.

ЛЕОНОРА. Может быть, мы все-таки позовем вашу кузину Эменгарду, чтобы она жила с нами? Она такая заботливая.

ЧАРЛЬЗ. Ну так напишите ей. Вытащите ее наконец из этой школы.

ЖЕНЕВЬЕВА. Кажется, мы вспоминаем о ней только под Рождество, когда приходит ее поздравительная открытка.

Снова появляется няня с коляской. Голубые ленты.

ЛЕОНОРА. Мальчик! Еще один мальчик! Вот наконец вам и Родерик!

ЧАРЛЬЗ. Родерик Брэндон Байярд. Настоящий мужчина.

ЛЕОНОРА. До свидания, мой мальчик. Не расти слишком быстро. Да-да-да. Агу-агу-агу. Оставайся таким же. Спасибо, няня.

ЖЕНЕВЬЕВА (которая не выходила из-за стола, сухо повторяет). Оставайся таким же.

Няня с коляской уходит. Остальные возвращаются на свои места.

ЛЕОНОРА. Теперь у меня трое! Первый, второй, третий. Два мальчика и девочка. Я их коллекционирую. Это так замечательно! (Через плечо.) Что, Хильда? А, приехала кузина Эменгарда! Входите, кузина.

Она идет в холл и встречает кузину Эменгарду, на которой уже седой парик.

ЭМЕНГАРДА. Так приятно быть с вами, в кругу семьи.

ЧАРЛЬЗ (предлагает ей стул). Близнецы уже полюбили вас, кузина.

ЛЕОНОРА. И малыш сразу же привязался к ней.

ЧАРЛЬЗ. Кузина Эменгарда, а кем мы приходимся друг другу? Ну-ка, Женевьева, это твоя специальность. — Но прежде, дорогая, еще индейки? А кто хочет клюквенного соуса?

ЖЕНЕВЬЕВА. Сейчас я соображу: бабушка Байярд была вашей…

ЭМЕНГАРДА. Ваша бабушка Байярд была троюродной сестрой моей бабушки Хаскинс через Уэйнрайтов.

ЧАРЛЬЗ. В общем, все это есть в книге где-то там наверху. Это ужасно интересно.

ЖЕНЕВЬЕВА. Ничего подобного. Нет такой книги. Все, что знаю я, я узнала по надгробным плитам. И будьте уверены, приходится счистить целую гору мха, чтобы найти хоть одного прадеда.

ЧАРЛЬЗ. Существует предание, что моя бабушка Байярд пересекала Миссисипи на плоту, когда еще не было ни мостов, ни паромов. Она умерла еще до того, как родились мы с Женевьевой. Конечно, в нашей великой молодой стране время бежит очень быстро. Положить вам клюквенного соуса, кузина Эменгарда?

ЭМЕНГАРДА (робко). Наверное, в Европе с ее ужасной, ужасной войной время тянется гораздо медленнее.

ЧАРЛЬЗ. Пожалуй, периодические войны — это не так уж и плохо в конце концов. Они выводят весь яд, скапливающийся в нации. Это как вскрывшийся нарыв.

ЭМЕНГАРДА. Боже мой, боже мой!

ЧАРЛЬЗ (с ударением). Да, это как нарыв. Хо-хо! Вот и наши двойняшки.