Помоги проекту - поделись книгой:
Осенью в нашем квартале
ОСЕНЬЮ В НАШЕМ КВАРТАЛЕ
Моросит сегодня с самого утра. И вчера моросило. Возможно, и завтра будет дождь. И еще несколько дней. Потому что уже осень. А осенью всегда дожди.
Я люблю по утрам стоять у окна. Отсюда, сверху, виден весь наш квартал. Он не очень большой. Домов восемь. Если бы меня спросили, чем он отличается от других кварталов нашего города или других городов, я бы, пожалуй, не ответил. Наверное, ничем. Дома как дома. Самое в них примечательное то, что они какие-то очень свежие. Особенно, если нет туч. Тогда в окнах много солнечных бликов. И кажется, что дома улыбаются.
Город весь из таких кварталов. И все-таки наш мне кажется лучшим. Потому что он на самой окраине и прямо из окон можно пожимать лапы высоким соснам. А может, потому, что по утрам его обволакивает туман, который пригоняют ветры с сопок, раскинувшихся совсем рядом, и тогда он кажется прозрачным и задумчивым.
А эта лента асфальта, уходящая в сопки, к заводу? Она лучше смотрится в дождь: блестит, как лоскут фольги.
И еще вертолет… В одни и те же часы пролетает он над нашими крышами. Он перевозит пассажиров на большой аэродром за сопками. Там садятся белые лайнеры. Интересно, как выглядит наш квартал сверху? Я никогда не летал на вертолете. Вот он повис над самыми крышами. Значит, уже семь часов. Значит, сейчас начнет просыпаться квартал.
Одна за другой раскрываются двери подъездов. Все устремляются к «Гастроному». Нет, не за покупками. Просто у «Гастронома» остановка автобуса. В семь десять первый рейс на завод.
Все расписано по минутам. Дом напротив. Подъезд, распахнутая дверь. Худой человек в пальто без единой пуговицы. Сейчас на втором этаже откроется окно и выглянет из него заспанная девчонка. Это повторяется каждое утро. Вот, пожалуйста.
— Папа!
Ну, конечно, папа сегодня забыл завтрак. Он каждое утро что-то забывает. Секунда — и девчонка на тротуаре. Это Надя Зорина, моя лучшая ученица. В руках у нее завтрак, завернутый в газету. Отец треплет ее по щеке.
Дождь моросит реже, квартал становится оживленнее. К подъезду рядом с Надиным домом выкатил свою «Волгу» Виленев, инженер с завода. Что ни говорите, а собственный автомобиль в двадцать пять лет — это не очень здорово. Лицо Виленева — сплошное самоупоение. А как играет ключиками от машины!
Обиднее всего, что Виленев — сосед моего ученика Альки Спешнева. Вот Алька выскочил на балкон, и это ему машет рукой Виленев.
Смешно, но всех жителей квартала я воспринимаю только как родителей, знакомых или друзей моих учеников.
Виленев ловко развернул машину, будто оставил роспись на тротуаре, и укатил. И тут же из подъезда высыпали мои ученики, три пыжистых воробья: Ромка Подкрючкин, Витька Сверчков, Ленька Докин. Так, разумеется, в классном журнале. А вообще просто Крючок, Сверчок и Дока. Опять о чем-то спорят. Наверное, комментируют последнюю футбольную игру. Спор прерывает Алька Спешнев — в футбольных делах непререкаемый авторитет.
У дома Нади Зориной компания останавливается.
— Раз! — пальцы в рот.
— Два! — длинный свист.
— Три! — чудо-свист.
— Четыре! — Надя Зорина в окне.
— Пять! — Надя Зорина на тротуаре.
Считал Алька, свистели Крючок, Сверчок и Дока, смеются все. Можно подумать, что они не виделись целую вечность.
А вчера блестяще сорвали мне урок. Обидно. Всю ночь учил наизусть Пушкина. Думал, будут слушать как завороженные. Ничего подобного. Трудно быть начинающим. Педагогом — особенно.
Три пыжистых воробья скрылись где-то в проеме домов. Надя и Алька идут вместе. Надя пытается пройтись по ребру низкой чугунной оградки. Разумеется, это трудно. Нужна рыцарская поддержка. И потому Надина рука в руке Альки. Надя напевает какую-то песенку, состоящую из одних ля-ля-ля, ля-ля-ля… Для нее и для Альки это означает, что некуда торопиться, пусть себе моросит дождик, и вообще все очень здорово.
Надя и Алька, без сомнения, дружат. Их дружба меня немного смущает. Потому что Алька… В общем, он все время срывает мне уроки.
На тротуаре появился маленький Лешка Пестров, сын нашего директора. Он мчится на самокате, он трубит в ладошку, предупреждая невидимых пешеходов о возможной катастрофе. Что ни говори, а самокат — его лихой конь. Зазеваешься — будешь весь умыт брызгами дождевых луж.
Выезд Лешки Пестрова — верный признак, что времени у меня остается мало. Скорее убрать постель — всего лишь распрямить одеяло и хлопнуть два раза по подушке. Томик Пушкина на книжную полку, тетради в стопку — на столе порядок. Я в восторге, что все так просто.
Но надо еще и поесть. Я пытаюсь налить в стакан кефир. Стакан падает, разбивается. Конечно, спешка. Тогда я пью прямо из бутылки. Нет, это не завтрак. Это стометровка.
Я смотрю в зеркало и вижу лицо совсем неуверенного в себе молодого человека двадцати двух лет. Я всегда такой перед уроками. Когда я перестану их бояться?
Как будто все готово. Можно идти. И тут я вспоминаю, что забыл самое главное — патефон. Я достаю его из-под кровати. Патефон — особая ценность. Старенький, с потертой крышкой, обившимися боками. Что-то вроде семейной реликвии. На внутренней стенке, там, где обычно красуется марка завода, выгравирована надпись: «Глебу от бабушки».
Затем я надеваю калоши, потому что дождь. Говорят, калоши не модно. Чепуха. Не в этом суть.
Итак, теперь все. Пулей лечу вниз. Большие часы на углу квартала показывают без пяти восемь. Я прыгаю через лужицу. Калоши слетают. Галстук сбился куда-то набок, шляпа — на затылок. Поправить невозможно. Руки у меня заняты. В одной — патефон, в другой — тетради, под мышкой — пластинки. И самое заветное желание мое — не повстречаться со своими учениками.
Получается, конечно, наоборот. На школьной лестнице я пробегаю мимо Альки и Нади. Им что, им можно и опоздать. Тем более к новенькому. Для них я все еще новенький. Хотя прошла уже почти целая четверть. Когда же я перестану быть новеньким? Проклятый вопрос! Мне сейчас совсем не до него. Надо скорей в учительскую, привести себя в надлежащий вид. И тут я слышу:
— Скиф приволокся…
Это, конечно, сказал Алька. И я знаю, что «Скифом» называют меня. Обидно, но я не оборачиваюсь. Видеть, как смеется Алька, как улыбается Надя, — что же в этом приятного?
На уроке я раздаю классные сочинения на тему «Чем нам дорог Пушкин?». Стопка тетрадей становится все тоньше и тоньше. Я читаю из сочинения Нади Зориной:
— У вас хорошие знания, Зорина. Багрицкий — это настоящая преемственность.
Я вижу, как Надино лицо заливается краской. В институте меня учили правильно резюмировать сочинения. Коротко и точно. Я перехожу на официальный тон.
— Раздел усвоен, много хороших примеров, тема раскрыта. Ставлю вам пять.
К Надиной парте летит записка. Конечно, Алька. Так, прямо на глазах у педагога. Я воспринимаю это как вызов. Записка у меня в руках. В ней всего несколько слов: «Приветствую тебя, принцесса!» И подпись: «Странствующий рыцарь Дон-Алькос».
Я смотрю на Альку и чувствую, что ему сейчас совершенно безразлично, в классе я или нет. Это меня бесит. Я вспоминаю кличку Скиф и становлюсь жестоким.
— Спешнев, меня возмутило то, что вы написали в своем сочинении. «Пушкин — великолепный памятник. Его стихи как красивые засушенные лепестки в альбоме… Век электроники — поэзия цифр. Лирические излияния — анахронизм…» Откуда вы взяли таких физиков-лириков, Спешнев? Чепуха какая-то. Кто вас научил этому?
Алька опустил голову. Ему немного стыдно. Поэтому он улыбается. Неловко как-то, растерянно, но улыбается. Я теряю чувство юмора.
— Скажите, — произношу я почти угрожающе, — вы так ничего и не принимаете в Пушкине?
— Почему же, — не поднимая головы, улыбается Алька, — вот это: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».
В классе взрыв смеха. Алька победно смотрит в сторону Нади. Ему необходима поддержка принцессы. И незамедлительно — поощрительный наклон головы.
Моего опыта достаточно, чтобы определить точно: урока не получилось. Я лихорадочно думаю, что делать. Засмеяться вместе с ними, пошутить, сострить наконец? Нет, теперь уже поздно. Не до шуток. Я говорю рассерженно и категорически:
— Резюмирую, Спешнев: двойка.
— Двойка так двойка…
Класс наэлектризован. Достаточно еще одной искры — и тогда… Искру зажег Ромка Подкрючкин.
— Глеб Михайлович, — обращается он ко мне совершенно безобидно, — а для чего эта принадлежность на столе? — Ромкин глаз косит на патефон.
— Экспонат скифо-сарматской культуры, — небрежно бросает Алька.
За партами смешки. У меня желание взорваться. Но я сдерживаю себя, смотрю Ромке в глаза и говорю:
— Будет музыка. Не сегодня, на следующем уроке.
— У, музыка! Здорово! — ехидно замечает кто-то на задней парте. Наверное, Докин.
— Здорово, здорово! — восхищаются сразу несколько парт.
Я снова хочу взорваться и тогда покидаю класс. Видимо, у меня железные нервы…
Школьное крыльцо блестит. Дождь перестал, и вовсю светит солнце. Я подумал, какая нелепость — калоши. Ну что, мне их теперь под мышкой держать? А куда пластинки? Я спускаюсь с лестницы. Одна калоша соскользнула. Пока я поправляю ее, выскальзывает пластинка и разбивается. Я поднимаю осколок: ария Бориса. Удивительный день, неприятность за неприятностью. Теперь беги в музыкальный киоск за новой пластинкой.
Музыкальный киоск — чудо нашего квартала. Московские новинки появляются в нем приблизительно один раз в год. Но зато, когда они появляются, квартал оживает. У киоска выстраивается очередь. Каждые две минуты продавщица Люся снимает с вертящегося круга новую пластинку. Словно блины со сковородки. Над киоском — усилитель. Это тоже работа Люси. В целях музыкальной пропаганды. Сначала изо всех окон прислушиваются к чарующим звукам новой музыкальной гостьи. Потом гостья начинает надоедать. Створки окон захлопываются: становится невмоготу. И все же новую песенку распевает весь квартал. Таков наш музыкальный киоск.
Сейчас из усилителя несется совсем другая музыка. Ария Бориса. Я смотрю на медленно вертящуюся пластинку, а думаю о другом. Это замечает и Люся. Не надо быть Вольфом Мессингом, чтобы прочесть в ее глазах: «Чудак, ты же сам эту арию просил…»
Да, я думаю сейчас совсем о другом. О том, что я нескладный какой-то. Докатился до чего: выхватил записку. «Резюмирую — двойка…» Дикость! И верно, скиф. Что там говорить!..
Я молча беру пластинку и ухожу. У киоска остаются мои калоши. Я чувствую, что начинаю освобождаться от груза скифских пережитков.
Быстро темнеет. Зажигаются огни. Они бегут по этажам, как живые. Над «Гастрономом» неутомимо мерцает: «Покупайте рыбные палочки!» Смешно…
Трудно представить, что было бы со мною, если б не моя сила воли. Я снова сажусь за книги. Я обдумываю план завтрашнего урока. Надо хорошо подготовиться. Так теперь будет всегда.
Завтра у меня снова Пушкин. Я проиграю ученикам Мельника, Годунова, Мазепу. Сильная вещь — музыка. Вот, пожалуйста, в методике так и сказано: «Музыка — важнейший компонент в процессе постижения учащимися литературных образов. Эстетический угол зрения…» Спасительные мысли. Конечно же, скорей их в тетрадь! Директор школы каждое утро проверяет мои планы уроков. Понятно, я новенький и начинающий. На этот раз он будет доволен. Я пишу размашисто и жирно: «Важнейший компонент…», «Эстетический угол…»
Не знаю почему, но мне становится немного спокойнее. И тогда я решаюсь выйти на улицу, пройтись по нашей аллее. Сейчас она пуста. А чуть раньше я бы обязательно встретился со своими учениками. Это их любимое место. Здесь решаются все споры, здесь промываются косточки учителям. Мне почему-то кажется, что судьба всех моих сорванных уроков была предопределена именно здесь.
Обо всем этом просто не хочется думать. Я вышел, чтобы подышать свежим воздухом. Но подъезд Алькиного дома ярко освещен, и это невольно привлекает мое внимание. Я вижу там Альку и трех пыжистых воробьев. Останавливаюсь, сажусь на скамью. В аллее темно, и меня не видно. Доносятся обрывки спора. Ленька Дока старается изо всех сил:
— Нет, а за что двойка? У человека свои взгляды…
— Волокись ты со своими взглядами!
— А что, — не унимается Дока, — законно!
Алька что-то шепчет им на ухо. Это насчет меня. Я точно знаю. Педагогическая интуиция. Значит, принимается единогласно.
— Фартово! — восторгается Витька Сверчков.
— Ну вы, без жаргона, — довольно улыбается Алька.
Я прирос к скамье. Я хочу подняться и уйти, но не могу. Как космонавт, чувствую перегрузку. И тут из-за угла, из темноты, выруливает «Волга». Скрипнула тормозами и застыла.
Виленев! Именно сейчас я начинаю догадываться, что во всем виноват Виленев. Алькина мать больше месяца в командировке. Воспитание же подростка, как и пространство, не терпит пустоты. Это из курса педагогики. Виленев — вот в чем мой элементарный просчет.
— Привет, мужчины! — Виленев улыбается и хлопает дверцей машины.
Ребята застыли в восторженном молчании. Пожать руку Виленеву — высшая награда. Три пыжистых воробья завистливо смотрят на Альку. Счастливчик! Виленев с ним как с равным. Положил руку на плечо, подмигнул.
— Я к тебе по делу, — важно говорит Алька.
— По делу? — серьезничает Виленев. — Пошли!
И они скрылись в подъезде. Я теряюсь в догадках: какое дело у Альки.
Потом мне все стало известно… Все было так.
В комнате у Виленева темно. Зелеными огнями сверкает человеческий череп. Подсвеченные зубы излучают фосфорический блеск. Алька прижимается к стене: жутко. Виленев включает свет. Череп лежит на столе среди множества винтиков, проволочек, крохотных гаек. И совсем он не страшный. Маленький, игрушечный, из воска. Забавный. Два тонких провода соединяют его с портативным магнитофоном. Крутятся маленькие бобины. Ритмические звуки заполняют комнату.
У Альки горят глаза. Это как раз то, ради чего он пришел к своему соседу.
— Здорово, Виленев!
Виленев улыбается:
— Без дураков, да? Электроника — путь прогресса!
— Ну, насчет электроники относительно… — проявляет осведомленность Алька.
— Все в жизни относительно. Запомни, мужчина.
— Ясно, — кивает Алька. А в голове все-таки вопрос: «Что же он за человек — правильный или нет?»
Мигает череп, крутятся бобины. «Ча-ча-ча, ча-ча-ча», — поет магнитофонная лента. В глазах у Альки озорное!
— Виленев, а можно эту электронику на урок?
— Это зачем на урок?
— Ну так, для юмора.
Виленев заливается смехом:
— Можно, валяй.
Поделиться книгой: