Помоги проекту - поделись книгой:
В глубине зала, за столиком с нарисованной шахматной доской, сидел задумчивый старик. То и дело лицо его озарялось, и тогда он осторожно зажимал воздух большим и указательным пальцем, двигая несуществующие фигуры.
Аморфная, какая-то бесполая фигура неподвижно притулилась у окна. Определить, что она живая, можно было лишь по мерному движению грудной клетки.
Тощая старуха подпрыгивала на месте, пронзительно взвизгивая через равные интервалы времени.
Некто сгорбленный и бородатый яростно мастурбировал, плохо прикрываясь грязным пледом.
– Видишь их? Ты видишь их? Да-а-а? – пискнуло у самого уха.
Скворцов попытался сфокусировать зрение на десятке одинаковых женщин, в калейдоскопичном вихре кружащихся перед глазами. Не старые еще, но неухоженные, они одновременно теребили Макара за рукав, вопрошая:
– Видишь их, да-а-а? Видишь, какие они краси-и-ивые?
Женщины одновременно взмахнули тощими руками, завертелись в неуклюжих пируэтах. Фигуры их стали удаляться, сливаясь в одну, и Скворцов почувствовал, что его волокут к выходу. В коридоре он жадно глотнул воздух, прохладный после душного, промаринованного потом зала. Дубровин, накинув тяжелую дубленку на халат, стоял рядом, не торопил.
– А теперь пойдем-ка на улочку, Макар-путешественник, – заметив, что Скворцов пришел в себя, предложил он. – Воздухом подышим.
На улице мозг окончательно встал на место. Легкий мороз по-кошачьи забрался Скворцову под расстегнутый пуховик и свернулся там, пытаясь пробиться сквозь свитер грубой вязки. Пошел снег, робкий, неуверенный, словно раздумывающий: а стоит ли вообще?.. Дубровин навалился на перила, с тоской смотрел куда-то сквозь елки. Огромная ладонь сбрасывала снег с каменного поручня. Казалось, фигурные балясины скрипят, с трудом удерживая вес санитара.
– Вот ты спрашивал, почему не верующие, Макар? А какая религия, по-твоему, вернее других? Бог ведь… я имею в виду настоящего Бога… он ведь над любой религией. И любит всех чад своих, независимо от того, совершает ли чадо намаз, поет псалмы или пню кланяется. Наплодили, блин, религий: католики, православные, буддисты, мусульмане. Как веток на дереве, елки зеленые. И каждый только о своей веточке заботится. А древо, то бишь Бог, сохнет и гибнет. Совсем оскудоумело человечество с этими религиями. А эти… – Дубровин кивнул на больницу. – Сам же видел, ни одного буйнопомешанного! Так, дурики безобидные. Им до разницы веточек дела нет. Чистые головы, чистые души.
– А может, все гораздо проще? – спросил Макар. – Может, разум и есть душа? Следовательно, потеряв разум, они потеряли и душу. Нечего забирать – пустая телесная оболочка.
– Может, и так, – подумав, кивнул Дубровин. – Может, и так. Но только дети вырастут, и какими они станут, не знает никто. Про верующих – вообще молчу. Сколько из-за веры полегло, столько даже водка не убила. А чудики мои войны не развяжут, геноцида не устроят. Ты сам видел.
– Видел. Вы здесь отлично устроились. – Тема казалась Скворцову щекотливой, и он попытался ее сменить.
– Это ты у нас на заднем дворе не был. У меня там мини-электростанция. Горючки на пять лет. Жратвы – на десять. Про шмотки вообще молчу. Я им на зиму, для прогулок, профессиональной спортивной одежды набрал. Американской! Представляешь? Толпа моих чудиков в цветах звездно-полосатого! Дурдом, тля тараканья. Слава богу, вся эта петрушка по весне случилась, было время к холодам подготовиться. Так что тут и электричество, и газ, и водопровод худо-бедно фурычит. Только свет стараюсь не включать.
Повисла пауза настолько многозначительная, что Скворцову ничего больше не оставалось, как послушно подыграть:
– Почему?
– А чтобы контору не палить. Еще, упаси боже, придет кто.
– Я вот пришел. Это разве плохо?
– Знаешь бородатый анекдот про медведя и охотника? Охотник, значит, заблудился и орет: ау, мол, помогите! А медведь ему: чего, дескать, орешь? А тот перепугался, дрожит, но отвечает: ору, чтобы услышал кто-нибудь. – Наблюдая за неспешным падением снежинок, Дубровин горько улыбался. – А медведь ему: ну я услышал, тебе легче стало?!
Снегопад торопливо засыпал расчищенную дорожку, ступеньки и крыльцо. Точно предчувствовал, что здесь сейчас произойдет.
– Ты ведь убивать меня пришел.
Сказано было без вопроса, с твердой уверенностью. Даже как-то буднично. Закусив кончик уса, Дубровин задумчиво жевал жесткие волосы. На своего потенциального убийцу смотрел без страха. Пытливо смотрел. С вызовом. Макар поежился, незаметно засовывая руку в карман.
– С чего вы…
– Это ищешь?
Тихо звякнув, на каменные перила лег знакомый скальпель. Степан Григорьевич извлек из кармана пистолет. Даже в теплом непродуваемом пуховике у Скворцова заледенел хребет.
– Вот так и живу, Макар-путешественник. Хожу с оглядкой. Свет не включаю. Всегда со стволом заряженным. А на ночь – все двери на замок. Потому что боюсь.
Грубые ладони покрутили пистолет. На черный ствол ложились белые холодные звездочки. Макар замер, боясь неосторожным движением спровоцировать санитара, который вмиг стал древним, смертельно усталым стариком.
– А чего боюсь? – Голос Дубровина треснул, выпуская наболевшее, выстраданное. – Чего мне теперь бояться-то? Супружницу Господь прибрал еще до всей этой катавасии. А весной и детей с внучатами тоже забрал. Друзей, знакомых, коллег, плохих, хороших – всех забрал…. даже начальство проклятущее! И я вот знаешь что думаю, Макар-
путешественник? Я думаю, раз говорят, что Он забирает лучших, то мы с тобой тогда кто? А?
Поддержать беседу Скворцов не сумел: мозг лихорадочно перебирал всевозможные варианты, выстраивал планы и тут же браковал их.
– Я ведь, как ты, по снам хожу и всякое вижу. Под утро засыпаю и вижу. Тебя вот видел… как ты под Кировым того парня в палатке резал. Нехорошо… Некрасиво, Макар. Это если ты меня, пожилого человека, шилом своим решать станешь, – санитар брезгливо постучал пальцем по скальпелю, – я полдня кровью истекать буду. Грязная смерть, долгая. Да и стали я боюсь – аж кишки сводит.
Скворцов не сразу поверил, почувствовав в ладони холодную тяжесть пистолета. Будто посреди бескрайнего океана с небес свалился спасательный круг.
– Ты давай, зенками не хлопай, делай что должен, – грубовато проворчал Дубровин, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Зажился я, Макар-путешественник. Я ведь только и думаю, как бы половчее себя на тот свет отправить. Даже вот в прошлом месяце клофелину себе отсыпал. – Рядом со скальпелем, гремя таблетками, встал пластиковый пузырек. – Таскаю его с собой, как другие ладанку таскают. Проще пареной репы! В стопку насыпал, замахнул и баеньки ложись. Ни вкуса, ни запаха, как водички испить. Даже мучиться не придется. Но, тля тараканья, как-то это не по-мужски – клофелином себя пичкать. Только знаешь что? Знаешь, что на самом деле останавливает?
Под пронзительным взглядом старого санитара Макар почувствовал себя неуютно. Даже с пистоле-
том в руке. Язык онемел, не в силах выдавить хоть что-то. К счастью, ответа Дубровин не ждал.
– Грешно это – жизни себя лишать. И другого человека просить о таком грешно. Но ты ведь сам под это подписался, верно? Ты, как Спаситель, берешь на себя грехи наши, отпускаешь нас… верно, Макар?! Так что давай, не тяни. Я по внучкам соскучился – сил нет. – Помогая Скворцову, санитар потянул его за руку, приставил ствол к своему седому виску. – Ты только… Макар… Дай слово, что моих не тронешь? Грешен я, чего уж там, всякого наворотить успел, там, в горах, жизни у людей отнимал. Но эти… Им наши скорби неведомы, они на небо не торопятся. А то, может, и правда им Земля уготована, а? Они не совсем пропащие. Где жратва, знают, консервы открывать умеют.
– Даю слово. – Скворцов колебался недолго.
– Душой клянись, сука! – рявкнул санитар, стряхивая с ресниц злые слезы. – Душой своей!
– Клянусь.
Твердо и уверенно. Так, что даже сам на секунду поверил в это.
– Хреново, когда тебя забыли, а, Макар?
Дубровин полной грудь вдохнул морозный воздух. Незаметно подобралась туча. Сыпала снегом густо-густо, превращая солнце в бледно-желтое пятно. Полчища белых мух неторопливо слетались на землю, заваливая вычищенную тропинку.
– Хороший день. В такой день и помереть не жалко. – Санитар сдул с носа тающие снежинки и скомандовал: – Жми!
Скворцов нажал.
Двадцать три человека и всего семь патронов в магазине. Наверное, запасливый старик припрятал где-нибудь коробку-другую, но искать времени не было. Макар знал, что если не сделает все сейчас, то смутные сомнения оформятся в конкретные, и тогда…
Двадцать три человека – чертова прорва людей! Непочатый край работы!
Проходя мимо уголка пожарной безопасности, Макар снял со стены топор.
Праведные сестры
Ключи, декабрь
Всю неделю валил снег. Пушистые хлопья плавно десантировались на землю, на дома, на голые деревья, заботливо укутывая их в холодную белую вату. Наверное, это смотрелось потрясающе, вот только оценить было некому. Каждое утро сестры выходили во двор и в течение часа приводили его в порядок: расчищали площадку перед крыльцом, прорезали дорожки до калитки, погреба и сарая. К вечеру их труды оказывались погребены под новым, еще большим слоем снега. В битве старости против сугробов времени на восхищение красотами природы не оставалось.
В бессмысленности утренней уборки было что-то успокаивающее. Словно кто-то знающий, как тяжело сидеть без дела, регулярно подбрасывал сестрам работу. Надежда, правда, на первых порах бухтела про Сизифа, обреченного вечность катать камень в гору, но младшие ее не слушали. Им просто нравилось щуриться на солнце, отраженное в мириадах снежинок, нравилось размахивать лопатами, ощущая, как ускоряется ток крови в венах. Даже легкое нытье перетруженных мышц на следующий день было в удовольствие.
Однако затяжной снегопад все же выдохся. Над деревенькой установился ясный штиль, строго по классику – мороз и солнце. В один из таких дней Люба сверилась с календарем и с удивлением обнаружила, что уже середина декабря. Погрешность могла быть до двух недель, кроме Любы, никто за временем не следил, а сама она делала это нерегулярно, периодически забывая отрывать от пухлого «настенника» желтоватые страницы. И все-таки даже с учетом возможной погрешности год заканчивался.
– Новый год скоро, – снимая очки и потирая глаза, оповестила она сестер.
Надежда презрительно фыркнула, разминая узловатыми пальцами комок пористого теста. Вера тяжко вздохнула. Деревянной толкушкой она перемалывала отварной картофель для шанежек.
– Ну чего скуксились, перечницы старые?! – подстегнула их Люба. – Праздника хочется, а тут и повод есть!
– Тебе все скоморошничать да зубоскалить, – проскрипела Надежда, вбивая тесто в стол с такой силой, что мука полетела в разные стороны. – Нет никакого повода, и веселиться сейчас не время.
– Это почему же не время? – миролюбиво спросила Люба. – Есть какие-то более важные дела? Чем заниматься-то?
– Молиться! Усердно молиться! За души наши, грешные. За эту вон клушу молиться! – Надежда кивнула на младшую сестру. – Каждую ночь с нечистым, как с лепшим другом, болтает…
Та потупилась, а Надежда, раздраженно сдув с лица седую прядь, с удвоенным рвением продолжила вколачивать несчастное тесто в стол.
– Новый год, прости Господи! – не унималась она. – На Земле ад кромешный, а ей шабаш сатанинский подавай!
– Вот дела! А когда в городе жили, ты вроде с нами отмечала? – делано удивилась Люба. – Да и с другой стороны, где ж еще сатанинский шабаш проводить, как не в аду? Самое оно!
Вера не удержалась, прыснула, отчего ее седые косы запрыгали как живые. Надежда ожесточенно шлепнула готовым тестом о столешницу. Любе подумалось, что шанежки получатся такими же, как Надины руки, – шершавыми и грубыми. Нельзя с дурным настроением хлеб печь, ой, нельзя!
– Ну а ты что скажешь? – Люба тронула Веру за плечо. – Давай, а? Елку нарядим, торт испечем, пре…
Она осеклась, поймав себя на мысли, что традиционной для Нового года речи президента не будет. Не будет бенгальских огней и хлопушек, не будет веселого пьяного хохота и свиста петард на улице, и у соседей не будет играть музыка до четырех утра. А самое страшное – не будет боя кремлевских курантов, изгоняющих последние секунды отжившего года. Ей вдруг представилась Красная площадь, занесенная снегом, погруженная в зимний сумрак, а вокруг – такая же мертвая ледяная Москва. Люба зябко передернула плечами и, натянув вымученную улыбку, закончила:
– Повеселимся, Верка! А что телевизора нет, да и шут с ним! Будем стихи друг дружке читать, а?! Пушкина!
Под тяжелым взглядом Надежды младшая предпочла отмолчаться. Лишь улыбнулась смущенно. Но по тому, как зарозовели ее щеки, Люба поняла: Вере тоже хочется праздника. Потому что праздник – это что-то из прошлой жизни. А им всем…
– Чем наряжать-то собралась? – внезапно подала голос Надежда. – Елку срубить не абы какое большое дело, а вот игрушек тут и нету ни у кого.
…да, им всем хотелось пусть ненадолго вернуться туда, где все было просто и понятно.
– У матушки были, в сарайке. – В задумчивости Вера пальцем сняла с толкушки остатки картошки и отправила палец в рот. – Помните? Там еще коробка такая с дырками, ватой набитая…
Они помнили. В детстве мамин сарай был волшебным местом. Особенно летом, когда внутри пахло нагретой соломой, а в воздухе летали золотистые пылинки. Хранилище неизведанных тайн, склад сокровищ, оставшихся с тех времен, когда мать еще не обрела веру, не была матерью и только-только переехала с мужем в Ключи, не зная, что проживет здесь не просто до конца дней своих, но до Конца Дней вообще.
– Я схожу, – сказала Люба. – Посмотрю, осталось ли что.
В конце концов, Новый год был ее затеей.
В сарай пришлось влезать через окно. Это оказалось проще, чем раскапывать заваленную по самую притолоку дверь. Осторожно, чтобы не пораниться, Люба разбила стекло и, отогнув пару ржавых гвоздей, вдавила раму внутрь. Присела на снег, просунула в сарай ноги и, легко скользнув вперед, вмиг очутилась посреди коробок, мешков и ящиков, изрядно припорошенных снегом. Сразу же пришлось пожалеть, что не взяла с собой керосинку или хотя бы свечу. Постояв с минуту, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку, Люба решила не возвращаться за лампой: свет лился из высаженного окна, падал сквозь щели между досками – немного, но достаточно.
Она выдохнула слегка разочарованно. В сарае пахло холодом, и больше ничем. Ожидаемого возвращения в детство не случилось. Волшебство покинуло это место ровно в ту пору, когда его покинули сестры, молодые Верочка, Любушка и Надюша. А может, и того раньше. Старый сарай не хранил более никаких тайн, а весь хлам, практически не приумножившийся со времен их детства, годился сейчас разве что на растопку.
Оставляя глубокие, скрывающие ноги выше щиколотки, следы, Люба пошла вглубь, к стеллажам, уходящим под самую крышу, вогнутую от тяжести снега. На полках пылились батареи трехлитровых банок, изношенные сапоги, ржавые инструменты и целые штабеля коробок с неизвестным содержимым. Заботливая рука матери когда-то снабдила каждую из них поясняющей подписью, кое-где еще читались буквы, но в большинстве своем чернила выцвели от сырости и времени.
Люба прошлась пальцами по заиндевелым картонным бокам. В которой из них игрушки? Раньше они стояли там, внизу, между рваными книгами и расколотыми глиняными горшками. Святые угодники, ну кому придет в голову хранить сломанные вещи? И, главное, зачем?! У стеллажей она с кряхтением опустилась на колени, заглядывая на самую нижнюю полку.
Так и есть. Вот они – битые цветочные горшки. Книг нет, видимо, пошли в печь. Их место занял рассохшийся бочонок. А между ним и горшками – знакомая коробка с дырками, из которых торчит серая вата. На картоне едва угадывается надпись красивым маминым почерком.
Вытянув коробку, Люба поставила ее между колен, сняла крышку. Разноцветные игрушки умудрились даже в полутьме поймать какой-то шальной луч, заблестели. Она брала их по одной, бережно, точно не разорвавшиеся снаряды. Крутила перед глазами, поднимала под потолок, надеясь, что их блеск всколыхнет в памяти хоть что-то, но тщетно. Как все староверы, мать Новый год не отмечала. Это дочки ее, молодые беглянки, привыкли к этому суетному празднику в про`клятом городе.
Стеклянные еловые шишки, шары всех расцветок и размеров, красные звезды, одинокий стеклянный медведь ложились в снег у Любиных ног. Постепенно из-под завалов показалось румяное лицо Деда Мороза. Где-то там, чуть ниже, лежала и его внучка Снегурочка. Но Любе внезапно расхотелось перебирать игрушки. От мысли, что Дед Мороз, по сути, и есть языческий божок, настроение испортилось окончательно.
Наскоро сложив игрушки обратно, Люба поднялась на ноги. Колени хрустнули так, что, должно быть, перепугали всех птиц в окрестном лесу. Пристроив коробку под мышкой, она двинулась к выходу. Прежде чем вылезти наружу, еще раз оглядела сарай от угла до угла. Делать здесь было решительно нечего, так что…
После Люба не раз спрашивала себя, как оказалась на улице, но так и не смогла дать внятного ответа на этот вопрос. Внутри, без снежной подушки, окно находилось на уровне ее груди, и чтобы выбраться, нужно было подставить что-то под ноги. Но доля секунды, наполненная умопомрачительным ужасом, и Люба стоит, не сводя глаз с выбитого окошка, и старается унять бешено колотящееся сердце. Потому что в дальнем углу сарая, недалеко от места, где она только что сидела, ярко блестят два оранжевых огонька.
Люба сглотнула слюну и огляделась. Кругом белым-бело, если не считать темные силуэты изб, засыпанных по самые окна. На месте материнского дома проступал черный остов. Тишина. Лишь потрескивали на морозе деревья, да еще где-то далеко-далеко, надрываясь, драла горло ворона. Белый день, пусть даже клонящийся к вечеру, но все еще светлый, уютный, безопасный. А в сарае горели огненные точки, знакомые с детства, внушающие такой дикий, первозданный страх, что даже сейчас, спустя столько лет, отнимались ноги.
– У, паскудница хвостатая! – дрожащим голосом выдавила Люба. – Перепугала вусмерть, зараза такая! Это ж надо так, а?!
Но, ругая на чем свет стоит кошку, она прекрасно понимала: там нечто другое. Совсем другое. Ни у одной кошки нет настолько огромных глаз такого необычного цвета. Они отливали рыжиной пламени и темнели вековой ржавчиной – умные, насмешливые, недобрые.
Люба отыскала взглядом высокий снежный холм неподалеку от сарая. Там находился погреб, такой глубокий и холодный, что даже самым жарким летом в нем не таял лед. Там Люба и сестры не раз и не два видели эти страшные оранжевые точки, наблюдающие, выжидающие. Так вот, значит, куда перебрался их детский кошмар, когда в погреб перестали ходить люди?! Или права была Вера, и они действительно все это время носили своего Дьявола с собой? Внутри себя?
Когда пальцы занемели от мороза, Люба поймала себя на мысли, что уже давно стоит вот так, напряженная, как кролик перед удавом. Но никто не появился в окне. Из сарая по-прежнему не доносилось ни звука, и она постаралась убедить себя, что и впрямь видела обычную кошку.
Предстоящий праздник уже не радовал, но Люба подавила внезапный порыв зашвырнуть коробку с игрушками обратно, в Страну Сломанных Вещей, где им самое место.
Потому что Новый год все еще оставался ее затеей.
Ночью Любе не спалось. То ли печь топили слишком усердно, то ли морозец на улице спал, но в доме воцарилась чудовищная жара. Хотя на самом деле Люба прекрасно понимала, что мучается, не спит из-за тех проклятых глаз. Мысль о том, действительно ли она видела их, или же это только померещилось, засела в мозгу, как заноза. Провалявшись пару часов на печи рядом с безмятежно сопящей Верой, Люба не выдержала, спустилась.
Точно привидение, в одной ночной сорочке она прошлепала к лежанке, что устроила себе в самый первый день. Здесь было не так мягко, как в ворохе шуб и одеял на печи, но и не так жарко. Прохладные простыни приятно льнули к коже, взбитая подушка остужала разгоряченное лицо, однако успокоения это не приносило. Стоило Любе сомкнуть веки, как изнутри проступали огненно-рыжие точки. Сперва неяркие, они ширились и разгорались, превращались в пылающие колодцы, и тогда чудилось, что их обладатель стоит у самой постели. Так невыносим был тот взгляд, что Люба резко открывала глаза, до краев заливая их мягкой домашней темнотой, только бы избавиться от него. До фиолетовых пятен вглядывалась она в едва видимые очертания стола, лавок, печи, но не могла разглядеть в тенях его – хозяина огненно-рыжих радужек. Поэтому, когда они в конце концов появились в реальности, Люба поверила не сразу. Но ведущая в сени дверь едва слышно скрипнула, и по комнате пролетел ощутимый сквозняк. Этим реальным знакам сопротивляться было трудно.
Глаза зависли под притолокой, слегка передвигаясь из стороны в сторону, словно скрытое во тьме существо неодобрительно качало головой. Нет, нет, будто бы говорило оно, ты все делаешь не так, маленькая Люба. Ты подвела мать, ты подводишь сестер. Ты подводишь меня. А Люба, не в силах пошевелиться или закричать, лежала на спине, касаясь рукой пола, и могла думать лишь о том, что нельзя, нельзя, никогда и ни за что нельзя, чтобы рука свешивалась с кровати, потому что под кроватью тоже он, Дьявол из погреба.
Но время шло, а огненные точки так и оставались в сенях. Поток прохладного воздуха скользил по пальцам, норовя взобраться по запястью выше, отчего кожа на предплечье покрывалась мелкими противными мурашками. Поспешно втянув руку на лежанку, Люба приподнялась на локтях, а потом и вовсе присела, натянув одеяло до подбородка, точно оно могло как-то защитить от зла. Но даже так невидимый обладатель огненных глаз оставался гораздо выше нее, и Люба с содроганием представила размеры таинственного ночного гостя. Ей даже стало казаться, что она различает его очертания: бугристое от мускулов, покрытое курчавым свалявшимся волосом тело, увенчанную тонкими острыми рогами голову, нечесаную бородищу. Она будто бы даже слышала шумное дыхание могучих легких и резкое козлиное фырканье. Люба не могла сказать, сколько в этом реального, а сколько выдуманного. Лишь одно оставалось истинным: кто-то стоял в темной прихожей, разглядывая проснувшуюся Любу блестящими от внутреннего пламени глазами.
– Кто ты? – справившись с собой, шепнула она. Что бы там ни было, а будить сестер не хотелось. Если там никого, Люба будет выглядеть старой мнительной дурой. А если там действительно Нечистый, что ж, тогда от сестер проку не много.
– И что… – Люба дернула горлом, тяжело сглатывая набежавшую слюну. – Что тебе нужно от нас?
Поделиться книгой: