Проклятие сублейтенанта Замфира

Сергей Мельников

Проклятие сублейтенанта Замфира

Глава 1

Василе Замфир часто просыпался на мокрой простыне с бешено бьющимся сердцем — ему снились яркие и слишком правдоподобные сны. За ним гналась огромная улитка с беззубым и слюнявым, как у прабабушки Аурики, ртом. Клацали челюстями у розовых пяток волки в гимназических фуражках. Ходил вокруг сарая дворник Михай с острыми и узкими осколками стекла вместо пальцев, а дверь была почему-то намного меньше проёма и закрывалась на хлипкий крючок. Золотозубый цыган с курчавой бородой уводил его в цыганский табор и отпиливал ему ноги ржавой пилой, чтоб жальче было милостыню просить. Один раз матушка нарезала его сочными ломтями и разложила на тарелки гостям, и он проснулся со вкусом печёного яблока во рту. Василикэ был хорошенький, сладенький, радость и сокровище, каждый хотел его украсть и съесть.

Замфир рос, менялись и кошмары. Последние пару лет они стали мёртвыми и железными. Теперь мягкое тело Василе перемалывали траками танков, разрывали его на части шрапнелью, выжигали лёгкие хлором, и так — с того самого дня, когда в Сараево застрелили эрцгерцога Фердинанда.

К новому месту службы сублейтенант Замфир прибыл на дрезине. Солдаты за его спиной налегли на рычаги и отбыли в сторону Чадыр-Лунги, а он остался на пустой платформе. Перед ним сочился влагой деревянный щит с узкими чёрными буквами "Казаклия". В щелях между досками, как и вокруг них, и в просветах грубо сбитой платформы под ногами — глянцево блестела мясистая тёмно-зелёная трава. Левее, около столба семафора — будка на сваях, за ней — небольшой дом, двор, грязные куры. На верёвках — бельё, то ли сушится, то ли полощется под непрерывным мелким дождём. И ни души.

Растерянно оглядевшись, сублейтенант спустился по размокшим деревянным ступеням и остановился на последней: к дому стрелочника уходила полоса липкой грязи с болотцами дождевой воды. Он нерешительно посмотрел на носки начищенных чёрных сапог и еле слышно застонал. Василе перепрыгнул на заросшую травой кочку, нога поехала, пришлось соскочить прямо в лужу. Грязная вода оставила белесые разводы на коже, жёлтые брызги усеяли голенище. Василе смахнул с лица дождевую воду и зашагал вперёд, уже не разбирая дороги.

Хозяйство окружал невысокий забор с калиткой. Из будки, сбитой из досок с армейской маркировкой, высунул бородатую морду пёс и слюняво забрехал, скаля клыки, но под дождь вылезти не пожелал. Василе взялся за дверцу и негромко крикнул:

— Господин Сырбу!

Никто не отозвался.

— Господин Сырбу! Вам депеша из штаба армии!

Пёс залаял ещё яростнее. Дверь отворилась, высунулось юное лицо: широкое, с пухлыми губами и мятой от подушки щекой. Сонный взгляд сразу прояснился, как только девушка разглядела симпатичного молодого офицера в новенькой форме.

— Мадемуазель, — Василе учтиво приподнял кепи. — сублейтенант Замфир. Здесь ли господин Сырбу?

— Мадемуазель, скажете тоже, — прыснула она. Была она молоденькой, по-детски припухшей и такой милой в своём розовощёком смущении, что Василе непроизвольно разгладил пальцами тонкие усики. Девушка вышла на крыльцо и уютно завернулась в пуховый платок. — Виорикой меня зовут. Пойдёмте в дом, господин офицер, чего под дождём мокнуть? — Замфир покосился на собачью будку, и она со смехом махнула ему рукой: — Да он лает — не кусается, идите смело.

— Если вы настаиваете, госпожа Виорика…

Василе открыл калитку и проскользнул к крыльцу, удержался от прыжка, когда лохматая тварь размером с индюка вылетела из будки, клацая челюстями.

Девушка вошла в дом, ехидно и весело стрельнув глазами через плечо. Василе с пылающими ушами последовал за ней. В тусклом электрическом свете он оценил её фигуру, широковатую на его вкус, но с вполне плавными обводами и приятными выпуклостями. Посмотрел ниже, на широкие лодыжки в прохудившихся шерстяных носках под обтрёпанным подолом и почувствовал стыд и лёгкую брезгливость.

— Прошу вас на кухню, господин офицер, — Она провела его в полутёмную комнату с потухшим очагом и маленьким окном. В ней стоял густой запах дрожжей и скисшего молока. — Присаживайтесь. Цикорию хотите? Или, может, чего-нибудь покрепче?

Василе посмотрел на четвертные бутыли с мутной жидкостью, стоящие под подоконником и замотал головой:

— Нет-нет, благодарю вас. Цикорий будет в самый раз.

Виорика достала жестяную банку, разожгла примус и взгромоздила на него чайник, рассеянно выглянула на двор и ойкнула:

— Матушка меня убьёт!

Она кинулась прочь, через окно Василе увидел, как девушка торопливо срывает с верёвок мокрое бельё и складывает в огромный медный таз. Чайник закипел. Василе потушил горелку, поколебался, но всё же нашёл в шкафах кружки и засыпал в них порошок. Когда вымокшая и раскрасневшаяся Виорика вернулась в дом, он протянул кружку и смущённо спросил:

— Я сам налил, вы не против?

Она обхватила её мокрыми пальцами и попросила:

— Если спросят, бельё там не висело, хорошо?

— Буду нем, как рыба, — заверил её Василе и почувствовал, что терпеть больше не может. — Вы не подскажете, где у вас клозет?

— Что, простите? — девушка перевела взгляд на Василе, и он смутился.

— Ну… Латрина… Ретирада… Сортир, — понизив голос пояснил он.

Она пару секунд непонимающе хлопала ресницами, потом с пониманием кивнула: — Отхожее за домом. — Посмотрела на его безупречно выстриженные усы и добавила: — Деревянная будка такая, без окон. Найдёте?

Сублейтенант Замфир нашёл и тут же проклял день, когда его из штаба армии отправили в эту Богом забытую дыру. Внутри вились навозные мухи, их липкое жужжание сводило Василе с ума. Криво выпиленная дыра нужника казалась провалом в Преисподнюю. Спасаясь от смрада, он уткнул нос в воротник.

Тоска по дому — просторному особняку на улице Хэрестрэу в двух шагах от ухоженного парка, а особенно по отапливаемому клозету с фаянсовой вазой "Унитас", по её гладкому полированному деревянному ободу, охватила его. Василе обиженно всхлипнул. Он ощутил зуд под переносицей и постарался взять себя в руки. В слабом свете, проникающем сквозь щели в стенах он осмотрелся и не обнаружил ни клочка бумаги.

Осторожно приоткрыв дверь, Василе высунул нос и облегченно выдохнул. Воздух, опьяняюще свежий, наполнил освободившиеся лёгкие. Кругом не было ни души. За домом надсадно ржала лошадь, низкий женский голос распекал Виорику. Видимо, хозяева вернулись и госпожа Сырбу обнаружила безнадёжно вымокшее бельё.

Василе растерялся: не бежать ведь офицеру со спущенными штанами к дому. Взгляд его упал на густые заросли лопуха. Он покачал головой, удивляясь, как низко он пал, воровато оглянулся и кинулся к ним, придерживая спущенные бриджи. Наконец оправившись, он подошёл к умывальнику, прибитому к задней стене дома, и тут злодейская судьба нанесла ему последний удар. На краю облупленной эмалированной раковины лежал смыленный кубик серого марсельского мыла с прилипшими курчавыми волосами.

С трудом сдерживая клокотание в груди, Василе вошёл в дом. Виорика стояла, опустив в притворной покорности голову, но, только увидела офицера, глаза её задорно сверкнули из-под насупленных бровей. Над ней нависла дородная чернявая женщина с руками, которые могут голову быка к земле прижать. Из увесистого кулака свисала мокрая простыня. По ту сторону круглого стола, у открытого буфета, застыл мужчина — кряжистый, лохматый, со спутанной бородищей, похожий на кишинёвского цыгана. В руке он держал тёмно-зелёный штоф.

Чтобы завершить немую сцену, Василе щёлкнул каблуками и чётко, с идеальной артикуляцией, как его учили в штабе, доложился:

— Заместитель интенданта штаба четвёртой армии его королевского величества Фердинанда сублейтенант Замфир прибыл для осуществления контроля за транспортировкой армейских грузов. Господин Сырбу? — Бородач неуверенно кивнул, будто до конца не веря, что он тот самый Сырбу, что нужен господину офицеру. Василе выдернул из нагрудного кармана вдвое сложенный конверт и протянул его через стол. — Вот предписание. Вам надлежит предоставить мне жильё и питание на весь срок командировки. Оплата будет произведена согласно установленному министерством прейскуранту.

Сырбу хмыкнул, прочищая горло и сварливо проворчал:

— Аж уши заложило. Знаю я ваши прейскуранты: по миру пустите, ещё и должен останусь.

Он забрал конверт, вытащил лист гербовой бумаги с размашистой подписью и долго вглядывался в него, подслеповато щурясь.

— Да вы садитесь, господин сублейтенант, — ожила мать. — Садитесь! Сейчас ужинать будем.

— Благодарю, госпожа Сырбу, но, если позволите, я поужинаю позже. Мне срочно надо в галантерейную лавку. Не подскажете, где тут ближайшая?

— Ой, не надо "госпожа", мы люди простые, да и вам у нас не один день жить. Давайте по-родственному: Я — Амалия, муж мой — Маковей, а эту бестолочь Виорикой зовут. А вас как?

Госпожа Сырбу так ласково улыбнулась новому квартиранту, что на его щеках загорелись пунцовые пятна.

— Василе, — сказал он уже вполне штатским голосом.

— Василе… Из самой столицы, наверное… Ой, вы ж про галантерейную лавку спрашивали. Ближе всего — в Тараклии, до неё километров десять и дорога совсем размокла. А что вам там надо?

Василе смутился.

— Мне жидкое мыло надо купить… флакон. Кожа у меня очень чувствительная, понимаете ли.

— Кожа чуйствительная, — чересчур громко пробормотал Маковей. — Фифа какая. На фронте галантерейщиков нет, быстро огрубеет.

— А вы что ж не на фронте, господин Сырбу? — взвился Василе.

— А я своё уже отвоевал! — стукнул он кулаком по столу. — Я во второй балканской болгарами раненый, у меня пуля между позвонков застряла. Вон какой скособоченный! Показать?

— А я служу там, куда меня послало командование! — В голове у Василе щёлкнуло, вспомнился господин младший интендант с властным баритоном, любезным дамам. — Вы забываетесь, фрунташ запаса Сырбу! Перед вами старший по званию! — Как всегда в такие моменты голос Василе с контртенора сорвался на фальцет и он закашлялся. — Извольте соблюдать субординацию!

— Ну-ну, — угрюмо проронил Маковей. — Как ты в доме моём жить собираешься со своей субординацией, господин сублейтенант?

Он сел за стол и налил себе в стаканчик желтоватой жидкости. Глядя куда-то сквозь Василе, влил в рот и занюхал рукавом рубахи.

— Хоть бы гостю предложил! — укоризненно покачала головой Амалия. Она сунула мокрую простынь дочери и взглядом услала её прочь. — Вы, господин сублейтенант, сходите в село, в аптеку господина Лазареску, это недалеко: луг перейдёте, там через мост — и прямо по улице, не сворачивая. Видела я у него на полке то, что вам надо. А пока ходить будете, я и на стол соберу, и комнату вам приготовлю.

Сухо кивнув, Василе развернулся, как на смотре, и вышел в тёмную прихожую, пропахшую луковой шелухой, пыльными половиками и старым веником. За спиной началась приглушённая перепалка, женскому злому шёпоту отвечал мужской, гулкий и оправдывающийся.

Скрипнула боковая дверь, и в щели показался вздёрнутый нос Виорики.

— Господин офицер, — тихо позвала она. — Можно вас попросить?

— К вашим услугам, госпожа Виорика, — так же шёпотом ответил Василе.

— Ой, да не надо прям услуги, — хмыкнула девушка. — Купите мне лучше у господина Лазареску манпасье — леденцы такие разноцветные, страсть как люблю. Я вам сейчас денег дам…

Пауза почему-то затянулась. Виорика смотрела на Василе таким нежным и наивным взглядом, что Василе поспешил заверить:

— Не надо денег, почту за честь!

— Господин офицер такой щедрый… — сразу сказала она и закрыла дверь.

Немного обескураженный, сублейтенант Замфир вышел во двор, под дождь, который не прекращался, но и не торопился превратиться в ливень. Он поднял воротник мундира и спрыгнул с крыльца на пятачок, казавшийся твёрдым. Мокрая земля блестела, как жижа в кривой дыре нужника. Дальше, между калиткой и железнодорожной насыпью, зеленела некошенная трава, до села — широкий луг, который ему предстояло пересечь дважды. Василе обречённо передёрнул плечами и зашагал напрямик, разбрызгивая грязную дождевую воду, и вдруг испытал потаённое удовольствие, будто он снова малыш Василикэ, и прыгает по лужам Херэстрэуского парка под гневные окрики гувернантки.

"Будете должны, дорогая Виорикуца!" — подумал он, закрывая калитку, и улыбнулся. Он шёл по полю, напрямик, трава, растоптанная подошвами сапог, пахла остро и пряно. Василе вспоминал тонкие ножки бухарестских барышень в изящных башмачках с шнурованным голенищем, но они расплывались в пелене дождя, а сквозь них проступали крепкие лодыжки в растянутых шерстяных носках. Они были куда плотнее и ближе стройных ног томно-язвительных девиц с террас кофеен Липскани.

Глава 2

В селе из трёх немощёных улиц Василе быстро нашёл лавку, пристроенную к большому дому. С одного боку её украшала надпись "Фармация", с другого — "Галантерея", а с фасада — "Бакалея". Жители Казаклии ели чаще, чем душились розовой водой и лечили подагру. Вопрос молодого офицера удивил господина Лазареску. В самой узкой, галантерейной части своего магазина он расставил стремянку и достал с самого верха литровый флакон дымчатого стекла с притёртой пробкой. Бросив осторожный взгляд на сублейтенанта, он украдкой рукавом обтёр толстый слой пыли.

— Вот, изволите видеть, господин военный, вам очень повезло — остался последний флакон. Очень дефицитный товар.

— Вижу, — с лёгким сарказмом согласился Василе. — Сколько он стоит?

— Двести леев…

Сублейтенант поправил ремень и его правая рука задумчиво задержалась у кобуры с револьвером.

— Сто восемьдесят, — вдруг вспомнил Лазареску. — Совсем забыл про переоценку… Но для господ офицеров доблестной армии Его Величества сто пятьдесят… Пять.

Господин офицер закатил глаза, то ли взывая к Господу, то ли пересчитывая в уме остатки наличности, и выложил на прилавок банкноту. Лазареску печальным взором окинул нарядную крестьянку на аверсе и совсем загрустил:

— Это дефицитный товар, больше вы нигде его не купите…

Василе с театральным вздохом достал из кармана две монетки и аккуратно положил сверху:

— Сто двадцать… И искренняя благодарность Румынской армии в этот трудный для Отечества период.

Лазареску посмотрел на офицера, на флакон жидкого мыла, который должен был в этом магазине пережить и его, и детей, и даже внуков, лестницу, пустое место в дальнем углу верхней полки и сгрёб деньги в кассу.

— Ну что ж, молодой человек, — сказал он обречённо. — Полагаю, благодарность Румынской армии стоит этих тридцати пяти леев. Может быть что-то ещё? Кёльнская вода, зубной порошок, бриллиантин? Есть даже готовая венгерская помада для усов.

— Нет, благодарю, больше ничего. Ах, да, — спохватился Василе. — У вас есть монпансье?

— Безусловно! Есть русские "Ландрин", из самого Петербурга! В красивой жестяной коробочке, которую ваша дама сердца сможет использовать как шкатулочку для безделушек.

Василе выложил за коробочку дешёвых леденцов вдвое от бухарестской цены, но торговаться ему уже не хотелось. Тарелка мамалыги, съеденная утром в поезде, давно растворилась в молодом организме. Офицерское нутро напомнило о себе демоническими звуками. Поспешно распрощавшись, Василе сдержанным бегом, не роняющим сублейтенантское достоинство, отправился обратно.

Входная дверь дома Сырбу была приоткрыта. Замфир, почему-то сдерживая дыхание, шагнул в тёмную прихожую. Коробка монпансье для Виорики лежала в боковом кармане. Флакон с жидким мылом он держал обеими руками. Дверь в комнату девушки была закрыта, там было тихо, а из столовой доносился разговор стрелочника и его жены.

— …как закончится — умрёт! — услышал Василе грозный и злой голос Маковея и стук, какой бывает, когда увесистый кулак опускается на покрытый скатертью стол.

— Господи Иисусе! — запричитала сквозь слёзы Амалия. — Он же совсем молодой!

Василе растерянно посмотрел на флакон в своих руках. Ладони его взмокли и он судорожно вцепился в выскользающее стекло. Разговор в столовой затих, лишь еле слышно всхлипывала Амалия. За дверью Виорики скрипнули пружины, зашуршали шерстяные носки по половицам. Сублейтенант в смятении сделал назад шаг, другой. Перед глазами всплыло смуглое лицо Маковея Сырбу, его густая кудрявая борода с редкими седыми волосками и тяжёлый взгляд чёрных глаз из-под кустистых бровей.

— Цыган! — подумал Василе. — Как есть цыган!

Виорика за дверью всё-таки нашарила тапки. Поступью чуть более тяжёлой, чем приличествует юной барышне, она пошла к двери.

Сублейтенанта охватила паника: тёмная прихожая, пропитанная густыми запахами старого дома сжалась так, что стены почти касались его плеч. Узкая полоска электрического света под дверью столовой напомнила мертвенное освещение прозекторской, где по служебной надобности ему случилось побывать. Тогда живое воображение и мнительная натура в красках нарисовали ему собственное обнажённое и обмытое тело на одном из мраморных столов с желобами стоков. За спиной, со двора, тянуло сырой землёй. Там блестела дождевая вода на некошеной траве и уходили в бесконечность пустые рельсы. И посреди этой пустоты, в цыганском доме — он, Василе Замфир.

Цыган сублейтенант боялся с детства. Его гувернантка, в тщетных попытках добиться послушания, рассказывала маленькому Василику страшные истории про цыганских колдунов и с упоением живописала горькую судьбу детишек, попавших им в руки. Послушным он от этого не стал, зато обзавёлся способностью видеть яркие, цветные и неизменно страшные сны. Сейчас, во временном помрачении сознания, Василе уже не был уверен в своём бодрствовании. С визгом сдвинулся стул в столовой, одновременно с этим повернулась ручка в комнату Виорики, и сублейтенант, больше не в силах сдерживаться, пулей вылетел на крыльцо.

Он застыл столбом посреди двора. Припустивший дождь охладил его горячую голову. Василе вспомнил, что он — офицер румынской армии, на службе и при исполнении, и в кобуре его лежит шестизарядный Сен-Этьен, а на северо-западе его собратья гонят проклятых австрияк из румынской Трансильвании. Он устыдился своего порыва.

Дверь дома открылась, на пороге появилась Амалия, и даже в наступивших сумерках было видно, с какой жалостью и болью она смотрит на молодого офицера.

— Матерь Божья, господин сублейтенант, вы совсем вымокли! Идите скорее в дом!

Василе опустил взгляд на флакон с жидким мылом в своих руках и, отбросив суеверия, с достоинством сказал:

— Не извольте беспокоиться, госпожа Сырбу. Мы, солдаты, люди ко всему привычные. Буду через минуту. — И отправился за угол к рукомойнику.

В столовой переодетому в домашнее сублейтенанту Амалия поставила тарелку исходящего паром куриного супа с клёцками. Виорика заботливо накрыла его плечи тёплым пледом. Даже Маковей сменил гнев на милость и налил ему в рюмку желтоватую настойку.

— Пейте, сублейтенант! От моей ракии не отказываются! Давайте-давайте, — добавил хозяин, видя его нерешительность. — Это лекарство. Не хватало мне с вашим воспалением лёгких возиться!

За внешней суровостью Василе уловил искреннюю заботу. Он слышал своё угнетённое дыхание и мягкую тяжесть под глазными яблоками. Он уже понимал, что простыл, но ещё надеялся, что это не пневмония. Одним решительным глотком, как полагается бравому офицеру, он опрокинул в рот настойку, будто вулканической лавы глотнул. Успел поймать удивлённый взгляд Маковея и уткнулся носом в рукав. Сдержал рвущийся из груди кашель и разлившуюся во рту кислоту быстро залил супом.

— Силён! — сказал с вроде бы непритворным уважением Сырбу. — С такими офицерами наша армия непобедима.