Помоги проекту - поделись книгой:
Люба замотала головой, так усердно, так искренне, что почувствовала собственную ложь. По вкусу она напоминала забродившее варенье.
– Избави мя, Господи, от обольщения богомерзкого и злохитрого антихриста, близгрядущего, и укрой меня от сетей его в сокровенной пустыне Твоего спасения, – затараторила Люба. – Даждь ми, Господи, крепость и мужество твердаго исповедания имени Твоего святого, да не отступлю страха ради дьявольского, да не отрекусь от Тебя, Спасителя и Искупителя моего…
Огненные глаза в сенях блеснули особенно ярко, погасли и загорелись вновь, и так часто-часто, что Люба все поняла. Уверенность, обретенная было с первыми словами, растаяла, как выброшенная на солнце медуза. Кто бы там ни прятался в темноте, молитва его только рассмешила. Да и неудивительно. Не было в ней искренности и силы, с которой маленькая Люба читала ее, входя в темный пахнущий сырой землей погреб.
– Изыди-и! – бессильно простонала Люба, чувствуя, как раскаленные дорожки побежали по щекам.
Обжигающие слезы падали ей на руки и, разбиваясь о кожу, беззвучно отрицали: нет.
– Надежда права? Мы в аду?
Шмыгая носом, захлебываясь от жалости к себе, Люба страстно желала услышать что угодно, какой угодно ответ, лишь бы не утвердительный.
Ветер с разбегу швырнул в стекло пригоршню мелких кристалликов снега.
– Нет. Нет, нет, нет! – Люба замотала головой, разбрызгивая слезы во все стороны. – Нет. За что? За что, Господи?!
Ее горячечный, наполненный обидой и непониманием шепот тонул в гулком хохоте ветра, забравшегося в трубу.
–
Люба протянула вперед дрожащие руки, пытаясь задобрить молчаливо хохочущие глаза.
– Их-то за что?! Их за что?! Я душа пропащая! Я убийца, жизнь нерожденную обрывала! Мне в аду самое место! А их-то за что, ирод окаянный?!
–
– Не мучай их! – умоляла Люба, за слезами почти не видя горящих глаз. – Не мучай, отпусти на Небо! Не место им здесь! Они праведницы! Они в жизни зла не делали, не грешили! Меня оставь, а их отпусти!
– Отпусти! Отпусти! Отпусти!
Собственный голос показался Любе жалким и пришибленным. Кто-то наступил ей на горло, выдавил воздух. И кто-то действительно стоял рядом, тряс ее за плечи. Мягкие широкие ладони ухватились за ворот ночнушки, отчего та впилась под подбородок.
– Ве-ра, от-пус-ти… – с трудом выдавила Люба и с облегчением откинулась на подушку, вдыхая воздух полной грудью.
Над Любой склонилась Вера – на плечах пуховый платок, на лице озабоченность. На столе подрагивало пламя свечи. Из спальни, словно заспанное привидение, выплыла Надежда. Она по-детски терла кулаком глаза, и в эту секунду Люба готова вырвать свое сердце, лишь бы старшая сестра была счастлива.
– Что там? – зевая, пробормотала Надежда. – Что случилось? Чего орете?
– Любаше сон плохой приснился, – ответила Вера, но в ее обеспокоенном взгляде читалось что-то большее, какое-то понимание.
Охая и кряхтя, Надежда дошла до лежанки, где, сотрясаемая крупной дрожью, обняв колени, сидела Люба. Неожиданно присела рядом, взяла разгоряченную влажную ладонь сестры в свою, сухую и шершавую. Второй рукой взяла руку Веры, а та, в свою очередь, замкнула круг.
– Помолимся, сестры, – сказала Надежда, могучим зевком изгоняя остатки сна. – Помолимся за души наши многогрешные.
И они молились. Долго, самозабвенно, с небывалым упоением. Но только Люба видела, что закрытая с вечера дверь в сени приоткрыта. И что там, среди суетливых теней, отброшенных неровным свечным огоньком, поблескивают знакомые с детства чудовищные глаза.
Он никуда не делся. Он здесь. И теперь он станет приходить чаще.
Возлюбленные
Светозарево, декабрь
Зима пришла убивать. Котовы поняли это не сразу, поначалу обрадовались, как дети. Снежки лепили, строили крепость, хохотали, валялись в искристой белизне. Вера была такой счастливой, и казалось, что лето продолжается, а снег – это те же одуванчики, только холодные! Но снег падал, и падал, и падал, и падал, и веселье стало сменяться неясной тревогой.
Сперва намело по щиколотку. Потом – по колено. Илья круглыми днями расчищал небольшой дворик, прокапывался к сараю с курами, к гаражу, где ржавела старая «шестерка», и, непонятно зачем, к калитке. За неделю две лопаты сломал, но снег упрямо окружал дом, стягивая кольцо белой удавки. Дороги, заборы и соседние избы поглощал белый зыбучий песок. Деревья стали ниже, приземистее. На огороде замерзшим мертвецом торчал снеговик, слепленный в благословенные ноль градусов. Его оплывший, подточенный ветром силуэт выглядел жутковато, особенно вечером. Илья несколько раз порывался снести его, но, намаявшись за день, махал на эту затею рукой. Тащиться за пределы двора, чтобы стереть с одутловатой физиономии угольный оскал да сбить ведро с башки, к вечеру казалось блажью.
Большой Белый Зверь снова вернулся и, не встретив сопротивления, вольготно разлегся где пришлось. По ночам он насмешливо завывал в печной трубе и царапал стекло мелкой ледяной шрапнелью. Он никуда не спешил. Два маленьких человечка станут его добычей, раньше или позже. Он подождет, сколько потребуется.
Три, поправил себя Илья. Три человечка. Хотя думать о третьем как о полноценном человеке все еще было непривычно. Ни имени, ни пола, ни цвета глаз. Возраст, и тот – самый примерный. Задержка у Веры случилась в конце лета. Четыре месяца? Пять? Вера уверяла, что сейчас декабрь, время к Новому году, но вновь следить за календарем они начали в августе… Если, конечно, то был август… Сколько потеряно дней, а то и недель, кто подскажет?
Деревья резко шагнули назад, оставив Илью один на один с открытым пространством. До горизонта в обе стороны вытянулась спящая подо льдом Вятка, перетянутая в середке мостом, точно поясом. На другом конце угадывались пугающе пустые улицы, заставленные черными домами. Старенький красный «Буран» с рычанием вполз на мост. Встречный ветер забарабанил в лобовое мелкими льдинками. Илья непроизвольно прижался к сиденью. Неспешно лавируя меж редкими машинами, он спрашивал себя: откуда этот липкий озноб, скользящий между лопатками? Неужели и впрямь боится? Сам ведь миллион раз говорил Верке, что, кроме них, никого в мире не осталось, так отчего же?.. За плечами ружье, на поясе – нож, да и в руках силы хватит кому угодно шею свернуть… Но чем ближе подбирались залегшие в снегах дома, чем ярче становился голодный блеск их стекол, тем сильнее хотелось Илье бросить все к чертовой матери и рвануть обратно. Вот только бензин… «Буран» взревел надрывно. Да что там бензин, на обратную дорогу новый снегоход нужен! Но главное – лекарства. Нельзя возвращаться без лекарств для Веры.
Ее скрутило резко и всерьез. Вечером носилась по избе, стряпала рыбник – румяная, веселая, стройная, несмотря на округлившийся животик. А утром Илья обнаружил в своей постели бледную немочь с красными глазами и распухшим носом. Илья заглянул в аптечку, впервые за все эти месяцы, и, впервые же, испугался по-настоящему. Йод, зеленка, бинт, вата, аспирин да какие-то капли с истекшим сроком годности. Случись что серьезное…
В селе Илья обшарил все дома, числом восемь, и нашел много полезного. От гриппа, от простуды, жаропонижающее, отхаркивающее, от бессонницы и запора, от кашля и изжоги. Стариковские избы ассортиментом не уступали иным аптекам. Спокойствие вернулось и продержалось ровно до того момента, когда Илья с полным мешком лекарств вернулся домой. Вера распечатывала упаковки, жадно впивалась глазами в инструкции и разочарованно откладывала в сторону. Илья подбирал мятые бумажки, разглаживал, читал.
