Проклятие сублейтенанта Замфира

А у Василе прошёл первый шок, виноградная ракия потекла по жилам, выжигая болезнь. Бедная столовая, с потрёпанной мебелью и растянувшимися от времени кружевными салфетками, стала милой и уютной. Захотелось рассмотреть поближе картинную раму с вставленными под стекло фотоснимками и порасспрашивать хозяев, кто на них запечатлён, и поесть этого замечательного супа, такого вкусного, что рестораторы Бухареста поубивали бы друг друга за его рецепт, и ещё немного понежиться в лучистой улыбке Амалии, такой ласковой, такой тёплой, как улыбка оставшейся в столице матушки, и провести пальцами по Виорикиной щеке, похожей на спелый персик своим нежным пушком, и может быть даже выпить ещё по рюмке с подобревшим Маковеем, вспомнить бои с болгарами, которых Василе никогда не встречал, и спеть дуэтом, обнявшись, "Тречети батальоне романе…". Василе очень много чего захотелось, но не было сил даже чтобы поднять руку.

— О-о, господину сублейтенанту пора почивать, — услышал он голос Маковея, приглушённый и гулкий, как в пустое ведро.

Василе попытался возразить, но почему-то забыл все слова, поэтому просто улыбнулся. Потом его повели, и он честно старался переставлять ноги, а те, кто поддерживал его подмышки, морочили ему голову и кружили хороводы, и дом тоже кружился вокруг них, а в голове у Василе было пусто и легко, и он изо всех сил старался эту пустоту не расплескать. Потом ноги у него подкосились, но там, где нужно, и пышная пуховая перина, ароматная, как поле цветущей лаванды, мягко приняла его усталое тело.

Василе спал без сновидений почти до рассвета. Проснулся от резкого звука, выпал из глубокого сна, как из аэроплана. Тяжело дыша, вцепился в кроватную раму и только потом открыл глаза. На дворе кричал петух. За расшитыми занавесками слабо светилось сиреневое предрассветное небо. Василе сглотнул, унимая дыхание — горло саднило, но голова не болела, и тяжесть под переносицей — верная предвозвестница болезни — бесследно исчезла. Он расцепил пальцы и откинулся на подушку.

Хотелось пить, но края перины непроходимой снежной грядой высились вокруг. Василе подумал, что он сейчас похож на китайскую фарфоровую вазу в ящике, засыпанном мягкими опилками, красивую и хрупкую. Эта мысль ему понравилась. Он всегда считал себя привлекательным, но пока недооценённым со стороны женского общества. Замфир поднял руку, и в самом деле тонкую и изящную, с длинными пальцами музыканта, но она была не из фарфора, а из дымчатого стекла. В пальцах, не доставая ногтей, тяжело колыхалась светлая масса. Василе встряхнул рукой, и жидкость, наполнявшая руку, заколебалась, оставляя внутри медленно стекающие потёки. Уже зная, что он там обнаружит, и боясь этого, Василе приподнял край одеяла. Он увидел своё тело: безволосую грудь, рёбра, впалый живот с торчащим пупком, худые ноги. Всё прочее также наличествовало во всех анатомических подробностях, но был теперь Василе не из плоти и крови, а из тёмного полупрозрачного стекла, наполненного жидким мылом. Он коснулся рукой лба и услышал звон, как от столкнувшихся стопок.

"Как закончится — умрёшь!" — вкрадчиво и злорадно прошептал в ухо голос Маковея.

Вновь прокричали петухи, Василе открыл глаза и соскочил с кровати. Оглядел себя, свою белую кожу, приятно мягкую и почти непрозрачную, и облегчённо выдохнул. Ночной кошмар рассеялся. В окошко весело светило солнце, на дворе лениво переругивались Маковей и Амалия. Кудахтали куры, всхрапнула лошадь. В прихожей скрипнула половица, и Василе едва успел прикрыться одеялом, как в комнату влетела Виорика.

— Ой, господин офицер неодет, — сказала она с весёлым и насквозь фальшивым смущением.

У Василе запылали уши.

— Если позволите… — пробормотал он.

— Конечно-конечно, — сказала Виорика и шагнула к нему. — А господин офицер купил даме манпасье? — спросила она жарким шёпотом.

Она была так близко, что он увидел тоненькие волоски пробивающихся усиков на верхней губе, пухлой и очень мягкой. Солнечный луч вскользь позолотил её чёрные волосы. Глаза под полуприкрытыми веками обещали что-то ещё непонятное, но давно желанное. Горло Василе перехватило, сердце гулко забилось в ушах. Сипло, чтоб не закашляться, он попросил:

— Дайте мне одеться, прошу вас.

— Думаете, я что-то не видела? — тихо и томно сказала она.

Крыльцо затрещало под грузными шагами, Виорика ойкнула и на цыпочках выбежала из комнаты. В дверь постучали и голос Амалии спросил:

— Господин сублейтенант, вы проснулись? Через полчаса будем завтракать.

Василе спохватился, схватил кальсоны и нательную рубаху. Он совершенно не помнил, как их снимал, и не понимал, почему спал в чужом доме в таком непотребном виде.

— Да-да, уже одеваюсь! — крикнул он, натягивая бриджи.

Замфир подхватил кожаный дорожный несессер, подарок матушки ко дню выпуска из офицерского училища. С полотенцем на плече вышел на двор. Солнце успело подсушить вчерашнюю грязь. Лохматую псину спустили с цепи, и она встретила его у крыльца, приседая и тявкая, и дружелюбно виляя хвостом. Василе шёл к рукомойнику и улыбался про себя, вспоминая тепло близкого девичьего тела и хитрый блеск из-под густых ресниц. Он скинул рубаху, фыркая и дрожа от холода, обтёрся водой. Налил в ладонь густого мыла и остановился. Взгляд его упал на флакон. Тот был полон, под горлышко, а теперь уровень мыла опустился почти до начала скоса. Улыбка Василе потускнела, но он упрямо мотнул головой и натёр мылом плечи.

За обеденным столом Маковей со сладострастным стоном уплетал кукурузную кашу. Он нависал над миской, как волк над зарезанной овцой. В широком вороте бордовой рубахи курчавились седоватые волосы, капельки молока блестели на усах. Сублейтенант сел напротив, прямой и застёгнутый на все пуговицы. Амалия поставила перед ним фаянсовую тарелку с мамалыгой и пододвинула разделочную доску с горячими плачинтами. От них исходил восхитительный запах горячей брынзы. Василе благодарно кивнул и, молитвенно сложив руки, забормотал:

"Благослови нас, о Господь, и эти Твои дары, которые мы собираемся получить от Твоей щедрости через Христа, нашего Господа. Аминь"

За событиями прошлого вечера он совсем забыл поблагодарить Господа за вчерашний ужин, и сейчас, извиняясь, произносил слова молитвы с особым чувством.

— О-о господин католик! — ядовито хмыкнул Маковей, будто узнал о сублейтенанте что-то постыдное.

Василе не отреагировал. Разложив салфетку на коленях, он принялся за еду. Он старательно следил за своей осанкой и положением локтей, откусывал аккуратно и тщательно пережёвывал пищу без посторонних звуков, как учила его в детстве гувернантка, потому что только сейчас он понял глубокий смысл этих правил: отличать людей культурных и образованных, от тех, кто от животного недалеко ушёл.

Маковей будто прочитал его мысли, или слишком уж явно они проступили на сублейтенантском лице. Ехидно осклабившись, он выхлебал остатки жижи, под удивлённо-раздражённый взгляд Амалии вылизал миску дочиста. Потом встал, и, проходя мимо, кинул на стол у тарелки Василе скомканную телеграфную ленту. Через час на станцию Казаклия должен прибыть войсковой эшелон.

Глава 3

Начальник поезда от представления сублейтенанта отмахнулся.

— Замфир, голубчик, не до вас сейчас, — сказал он раздражённо. — Покажите машинисту, где качать воду и занимайтесь своими делами.

Уязвлённый, Василе чётким шагом отправился к кабине паровоза. Из вагонов выпрыгивали солдаты и офицеры, придерживая полы наброшенных на плечи шинелей. Они весело жмурились, на яркое солнце и раскуривали в пригоршнях папироски, переговариваясь на незнакомом языке.

Машинист у кабины чесал плешивую голову козырьком фуражки. Василе козырнул, и тот, зачастил, продолжая бесконечный разговор:

— …температура растёт и растёт, начальник вопит, что опаздываем, а что, будет лучше если котёл взорвётся? Что мне оставалось делать? А он мне трибуналом грозит! Нет, ну вы представляете?

Василе кивал головой и цокал языком, но машинисту собеседники были без надобности. Из-за какой-то поломки паровоза эшелон застрянет здесь до следующего утра, посему подкрепление для Добруджанской армии в виде бойцов Сербской добровольческой дивизии задержится, и это грозит машинисту большими бедами. Василе сочувственно покивал и достал из планшета учётный бланк, потому что каждому — своё. Кому-то паровоз вести, кому-то под болгарскими пулями гибнуть, кому-то — вагоны пересчитывать. Вместо него эту работу никто не сделает. Поезд загибался вдали, повторяя земную окружность, курящие сербы восполняли истончающийся пар из паровозной трубы, и были они похожи в своих шинелях на стаю мышей-полёвок, спрятавшихся от лисицы за серо-зелёным барьером эшелона. Впереди мелькнул чёрный китель, неуместный здесь, мелькнул и пропал. Сублейтенант подошёл к первой платформе и приподнял брезент. Пахнуло металлом и разогретой смазкой, и он поставил в бланк первую единичку.

К тому времени, как Василе дошёл до конца поезда, сербы выкатили две полевые кухни. В запах креозота, смятой травы и обувной ваксы влился ещё один — восхитительный запах пшенной каши с мясом. Розовощёкий повар радушно помахал половником. С отточенностью циркового фокусника он подбросил алюминиевую миску, и солнце подмигнуло сублейтенанту с её отполированного бока. Повар подхватил её, шлёпнул половник своего варева и протянул Василе.

— Гладан? Пробайте! — весело сказал он.

Сербы в очереди радостно загалдели, жестами подбадривая румынского офицера, и Василе смутился. Он представил, как будет есть кашу на глазах у всего этого разношёрстного воинства, под смех и задорные выкрики, словно дрессированная мартышка на арене цирка. Он натянул на лицо самую надменную маску, какую смог придумать. Нервно дёрнул подбородком и, заложив руки за спину, зашагал к дому стрелочника. За спиной разочарованно загудели.

"Не будет вам развлечения!" — гордо сказал про себя Василе.

— Напрасно вы так, господин корнет! — услышал он французскую речь с ужасающим прононсом.

— Что?! Вы совсем знаки различия читать не умеете?! — возмутился сублейтенант так же на французском. Им он владел не хуже родного румынского.

Василе развернулся на каблуках к наглому сербу, но на берёзовом пеньке сидел незнакомый молодой офицер в чёрном кителе с красной выпушкой и с эмблемой российского авиатора на погонах. Нахал спокойно выгреб остатки каши и отправил в рот, потом встал, не торопясь, в полный рост и лихо, с дрожью в пальцах, козырнул.

— Поручик Сабуров, специальный авиаотряд Черноморского флота Его Императорского Величества, честь имею!

— Сублейтенант интендантской службы Четвёртой армии Королевства Румыния Замфир, к вашим услугам, — ответил ему в тон Василе.

— Простите, друг мой! Когда мы в авиашколе проходили знаки различия союзников я был не слишком прилежен. Сербы, брат мой интендант, ребята простые и радушные, без подлости, без второго дна. Другу рубаху последнюю снимут и отдадут, своей не будет — у врага заберут, а вы от угощения отказываетесь! — Поручик чуть склонился и доверительно сообщил: — А каша, сажу я вам, отменная.

— Я не голоден, — сухо сказал Василе.

Поручик Сабуров ему не нравился. Всё в нём было ему неприятно: открытое полнокровное лицо с пышными светлыми усами, голубые глаза в восточном разрезе, широкие плечи и крепкие руки, вальяжность и непробиваемая уверенность в себе. Больше всего ему не нравились серебряные пропеллеры с крыльями на его погонах. Покоритель неба, бесстрашный и беспечный. Попадись такой на глаза Виорике…

Василе непроизвольно закусил губу. Поручик притягивал к себе, и он тоже чувствовал его магнетизм. Не того рода, который влёк пресыщенных столичных мужчин в тайные клубы, нет. Василе в душе желал быть таким, как Сабуров, и понимал, что это невозможно: жизнь ваяла их разными инструментами. Для себя сублейтенант решил держаться от поручика подальше — меньше шансов что единственная молодая девушка на станции попадётся этому хищнику на глаза.

— Был рад познакомиться, поручик, но мне надо идти. — Василе кивнул и зашагал к дому.

— Взаимно, сублейтенант, — крикнул ему вслед Сабуров. — Заходите в гости. Найдёте легко: единственный синий вагон.

— Непременно, — пробормотал под нос Василе и скрылся за калиткой.

За спиной, лязгая колёсами на стыках, подкатила дрезина с ремонтной бригадой.

Дома Маковея не было. Надутая Виорика сидела над недоеденной тарелкой с супом, а Амалия трясла кулаком у неё под носом.

— В своей комнате будешь сидеть, пока эшелон не уедет, поняла? — грозно сказала она и устало улыбнулась Замфиру.

— Присаживайтесь, господин сублейтенант. Представляете, что удумала? Гулять к поезду пошла.

Виорика злобно зыркнула на мать, но промолчала.

— Ваша матушка права, госпожа Виорика, — рассудительно сказал Василе. — Сербы — жуткие головорезы. Юной девушке опасно находиться в их обществе.

Он повернулся к Амалии и с важностью сообщил:

— Ремонтная бригада уже прибыла. Начальник поезда доложил, что к утру эшелон сможет отбыть к месту назначения.

Ничего начальник поезда Замфиру, конечно, не докладывал, просто ему захотелось произвести впечатление на Виорику. Кажется, произвёл, но не то, на какое рассчитывал. Девчонка кинула в тарелку ложку с такой злостью, что остатки супа брызнули в разные стороны, мгновенно получила полотенцем по макушке и, громко топая и сопя, закрылась в своей комнате.

— Скаженная! — крикнула мать ей вслед. — Беда, когда в доме такая красавица растёт, — посетовала она, осторожно и испытующе поглядывая на Василе. — Глаз да глаз нужен. А у вас, господин сублейтенант, есть невеста? У такого красивого и серьёзного юноши от барышень отбою быть не должно!

Василе перебрал в уме свои любовные победы: поцелуй в щёку от эмансипированной кузины из Галаца и вечер в разных углах дивана с дочерью отцовского адвоката.

— Я пока не встретил ту, единственную, с кем хотел бы прожить жизнь, — с достоинством ответил он, и снова вспомнил русского поручика. Странным образом все достоинства Василе рядом с ним превращались в недостатки.

Замфир говорил по-французски с уверенностью парижанина. Сабуров изъяснялся на скребущей уши смеси изысканного нижегородского с вульгарным французским, при том грассировал, как последний клошар из рабочих предместий, только что выучившийся выговаривать букву "эр".

Кожа Замфира была благородно-бледной. Лицо Сабурова покрывал простонародный загар.

Сабуров уминал пшёную кашу из миски и пальцами выуживал из неё куски мяса. Замфир всегда вёл себя за столом так, будто напротив сидит сам король Фердинанд.

Замфир был образован, много читал, знал наизусть творения великих поэтов, а Сабуров вряд ли освоил что-то кроме Воинского Устава, по крайней мере, Василе хотел так думать.

Но как странно устроена жизнь! Пока такой, как Замфир, будет читать скучающей барышне возвышенные строки, такой, как Сабуров, щекоча нежное ушко усами, шепнёт ей какую-то пошлость, она сконфуженно хихикнет и зальётся румянцем, а потом уйдёт с ним, а не с Василе. Пусть в бухарестских салонах в моде кокаиновые фаты с загадочными тенями под глазами, но в номера барышни предпочитают уходить с крепкими и шумными гусарами. А тут настоящий авиатор!

Вечером телеграфировали про санитарный эшелон, следующий с фронта в Чадыр-Лунгу без остановки.

Сублейтенант не хотел встречаться ни с радушными сербами, ни с русским поручиком. Он сразу забрал влево, к голове поезда и быстрым шагом, не глядя на окна, проскочил мимо синего вагона первого класса. Двое железнодорожников, чёрные, как черти, ковырялись в башенке на округлой крыше парового котла. Под вспышками паяльной лампы загорались и гасли злые, измазанные сажей лица.

На поле за насыпью горели костры, их бледные дымы столбами уходили в тёмное небо. Гул сотен голосов тонул в стрёкоте цикад. Перед большой пылающей поленницей, выставив локти, в рядок ходили в странном танце сербы. Их чёрные силуэты на огненном фоне напомнили Василе гирлянды из человечков. Маленьким он вырезал их ножницами из цветной бумаги для новогодней ёлки.

В папином кабинете, в запахе старых книг и полироли, на тёплом от пылающего камина полу, он складывал полоски бумаги в гармошку и, высунув от старания кончик языка, вырезал человечка: голову, ноги, руки, сцепленные в хороводе. Когда работа была закончена, Василикэ раскладывал гирлянду и придирчиво рассматривал её на просвет, и тогда тёмные человечки плясали в его руках, а в промежутках между ними пылал огонь, и такой же огонь отражался в очках отца, когда он с нежностью смотрел на вихрастую макушку сына. Василе чувствовал его взгляд. Он купался в любви, он был уверен, что любовь — это то, что должно окружать каждого человека, кутать в вату его уязвимое тело от рождения до смерти. Только это и правильно, а злость, ненависть, убийство, война — противоречат людской природе. Он опустил взгляд — его руки в коричневых перчатках дрожали. Ему тут не место. Он должен быть там, в просторной квартире отца, в его кабинете, на полу у горящего камина. То, что он стоит в гагаузской степи, считает вагоны и смотрит, как веселятся приговорённые к смерти и увечьям солдаты — недоразумение. Это какая-то чудовищная ошибка.

Вдали загудел паровозный гудок. Бледное пятно американского фонаря потускнело, когда локомотив нырнул в распадок, и снова засияло, всё ярче и больше, пока не бросилось рывком вперёд, слепя глаза в истеричном свисте пара, лязге мечущихся шатунов, банном запахе прогорающего угля. Замфир, отшатнувшись, в панике пересчитывал пробегающие мимо вагоны. Он старался не отвлекаться на фигуры раненных с задранными от костылей плечами в окнах, проносящихся мимо, из военного кошмара в больничный покой госпиталя. Двенадцать санитарных вагонов, два обслуги и четыре товарных — проставил он в нужных графах каллиграфическим почерком.

Сербы сзади палили в воздух и кричали ура, приветствуя братьев по оружию. Унтера бегали между ними и гортанно выкрикивали команды, но их никто не слушал. А, только поезд скрылся вдали, и сублейтенант убрал бланк в планшет, за его спиной снова запели, захлопали в ладоши.

Василе не мог взять в толк: почему они не думали постоянно о тоннах смертоносного железа, готового вонзиться в их тела, о бесконечных рядах могил на военных кладбищах? Каждый из них имел что-то важнее собственной смерти. Это роднило воинов на гагаузском поле, которых завтра увезут на фронт и воинов в санитарном поезде, а Замфир был чужим и тем, и тем, потому что не было во всём мире ничего ценнее его жизни. Он побрёл домой, торопиться не хотелось. Жизнь в сербах не умещалась в телах, рвалась на волю, брызгая торопливым весельем, а в Василе её было не больше, чем жидкого мыла во флаконе на рукомойнике. Приходится беречь.

Недалеко от калитки его нагнали торопливые шаги.

— Лейтенант, рад вас видеть, — сказал поручик Сабуров и добавил, понизив голос. — Есть у меня к вам одно дельце деликатного характера.

Он доверительно взял сублейтенанта за локоть.

— Скажите, друг мой, а нет ли тут поблизости увеселительных заведений? Или, может, барышень помоложе знаете? Последняя ночка мирной жизни случайно выпала, жалко терять. И купе у меня свободное.

— Помилуйте, поручик, вы это село на карте видели? Какие тут увеселительные заведения?

Сублейтенант попытался высвободить локоть, но Сабуров держал его крепко.

— Ну девицы-то тут должны быть. В жизни не поверю, что такой щёголь не знает тут каждую. Не жадничайте, лейтенант. Я завтра в бой пойду, а они при вас останутся.

Василе остановился и бросил украдкой взгляд на окно комнаты Виорики. Там горел свет, но в окно никто не выглядывал, и он был этому рад.

— Поручик! — Василе встал так, чтобы Сабуров повернулся спиной к дому Сырбу. — Я уверяю вас: за те дни, что я провёл в этом месте, самая молодая девица, которую я встретил — госпожа Амалия, супруга стрелочника, у которого я квартирую. Ей около сорока, она дама выдающихся достоинств, но вряд ли это то, что вы ищете.

Замфир ожидал увидеть в глазах поручика разочарование, но тот сочувственно посмотрел на сублейтенанта и положил руку ему на плечо.

— Василий, — сказал он с чувством. — Мне так жаль, что вам приходится тратить свою молодость в такой дыре! Слушайте, а пойдёмте ко мне! Пусть девиц нет, но зато у меня есть Шустов.

— Кто этот господин? — растерялся Василе.

— О-о поверьте, он необычайно приятен в общении! Давайте только зайдём на минутку к вашей хозяйке и я куплю у неё что-нибудь съестное. Честно сказать, однообразное меню нашей кухни мне порядком поднадоело.

Василе из-за плеча поручика посмотрел на освещённое окно. Девичья тень проскользнула по нему от края до края и снова исчезла. Он торопливо сказал:

— Это прекрасная идея, поручик, но я не прощу себе, если вы истратите хоть грош. В конце концов, существуют же законы гостеприимства. Возвращайтесь в купе к вашему другу, а я попрошу госпожу Сырбу собрать провизию для вас и вскоре приду.

— Ну хорошо. Жду вас, лейтенант, не задерживайтесь. Господин Шустов очень нетерпелив!

Василе не понял, почему это должно его беспокоить, но заверил, что не заставит себя долго ждать.

Глава 4

Он дождался, пока широкая спина Сабурова скроется в темноте и прошёл на кухню.

— Госпожа Амалия, — сказал он. — Совершенно случайно я в этом поезде встретил одного знакомого, русского офицера. Он пригласил меня к себе. Завтра он отправится на фронт, и кто его знает, когда нам ещё будет суждено встретиться…

Госпожа Сырбу без разговоров взгромоздила на стол огромную корзину и поставила в неё бутылку с ракией, вокруг неё уложила колбасы, сало, свежеиспечённые плачинты, завёрнутые в белое полотенце.

— Вы скажите, сколько, я заплачу, — смущённо пробормотал Замфир, заранее догадываясь, каким будет ответ.

— Никаких денег, господин сублейтенант! — отрезала Амалия. — Это самое малое, что я могу сделать для наших защитников.

Госпожа Сырбу постаралась на славу: Василе едва дотащил неподъёмную корзину до синего вагона. В первом же купе он увидел поручика. Сабуров в расстёгнутом кителе задумчиво смотрел на дом стрелочника. Рядом на столе горела керосиновая лампа, снаружи совсем стемнело, и отражение в стекле было таким чётким, что Василе показалось, будто ещё один Сабуров заглядывает в окно. Замфир поставил ношу на кожаный диван и сел рядом.

— А где же ваш друг? — спросил он, вытирая лицо платком.

— Какой друг? — Повернулся к нему поручик. Он заметил корзину с горой снеди и с восхищением вытаращил глаза. — Вот это да, брат-лейтенант, да ваша щедрость не знает границ!

— Должен признаться, это всё госпожа Амалия, и деньги эта добрейшая женщина у меня не взяла.