Вечное (СИ)

Он тут же поднялся, отступил, как на стоянке перед Восточным, поднимая руки ладонями вперед, даже без приказа главы. Но остановило меня не это. Дара посмотрела. Взмахнула ресницами. Синь выцвела, сделавшись серой, как щель изнанки, а я увидела одну из комнат Леве-мар и пожилого ведьмака, похожего на моего отца.

…Ведьмак прошел вдоль полки, снял один из стоящих на ней колпаков и повернулся, держа в руках медальон. Раскрыл, протянул. С миниатюры внутри на меня смотрела женщина с гладко убранными волосами, в черном платье, изумительно похожая на Дару и на ту даму, что явилась мне в видении в кабинете. Сходство было нереальное.

— Кто это? — прозвучал голос, похожий на далекое эхо из-под воды.

— Темна Двирен, как светна, только наоборот. Ксилла Рената Двирен. Все старые семьи так или иначе родственники. Двирен — жреческий род. Были. Те, что остались — побочная ветвь, в них капля от былого. Старая семья не получила дар Изначальной тьмы, потому что они как Крево — носители сути и клетка, удерживающая от воплощения в мире живых.

— Кого?

— Ее, Матери Всего. А знаете, как становятся жрицами Тьмы?.. Умирают…

В комнате стало темнее, или это у меня в глазах? Я ощутила медальон в ладоне и поспешила вернуть вещицу… Хорану, Хорану Ливиу, своему предку, от которого мне передались крупицы дара прорицания, а Даре… Дара унаследовала все. Даже больше. Наши руки соприкоснулись.

— Мертвое железо и дерево, серебро и кость, рубин и обсидиан, — говорил… говорила Дара, касаясь кончиками пальцев моей ладони, и голос звучал глухо, как из-под воды. Медленный взмах густых, длинных, как у Марека, ресниц, и серое, словно дорога междумирья, сменилось привычной глубокой синью.

16

У Эверна на лице было выражение, близкое к благоговению, того и гляди вновь на коленки бухнется. Лайэнц пошевелил губами, беззвучно повторяя последние слова, нервно хрустнул пальцами и настороженно спросил:

— Вам случайно не знакома трость с ручкой в форме вороньей головы? Я долгое время был уверен, что трость уничтожили, но раз уж у вас ЕЕ “маард”…

Вопрос был до странного похож на тот, что мне однажды задал Арен-Тан.

— При чем здесь трость?

— Мертвое железо и дерево, серебро и кость, рубин и обсидиан! Из этих материалов она была выполнена, и принадлежала Малене Арденн, первой владелице “маарда”.

— Совпадение, — вклинился в сбивчивую речь главы Эверн. — Темна сказала о Дарах семьям Ферка, Эйш и… Драгул.

— Они были уничтожены вместе с их последними владельцами, — парировал Лайэнц.

— Ее Дары нельзя уничтожить, — возразил телохранитель, — отнять, украсть. Только подарить или передать по крови.

По крови… Крови было много, когда они выскользнули из моей холодеющей руки под станцией Лога. Поэтому я больше не могу призвать свой клинок из мертвого железа? Я передала? Подарила? Некромант вне категории без ритуального клинка — нонсенс. Выходит, я больше не некромант? Но ведь он, мой клинок, есть. Я чувствую его ладонью, сначала как ключ, но стоит сдавить сильнее, он вытягивается в кинжал, похожий на плоский коготь с зубчатым лезвием и острым кончиком, в головке рукояти черный изумруд с одной риской, который притворяется обычным серым камнем. Раньше клинок был со мной всегда с момента обретения, теперь я слышу его, как слышу Голос, похожий на сквозняк

И-и-и… Сю-у-у…

— И все же, кто-то же мне позвонил со старого магфона, который был в вашем багажнике. Его морф охранял. Он оттуда? Из дома на Звонца?

— Магфон?

— Морф!

— Знаете, ана Феррат, вы меня вконец запутали. Морф, магфон, трость, мобиль…

— Мобиль! — вспомнил Лайэнц, Эверн спрятал лицо ладонью, а Дара хихикнула из кресла, куда забралась с ногами и смотрела на нас, как на актеров сетесериала. Не хватало только хлопков за кадром в особенно напряженных местах.

— Мобиль, — повторил Феррато. — Сколько?

— Сказала же, забирайте и Тьма с ним.

— Тогда… Тогда возьмите мой. Мне совесть не позволяет оставить вас без транспорта. В большом городе это все равно, что в шиповник гол… Простите, — извинился глава клана и слегка порозовел бледными щеками.

Разве вампиры краснеют? Вампиры — нет. И румянец Феррато всего лишь допустимая погрешность, подтверждающая это правило. А вот мальчишки-подростки, крадущиеся под лестницу от задней двери вдоль стены — еще как. Будь они хоть трижды темные, трижды ведьмаки, в чем я уже не сомневаюсь, и трижды выглядящие невинно и ни при чем. Если темный выглядит, будто он ни при чем — однозначно при чем, причем по уши.

— Рикорд Лайм Холин.

— Да, мам? — черные глаза сына подобострастно и верноподданически смотрели прямо в душу, руки сына нырнули в карманы, а весь сын целиком качнулся с мысков на пятки и изготовился внимать. Желательно, не вынимая из карманов руки. Прошмыгнувший к сыну Копать обмотался вокруг его ног волосатым боа и зафиксировался зубами за край штанины, сводя на нет все старания Лайма выглядеть уверенно и независимо. Сын наверняка слышал все, что происходило в гостиной, и выжидал, просто выбрал неудачный момент, чтобы прошмыгнуть.

— Твоих рук дело? — вопросила я, сдвигая брови к переносице. Оно само. Хораном, напомнившим папу, навеяло.

— Которое дело? — уточнил прозорливый сын, чем снискал понимающие ухмылки у обоих вампиров и вздох и покачивание головы у сестры. Копатю было все равно, Копать был занят, Копать жевал штанину.

— Влез в чужой дом…

— Не чужой! — возразил сын.

— В некотором роде, действительно, не чужой, — немного робко вставил Феррато.

— Влез в чужой дом, взял оттуда чужой магфон, позвонил чужому… позвонил незнакомому чело… незнакомцу.

— Папа нас… Папа меня уже за это отчитал. А за одно и тоже дважды не наказывают, — деловито заявил Рикорд.

Кто-то из вампиров всхрюкнул, но когда я посмотрела на них, лица у обоих были приличные. Тут у всех были приличные лица, даже у кота, который не кот, а мне для внушения внушительности не хватало. Метлу и ту пришлось бросить. Поэтому я решила всех послать. Вампиров — забирать уже их раритет из Восточного, Рикорда — в его комнату, Дара сама куда-то делась. Возможно, на кухню, но там мог и не-кот посудой громыхать. Себя я тоже собиралась послать — переодеться, но опять все пошло не по плану.

— Какие у вас любопытные гости, мадам Холин, — заявил заявившийся инквизитор и чопорно раскланялся в дверях с выходящими вампирами. — Ана Феррат, вы давно не были в Нодлуте, рад вас видеть. Хладен Эверн… Как ваш новый ученик? Еще не сбежал?

Вопросы можно было счесть риторическими, что не удивительно. Если есть возможность не отвечать на вопросы инквизитора, никто и не отвечает. Зато Дара удивила, появившись из кухни со стаканом лимонада, который протянула Арен-тану и жестом пригласила присесть, после чего оставила нас одних.

— Чем обязана? — осведомилась я у светена, расположившегося в кресле, где до этого сидела внезапно гостеприимная дочь.

Я присела тоже, замаскировав вызывающую длину платья столиком. Даже если Арен-Тану плевать на мои коленки, мне было не плевать.

Инквизитор с явным удовольствием угостился угощением и только потом ответил:

— Вы не отреагировали на сообщение. Дата защиты проекта назначена. Я был рядом и, зная вашу нелюбовь к официальным оповещениям, счел необходимым вас известить. Как куратор проекта и как ваш личный куратор. Четвертого августа, Митика. Хорошее число, не правда ли?

17

— Свободна! — рявкнул на меня Став и припечатал к груди копию приказа. Грудь вздрогнула и заволновалась. Форма надзора с этой стороны давала мало простора для волнений, так что комиссар Восточного зрелищ не дождался, только возражений по второму кругу, которые проигнорировал, закатив глаза. Выглядело натурально. Если бы прилег, вообще от умирающего было бы не отличить, а он стоял и высоты гномьего роста как раз хватало, чтоб смотреть этими глазами в мои.

— Иди, Гарпия, иди, пока я добрый.

— Вот это как раз и настораживает. А как же “защищать и оберегать”?

— Так я тебя за этим и отправляю. Иди и защищай! Готовься защищать, дабы не посрамить и преумножить

— Чего преумножить?

— Не посрамленное.

— А оберегать как же?

— Так я как раз и оберегаю. Себя. От начальственного гнева. Велено будущего магистра временно освободить — я освободил.

И внаглую выпинал меня из своего кабинета.

Стояла на крыльце с видом на стоянку и понимала, что действительно надо ехать и готовится. Раз так. А я только хотела расслабиться, почитать журнал заявок, чаю попить с Твинком за неимением Пышко, построить практикантов во дворе, покапать где-нибудь чего-нибудь, даже если вездесущий стажер увяжется. Живет он тут что ли? Как ни приду — тут. Впрочем, я одно время тоже в отделении почти жила, а сейчас как в гости хожу. Вроде и родное все, знакомое, кабинет вон отдельный, а… не то. Будто прошло что-то, а я и заметить не успела, когда.

— Молодость? — спросил подкравшийся Став. Если была нужда, невысокий, но крепкий и обычно шумный гном умел и передвигаться бесшумно, и возникать из ниоткуда.

— Я вслух говорила?

— Зачем? По лицу видно.

— Так не старая же вроде…

— То-то и оно, что вроде, — ответил Став, подумал, полез за пазуху, где прятал трубку и смесь для курения. Доставал очень редко, но всегда с собой носил. Присел на ступеньки.

Резво скачущий поперек двора к нам стажер Пештин, остановился и сменил направление, пошел к другому входу, обычному, а этот был “Только для”. Тут ходить, а тем более сидеть — заслужить надо.

Я пристроилась рядом с комиссаром. Солнце грело в макушку, сизоватый дымок гномьей трубки был почти не виден, лучший в Нодлуте специалист по посмертному допросу, и один из лучших некромантов-практиков мечтательно и немного печально улыбался в усы.

— Были у меня в детстве ботинки. Красивые. Красной кожи с пряжками. Батя на ярмарке в Нодлуте купил к именинам. Очень я их любил. Носил, не снимая. Даже когда малы стали. Пальцы стер до волдырей, а все равно… Пока мать не отходила розгой, так что в аптекарской лавке мазь за пять чаров покупать пришлось. И для ног и для места, откуда они растут. Не доходило до меня, что когда вырос, другие ботинки нужны.

— Ботинки?

— Ну или эти, Тьма, сандалеты. Что в Лучезарии на пляже носят. Пальцами наружу. Чтоб не мешало ничего. Так что давай, Гарпия, обуй их там всех. Поняла? Иначе на порог не пущу. Будешь, как супружник твой, котом в дыры лезть, потому что тянет, где тепло.

— А вы там будете, мастер Став?

— Все там будем, — загадочно изрек гном.

Я встала и ушла. Не прощаясь. По традиции. Потому что хотела сюда вернуться. Хотела сюда возвращаться. Даже котом и в дыры.

Мой новый мобиль “Мартон Астин Хинэ”, полученный взамен раритетного “маарда”, кричаще некромантский и черный, странно смотрелся на надзоровской стоянке. Как модельная туфля среди домашних, удобных, но неказистых. Обувные аллегории Става пришлись душе по душе. И эту душу грело, что мои туфли теперь моднее, чем у “кота”, пусть утешается своей гривой.

Обмен ценностями между мной и ана Феррато состоялся вчера. Затем пришлось съездить к нотариусу, чтобы оформить взаимное дарение, и где-то там по пути кто-то сказал про скрепить и поесть, и я показала вампирам “Погребок”. Пышко был мне очень рад. Гостям тоже. Сначала, а потом не очень, потому что Эверн прибалдел от Годицы. Урчал ей комплименты, называл богиней домашнего очага, норовил облобызать пальцы и лопал все, что ему приносили. Я наблюдала и пыталась угадать, сколько еды может поместиться в умеренно сложенного вампира, но так и не угадала. Лайэнц отведал гуляш и томатный суп, уселся в уголочек и шуршал там карандашом. Я думала, чертит что-то или изобретает, а он — рисовал. Годицу. В очень странной манере. Будто она была механизмом, но живым.

— Меня один эльф научил, давно. Эста Фалмари, — улыбаясь темными, похожими на вишни, глазами пояснил ана Феррат. От улыбки его внешне вполне молодое лицо, будто покрылось сеточкой тонких кракелюров, как на старой картине, и сделалось от этого приятнее. — Я вам очень благодарен, детка. За звонок вашего сына, за “маард”, за ужин этот, за Эверна, который улыбается, потому что здесь ему пахнет домом, и за память.

— Кем была для вас та женщина, Малена Арденн?

— Искра. Она была моей искрой, — тепло улыбнулся Лайэнц, не размыкая губ. — Я еще немного повыгуливаю Эверна, а вы езжайте домой, детка, вас там ждут. Это очень важно, чтобы кто-то ждал. Тогда есть ради чего возвращаться.

И вот я возвращалась и думала, отдал ли Феррато свой странный рисунок Годице или себе оставил? Дара свои редко кому дарила. Могла показать и тут же спрятать. Или и вовсе сжечь. Она любила живой огонь и всегда устраивала в гостиной лежанку из одеял и подушек, когда большой камин разжигали. Особенно любила, когда Мар просился “в гнездо”.

Не проходило и нескольких минут, как Холин, по обыкновению, занимал собой все пространство, а дочь хомячилась у него на животе. Лайм, ревнуя, тут же лез под бок, а я наблюдала из кресла, как пламя искрами отражается в их глазах. Три пары родных глаз. Потом Марек бросал в мою сторону что-то вроде “Ну сколько нам еще ждать?” и их тихие посиделки превращались в кучу-малу, потому что в гнезде становилось тесно и шумно: темные детишки хотели мать себе, глава темного семейства — себе.

Мы давно не разжигали камин. Может поэтому все так случилось?

18

Войдя в дом, я застала дочь как раз перед камином. Огня в нем не было, но Дара в окружении подушек валялась на ковре на пузе, помахивая ногами в полосатых школьных гольфах, и что-то увлеченно разыскивала в магфоне. Рядом лежал включенный планшет домашней сети и раскрытый альбом с магфото. Как-то, когда я еще ждала Рикорда и мне решительно нечем было заняться, кроме магистерской, я занялась тем, что собрала небольшой семейный альбом. По старинке. Даже стразики (тьфу-тьфу пакость) местами были налеплены. Это мне Най помогал. Пока он был мал, любил все блестящее, как сорока.

Дара поманила меня рукой. Я обошла столик с креслами и Копатьевский диван, сбросила форменную куртку, избавилась от ботинок, и теперь мы плющили животы рядышком. Дара хихикнула, обнаружив у меня на ногах носки разного цвета (ну, торопилась!), и как цыканская предсказательница рунные карты-отар, разложила веером с десяток снимков Марека. Еще несколько были предложены к рассмотрению на планшете, и один — на мониторе магфона. Роднило картинки не то, что на всех был магистр-тьма-Холин, а выражение тьма-Холинской физиономии. Незнакомым был только тот, что на экране магфона.

— Это что за ярмарка тщеславия? Школьное задание?

Дочь качнула головой, смахнула копию снимка на повисшее рядом вирт-окно и показала сообщение из домашней сети. Организатор-оформитель Центрального просил самый любимый снимок замнача по оперативной работе для организации и оформления поздравления к юбилею. Я тут же отгребла в сторону все, кроме снимка с вирт-окна. Это был снимок портрета.

На него невозможно было смотреть без изумления. Марек, еще молодой и не испорченный работой в Восточном и знакомством со мной, явно позировал художнику. На Холине был черный, стилизованный под старину костюм, черная рубашка с черными кружевами и черный шейный платок. В левой руке молодое, видимо, только-только покинувшее стены Академии светило темной магии держало череп, правой изображало темный пульсар на минималках. Волосы художественно развевались, глаза с уверенностью смотрели в будущее… На заднем фоне были какие-то абстрактные покои и канделябры со свечами на полу.

— Этот, — уверенно сказала я, и мы с Дарой синхронно всхрюкнули. — Это будет сюрприз?

Дочь кивнула, упала носом в подушку и похрюкала еще и туда.

— Откуда? — спросила я, утирая слезы, можно сказать, умиления и заначивая копию и в свой магфон тоже.

— Нашла за шкафом в старой комнате папы в Холин-мар. Когда и бусы.

Почему не показала раньше можно было не спрашивать. Вещи вокруг Дары Элены появлялись и исчезали именно тогда, когда нужно, и в том порядке, как полагается. Потому что.

Не быть мне настоящей матерью. Настоящая мать была бы куда более прозорлива и быстрее бы сообразила, что это означает. Ведь так просто сложить предка прорицателя, собственные мытарства с видениями и странноватое поведение дочери.

А еще мне кажется, что самым первым догадался Рикорд, потому они, как птички-неразлучники, вечно вдвоем. Лайм оберегает сестру с исключительно Холинской настырностью — проще принять, чем избавиться. И за мной пытается. Кота этого фальшивого науськал. Теперь каждое утро начинается с волосатой черной морды и слюней. А раньше начиналось… да почти с того же. Ничего, вот покажу всем, кто тут самый магистерский магистр, тогда может и снизойду. Только чтоб никакого склея поблизости и столов. Милое романтичное место, темное и безлюдное…

Лапа лапнула за карман на штанах. Отодрала когти и лапнула снова, выцарапывая засунутый туда приказ о недельном отпуске.

— Копать! — взвыла я в ответ на вонзившиеся в филей когти.

На вопль из кухни высунулся Лайм с бутербродом. Одна половина была за щекой, вторая в руке. Надо хоть суп какой сварить или заказать, мать я или… Ага!

— Ну-ка иди сюда, сильный и независимый.

Сын бодро прожевал откушенное, заглотил оставшееся и покаянно приблизился. Подумал. Снял ботинки. Оказалось, что он тоже утром спешил. Если Копать добирался до ящика с носками, искать пару было долго, а утро не резиновое. Лацм уселся. Вздохнул. Поерзал, притираясь к моему боку поближе. С другой стороны грела Дара.

— Давайте, господа заговорщики, кайтесь, пока я добрая и готова принять огрехи оптом. Ну? Не раздумывая. Первое, что в голову придет.

— Чемодана с пастью в садовом сарайчике больше нет.

— Слабовато, но для начала сойдет. Сам уморил?

— Поменялся. С мальчишкой из школы. Он мелкашей задирал, я в него стазисом кинул. Мне папа про границы дозволенного уже доходчиво объяснил. Поэтому я к Зику пошел и предложил попробовать дружить. Вот поменялись.

— На Звонца зачем шастали? Только не ври, что к отцу.

— Надо было, — серьезно ответил сын и подбородок вздернул.