«…имеются противопоказания к применению при беременности…»
«…научные сведения о возможности применения препарата в период беременности отсутствуют или противоречивы…»
«…применение возможно только по строгим показаниям врача».
И невидимые холодные пальцы, едва-едва ослабив хватку, снова сжимали его сердце. В мешке не нашлось ничего подходящего.
В целом мешке.
Ничего.
Уговорить Веру… Ну да, он попробовал. После чего молча пошел в гараж деда Антона: выгонять допотопный «Буран», единственный транспорт, способный доехать до города и не застрять. Нет, конечно, можно было поискать в соседних селах, в одном из них когда-то работал фельдшерский пункт, но Илья слышал, как шуршит убегающее сквозь пальцы время, поэтому сразу поехал в Слободской. Пусть маленький, а все же город, с поликлиниками и аптеками. Всего-то километрах в пятидесяти. Если снегоход не развалится по пути, если хватит горючего, если не выдаст бог и не съест свинья, можно обернуться до темноты.
Веру оставлял с тяжелым сердцем. Порознь, впервые за… Впрочем, сегодня они многое делали, думали и ощущали впервые. Будто жить заново учились. Скорлупа их частного рая треснула под ледяными клыками Большого Белого Зверя, и в проломы потянуло смертоносной стужей.
В Слободском Илья никогда не останавливался надолго. Всегда на бегу, всегда проездом из Кирова. Раньше – проведать бабушку с дедом. Потом одного деда. А в этом году – впервые повез в опустевшее родное гнездо любимую, не зная, как все обернется. В Слободском они закупались мелкими благами цивилизации перед тем, как окончательно окунуться в мир без водопровода, центрального отопления и мягкой туалетной бумаги. Илья никогда не покупал здесь лекарств – не было нужды, – но аптеку нашел безошибочно. От моста ехал прямо, покуда не наткнулся на улицу Ленина. Там и свернул, рокотом «Бурана» подняв в воздух большую стаю ворон. Аптека нашлась быстро – присыпанная снегом вывеска с большим красным крестом.
Входить пришлось через витрину, дверь завалило основательно. Звон разбитого стекла разлетелся по притихшим улицам тревожной сигнализацией. Где-то в низких тучах вновь сердито закаркали потревоженные вороны. Внутри было немногим теплее, чем на улице, зато гораздо спокойнее. Витрины заросли инеем, будто диковинным белым мхом. Здесь даже пахло, как на улице, хрустящим на зубах морозом. За прилавком разлился небольшой каток, уходящий истоками к порванному радиатору. Оскальзываясь, Илья прошелся вдоль полок, задумчиво разглядывая незнакомые этикетки.
Надо было поторапливаться, темнело быстрее, чем он ожидал, но, как назло, навалилась чудовищная апатия. Напряженная поездка стоила Илье немалого мотка нервов и наверняка прибавила седых волос на макушке. После давящего открытого пространства хотелось пересидеть в безопасности хоть полчасика. Тишина замкнутого помещения не пугала, даже наоборот. Снаружи Илью мучило что-то, какая-то фобия, названия которой он не знал. От скрипа собственных шагов, многократно отраженных мертвым городом, хотелось кричать и бежать что есть мочи, не разбирая дороги. В аптеке это жуткое вселенское одиночество ужималось до размера небольшой комнаты. А с этим Илья мог справиться.
У кассового аппарата он плюхнулся в кресло, с наслаждением откинувшись на мягкую спинку. И застыл. Блуждающий взгляд споткнулся. Небольшое зеркало отразило неясное движение за спиной. Легкий белый силуэт в глубине служебных помещений. Отчего-то Илья сразу понял: женский. Бледный призрак раскачивался, то пропадая из вида, то вновь возвращаясь. И все это – без единого звука. Лишь где-то на улице самозабвенно переругивалось воронье.
В голове в такт пульсу бухало: не одни, не одни, мы не одни. Но ни радости, ни облегчения эта мысль не приносила. Только удушающий ужас, парализующий волю. Негнущиеся пальцы мелко дрожали, не в силах совладать с простенькой застежкой ножен. Минуты шли, а Илья все царапал и царапал непослушную кнопку, безоружный, беззащитный, еле живой от страха. Призрак так и маячил в отражении, не приближаясь, но и не прячась. Его монотонное раскачивание гипнотизировало, но Илья боялся отвести взгляд. Все казалось ему: стоит отвернуться, и тут же на шее сомкнутся ледяные ладони. Так и смотрел, не мигая.
В какой-то момент Илье стало казаться, что сидит он тут уже вечность, медленно обрастая льдом от пяток до макушки. Ноги примерзли к полу, руки – к подлокотникам. Глаза остановились, вместо крови – застывающая шурпа из колотых льдинок. Илья понял, что умрет вот так, убаюканный собственным страхом, без борьбы, без сопротивления, и Верка…
Верка!
Илья вылетел из кресла пушечным ядром, сжатый, твердый, смертоносный. Скрюченные пальцы рванули рукоять ножа, с мясом выдирая проклятую кнопку. Зазвенело, загрохотало так, что Илье почудилось, будто он и впрямь пробил ледяной панцирь, хотя на деле разлетелась задетая витринная стойка. Горло болезненно обожгло криком. Перебарывая ужас, по-бычьи склонив голову, он бросился в атаку, на непонятное, белое, жуткое, невесомо парящее в полуметре от пола.
Лихого нападения не вышло. Через два шага ноги разъехались на льду, и Илья, нелепо размахивая руками, не вбежал – въехал в подсобку на скользких подошвах. Призрак влепился в его перекошенное лицо, мягко обнял за шею, ослепил. Илья растянулся на полу. Пуховик смягчил удар, серьезно досталось разве что локтям, но вставать Илья не торопился. Было мучительно стыдно за собственную глупость и трусость, за чертову нерешительность. Он ведь едва не умер от страха!
Уличные тени удлинялись. Вороны давно перестали возмущаться и вернулись на свои места. За полсотни километров от Слободского Вера провалилась в тяжелый, наполненный кошмарами, горячечный сон. Илья лежал, накрытый пыльным аптекарским халатом, как мальчишка, что прячется от чудищ под одеялом, и погнутая металлическая вешалка упиралась ему в подбородок.
Трижды с обочины под гусеницы выпрыгивали зайцы. Не замирали, ослепленные фарой, а именно кидались, с обреченностью и целеустремленностью камикадзе. Их предсмертный визг перекрывал даже рокот мотора, ознобом продирая спину Ильи. Помешать движению они не могли, но нервов подпортили изрядно. Еловый лес сдвинулся, сомкнул колючие стены. Ущербная луна нависла, растянулась по небу недоброй усмешкой, желтой, как звериные зубы. Лицо ломило от холода, а пальцы примерзли к рулю, и поминутно хотелось бросить взгляд через плечо, чтобы убедиться, что бегущий по пятам мрак не подобрался слишком близко.
Когда клубы морозного воздуха соткались в двухметровую горбатую фигуру, увенчанную рогами-лопатами, Илья не выдержал и с криком направил снегоход на обочину. На его удачу, доехать до деревьев не позволили густые кусты. Снегоход воткнулся в них и заглох, а Илья, не докрутив двойное сальто, приземлился на спину, мягко и почти безболезненно. Вскочил сразу же, перебрасывая ружье со спины на грудь. Смахнул с бровей налипший снег, проморгался, приноравливаясь к лунному свету. Успел заметить, как удирает, высоко вскидывая тонкие ноги, громадный силуэт. Затрещали кусты, и все стихло. Лишь ветер в ушах да далекий волчий вой. Илья поежился.
Реанимировать верный «Буран» не удалось. По счастью, наст держал даже с туго набитым рюкзаком. Ружье Илья нес в руках; с предохранителя снял, палец на спусковом крючке. Так было чуточку спокойнее. Минут через двадцать он вышел к мосту, и синий указатель поведал ему, что здесь протекает «р. Ужоговица». Илья сцепил застучавшие зубы и перешел на легкую трусцу. До Веры оставалось чуть меньше двадцати километров.
Вой настиг его у самого дома, уколол в позвоночник, сделал ноги ватными. Илья обернулся в надежде разглядеть оставшийся за спиной поселок, а вместо этого увидел три тени, что отделились от монолитной черноты елового леса. Посмотрел вперед, где на пригорке тепло желтела одинокая точка, и понял, что не успеет.
Сколько деревень миновал он на пути сюда? Когда-то Илья помнил их наизусть, от указателя к указателю, но свинцовая усталость сплюснула мозг, оставив место лишь для самого важного – желания выжить, чтобы выжила Вера. А ведь можно было просто остановиться, войти в любой дом, затопить печь, дождаться утра в тепле и безопасности. Или прошерстить дворы на предмет еще одного снегохода. Но мысль, что Вера одна, сходит с ума, не зная, где он и что с ним, гнала вперед, глуша страх и усталость.
Илья сделал неуверенный шаг и замер. Она найдет меня, подумал он. Рано или поздно победит болезнь и однажды утром выйдет на улицу. А там буду я. Точнее то, что от меня останется. Или, еще хуже, услышит и выбежит меня спасать. Она может. Даже с температурой под сорок.
С глухим шлепком рюкзак упал на снег. Илья старательно вытоптал себе небольшую площадку, чтобы ненароком не увязнуть в нужный момент. Стянул варежки, принялся дыханием отогревать окоченевшие пальцы. Два ствола, два выстрела. Времени перезарядиться не будет. Илья вынул нож, прижал к ружью лезвием параллельно стволу. Не очень удобно, но времени может не хватить и на то, чтобы дотянуться до ножен.
Волки бежали слаженно, как вышколенные солдаты. В центре – высокая широкогрудая тень, по флангам – две тени поменьше. Может, на самом деле так они и атакуют, Илья ни черта не знал о волчьих повадках, но в движениях этой троицы сквозило что-то ненатуральное.
Он упал на колено, выцеливая левого. Надо снимать крайних, пока они еще в поле зрения. Обойдут с боков – пиши пропало. Илья глубоко вдохнул, вспоминая, как летом они с Верой палили по бутылочкам. С двадцати шагов она выбивала восемь из десяти. Он – всего лишь шесть.
Илья выдохнул, очищая легкие от воздуха, а руки от дрожи, и после этого счет пошел на секунды.
Двадцать шагов. Левый волк на мушке. Бежит, опустив острую морду. Выстрел, и он споткнулся, зарылся в снег, не успев даже заскулить.
Илья перевел дыхание и поймал на мушку правого. Десять шагов. Чертовски близко. Уже не просто тени, призраки с горящими глазами. От грохота заложило уши, но он все равно различал шумное жадное дыхание. Запах пороха разъедал ноздри. На мгновение Илье показалось, что он промахнулся, но серый остановил бег, завалился на бок и больше не двигался.
Ружье упало в снег. Мороз вцепился в оголенные руки, и Илья услышал, как трещит на ладонях кожа, когда он сжал нож. Пять шагов. Четыре. Илья попытался встать и понял, что ошибся – в скорости, в расстоянии, в своей готовности драться до конца – во всем. А потом, точно фары выезжающего из тоннеля поезда, из темноты на него прыгнули горящие желтые круги, и сильные лапы ударили в грудь, опрокидывая на спину. Пахнуло грязной шерстью и гнилым мясом, что-то с силой рвануло за ворот, так, что на мгновение оторвало от земли. Илья заорал, вслепую тыча ножом.
В лицо брызнуло горячим…
От мятных леденцов Верин голос, сиплый, надтреснутый, немного оттаял. Она уже не выдавливала слова, а разговаривала вполне сносно.
– Люшка, ты не простынешь? У тебя руки до сих пор холодные…
Вера накрыла его ладонь своей, тоненькой, как веточка. Илья усмехнулся невесело: еле живая, а все о нем, здоровом лбе, печется.
– Это просто ты горячая. Завтра можно печь не топить, будем от тебя греться, – неловко пошутил он. – Меньше болтай, больше отдыхай.
– Бе-е-едный мой… – тускло улыбнулась Вера. – Ты когда зашел, у тебя лицо, как простыня, белое было. Щеки – мраморные, точно обморозил! Мне так стыдно стало, что я такая размазня.
Голова ее покоилась у Ильи на коленях. В доме было натоплено, но дыхание любимой женщины все равно казалось Илье обжигающим. Припечатав его ладонь к своему животу, Вера умиротворенно прикрыла глаза. Пшеничные пряди разметались по бледному лицу. Илья осторожно убрал их, впервые заметив, как истончила и высушила зима шикарные Веркины волосы. Пальцы все еще подрагивали.
– Страшно было? – тихо спросила Вера.
Заметила-таки. Даже спросила тем единственно верным тоном, не оставляющим места для пустой бравады и никому не нужного бахвальства. И все же Илья соврал. Не мог не соврать, зная, что в сенях под лавкой спрятан подранный пуховик, залитый волчьей кровью.
– Да ну, брось, чего там бояться? Устал просто. Ты спи, лучше восстанавливайся.
Сказал уверенно, даже сам поверил на секунду. Но перед глазами стояли безлюдные улицы, засыпанные снегом, и черные скелеты деревьев, усеянные молчаливыми воронами, а где-то на краю густых теней танцевал жуткий белый призрак. И петляла обратная дорога, утопающая во мраке зимней ночи. Надсадно ревел «Буран», силясь разогнать темноту светом единственного подслеповатого глаза. И все не оставляло паскудное чувство, ничем не подкрепленная, необъяснимая уверенность, что некая сила очень не хотела, чтобы Илья вернулся. И почти преуспела в этом.
– А мне показалось, ты стрелял, – зевнув, сказала Вера. – Я проснулась, а в ушах звон такой, вот как после выстрела бывает. Я знаешь как перепугалась? Подумала, не дай бог с тобой что-то случилось.
– Ерунда какая, с чего мне стрелять? Не пацан вроде, по дорожным знакам шмалять. – Илья успокаивающе погладил Веру по плечу. – Тем более ночью. Тем более когда ты рядом.
– Знаешь, я сейчас поняла, что не слышала, как ты приехал. Ты снегоход обратно к деду Антону загнал?
Илья кивнул, хотя знал, что она не видит.
– И порохом от тебя тянет… – Она завозилась беспокойно, вцепилась в него руками, ощупывая. – Люшка, ты точно вернулся? Я не брежу?
– Точно, точно, Вер, – уверенно ответил он, хотя уверенности как раз и не чувствовал. – Я вернулся, и все хорошо…
– Ты только не вздумай заболеть… – прошептала Вера, засыпая. – Если ты заболеешь, я умру… Мы умрем, Люшка. Мы умрем. Не болей, пожалуйста.
– Не умрете, – пообещал Илья. – Я не позволю.
– Не все от нас зависит, глупенький…
– На все воля Божья?
– Воля… – вздохнула Вера. – Знаешь, Ему тревожно в последнее время. Не могу объяснить… Он и раньше за нас волновался, ну, знаешь, как наседка за цыплят волнуется… А сейчас Ему тревожно по-настоящему, взаправду.
Поделиться книгой: