Амурский Путь

Глава 6

Простой медный котелок фу, рассевшийся над провалом маленькой печурки, уже начинал недовольно пыхтеть, намекая на скорое чаепитие. А у щуплого лохматого Хун Бяо, внешность которого так контрастировала с голосом уже всё готово: палочки для огня отложены, подставка для котла стоит готовая, а сам «надзиратель» тщательно растирал уже прокаленный прессованный блин чайного листа. Так, как это может делать лишь китаец: одно аккуратное плавное движение деревянного диска, а потом долгое изучение объекта. Достаточно ли мелким стал чайный лист? Ведь настоящий чай можно заварить только заваркой строго определенного размера.

По крайней мере, в этом был совершенно уверен друг и надсмотрщик Дурнова Хун Бяо.

— Голова болела сегодня? — спросил он, не спуская глаз с пригоршни нарезанного листа на ладони.

— Да вот, совсем недавно, — понуро признался пленник.

— Значит, будем пить женьшень.

Щуплый китаец ссыпал чай в гайвань, потом повытаскивал из сумки кисеты и принялся подсыпать туда какие-то травки, корешки. Удовлетворившись пропорциями, встряхнул чайничек, чтобы там все перемешалось, и залил смесь кипятком из котелка. Сразу вылил всю первую заварку на столик-чабань и наполнил гайвань по второму разу.

Странным был этот Бяо. По внешнему виду, по скудости жилища, он выглядел нищебродом не меньше своего подопечного. Но вот чайник-гайвань у него был из самой тонкой звонкой керамики, деревянный чабань с богатой резьбой и лакировкой также смотрелся богато. Чахай, пиалы, ситечко, различные щипцы, ложечки и прочая-прочая — всё высшего разряда. Хун Бяо очень любил чай, тратил на него уйму денег. Это единственное, на что он иногда просил денег и у Дурнова. Зато и поил его всегда, не скупясь. И лечил его чаем.

Второе заваривание длилось недолго, и Бяо быстро разлил напиток по пиалам через ситечко.

— Быстро не пей, — не переставал поучать (который год уж!) китаец своего соседа. — Лист еще не раскрылся, но это высокогорный сорт, и Ча Ци его велика.

Ялишанда стал осторожно, по чуть-чуть, прихлебывать бледный настой из маленькой пиалки — и сразу почувствовал себя лучше! Он до сих пор не понимал: самовнушение это или его надзиратель что-то знает? Конечно, мог знать…

Дело в том, что Хун Бяо был даосом. И не просто искателем Великого Пути, а прямо знающим и практикующим. Если честно, поначалу Дурной даже думал, что его подселили к лекарю. Сам он был всё еще очень плох после ранения, и маленький китаец часами сидел возле него, поил, кормил, тыкал длинные иголки во все части, ставил банки (удивительно, но банки — это древнее китайское искусство!) и заставлял стоять и двигаться… странно. Уже несколько месяцев спустя северный варвар открыл для себя, что заботливый лекарь (к которому лоча успел привязаться) — его надзиратель.

Хотя, странным он был надзирателем. Когда Ин Мо являлся с проверками, Бяо перед ним во фрунт не вытягивался, рапорты не сдавал… Обычно, тоже приглашал чаю попить. И приказы начальника стражи воспринимал, скорее, как просьбы и предложения. Но всегда выполнял. Щуплый китаец постоянно был рядом; знал, куда и зачем пошел северный варвар. Нередко и сам составлял компанию. Опять же, непонятно: следил ли он за своим подопечным или ему просто скучно?

— Давай чашку, — даос залил гайвань второй раз. — Вечером будем дышать и ходить. Твое тело начинает плохо кормить голову.

Если касалось дело китайских премудростей, то Бяо начинал разговаривать с Ялишандой, как с ребенком. Потому что даосские термины Дурной не научился разбирать при всём желании. Это было так чуднО, так непохоже на его личные представления о картине мира, о биологии и медицине! Если честно, в культах Китая беглец из будущего разбирался очень плохо. Просто привык думать, что у китайцев было три религии: буддизм, конфуцианство и даосизм. На практике же всё оказалось иначе. Никаких трех возвышенных религий. Здесь царило кромешное и откровенное язычество. Толпа богов, божков, духов, которые заполняли собой всю страну. Были культы региональные, общенациональные, «отраслевые». А «великая троица»… Именно на религию мог претендовать только буддизм. И он до сих пор выглядел в Китае немного инородным. Как раз потому, что плохо сочетался с язычеством. А вот конфуцианство вообще не религия! Почитание предков, культ императора — это всё существовало бы и без конфуцианцев. Просто, ребята захапали себе выгодную функцию. В целом же, их можно назвать скорее учеными, которые заняли нишу гуманитариев. Всё — от истории и этики до юриспруденции и политологии.

По такой же аналогии, даосы — это естественники. Конечно, их «наука» насквозь идеалистична, навыдумывала всякие сверхсилы, собственных божков, верит в возможность бессмертия и алхимические глупости… Но все-таки именно даосы выглядят здесь самыми рациональными и… даже чуточку материалистами. По крайней мере, они ценят опыт не меньше, чем существующий догмат.

«Я, конечно, Шаци, Ходол, Дурной и так далее, — думал Ялишанда, поглядывая на своего друга-надзирателя. — Но мне сдается, он весьма странный даос».

По крайней мере, над идеей пилюли бессмертия из ртути Бяо смеялся совершенно искренне. А однажды вообще проговорился:

«Бессмертие тела — чушь! Сначала всем бы стоило задуматься о бессмертии души».

«Как это? — искренне изумился Дурной. — Разве душа не вечна?».

«Вечность — слишком сложное понятие, Ялишанда… А душа — ее еще взрастить надо. Представь, что в горшок посеяли семечко. Это уже растение?».

«Нет, конечно».

«Именно. И, между тем, в семечке есть все, что нужно для растения. Но ему нужно дать прорасти. О нем надо заботиться, защищать, ему нужно время. Как и твоей душе. Понимаешь?».

Идея была дикая, но пленный лоча вдруг поразился ее… разумности. Сам Хун Бяо следовал ей через внутреннюю алхимию. Всё нужное для развития души, говорил он, тело вырабатывает само. Но для этого нужно выполнять множество сложных условий. Как жить, что делать, что говорить, чем питаться, на что смотреть — всё это влияет на работу тела. Чем «правильнее» жить — тем больше полезных элементов выработает тело. И Хун Бяо был убежден, что уж он-то знает почти все эти правила.

Ну, что сказать… Если смотреть на китайца, то он выглядит отличной рекламой своей концепции. Потому что, несмотря, на щуплость, выглядел даос сильным, уверенным в себе и здоровым. А еще, даже несмотря на жидкую спутанную бородку, казался очень молодым. Практически пацаном. Хотя, Ялишанда подозревал, что надзирателю больше лет, чем его подопечному.

— Сегодня только четыре чашки будем пить, — предупредил китаец, разливая четвертую заварку чая. — Нынче луна тяжелая, будет сильно кровь гонять.

— Хорошо, Олёша, — невольно улыбнулся Дурной.

Да, именно Олёша. Дело в том, что странностей у этого «зрелого парня» было в избытке. И в самой главной он признался своему подопечному только пару лет назад.

Щуплый, черноволосый, раскосый и плосконосый даос Хун Бяо был русским. По крайней мере, он был в этом убежден.

«Это было очень давно, — рассказал историю своей семьи Бяо. — В стране Олосы стоял чудесный город Тэвейа. Но жители города однажды изменили своему вану. Правитель закатного улуса Узбек пришел с войском покарать неверных. Он пленил многих олосы и увел их из города. Чтобы заблудшие искупили вину, ван Узбек передал их своему царственному брату в улус Юань. Император Вэньцзун принял этих людей, увидел в них силу и гордость и предложил служить ему. Так появилась Вечно Верная Русская Стража, которая лично защищала династию Юань. Среди тех олосы был и мой предок. И я тоже олосы».

Так Дурной и прозвал его — Олёша. Добавил, что это русское имя — и щуплый Бяо возгордился.

Глава 7

По крайней мере, с той поры северному варвару стали понятны интерес и забота Бяо. У того в голове, видимо, рассказы из детства сложились в то, что Олосы или Россия — это практически сказочная страна. Эдакая утопия, в которой всё чудесно (в отличие от Поднебесной, в которой еще имеются отдельные недостатки). Живут в ней совершенно восхитительные люди, чуть ли не какающие бабочками.

И тут — живой реальный человек оттуда! Конечно, даос вцепился в добычу и готов был отдать за это многое. Китаец постоянно расспрашивал Ялишанду про Россию — он жаждал новых сказочных историй. Дурной, конечно, не мог сильно кривить душой и потакать его желаниям. Он старался обходить самые «острые» углы и старался рассказывать о нейтральных вещах: природе, погоде, образе жизни. Обо всем, что здесь казалось таким экзотичным. О религии тоже рассказывал, правда, даос остался равнодушным к христианским идеям. Хотя, как-то показал своему подопечному серебряный крестик, который хранил, как святыню рода.

Дурной с трепетом рассматривал артефакт, который, хотя бы, частично подтверждал историю маленького даоса.

«Невероятно все-таки! — дивился он на потемневший от времени кусочек серебра. — Целый отряд русских служил здесь в Пекине монгольским ханам! Если верить Бяо — чуть ли не охранял их самих».

В самом надзирателе ничегошеньки русского рассмотреть не удавалось: растворилось славянское «молоко» в китайском… «черном чае» без остатка. То, что даос пересказывал из семейных преданий — было такими фантазиями, что Дурной только пучил глаза.

…После чаепития остаток вечера они «ходили и дышали». Вероятно, это была какая-то версия тайцзицюань, конечно же, не каноническая — как всё в странной жизни этого русского китайца. Разумеется, глупый лоча всё сделал неправильно, так что его «горшок» сегодня выработает совсем мало полезной энергии для семечка-души.

Зато согрелся. Гимнастика разогнала кровь, оживила обмен веществ, так что пленник комфортно проспал всю ночь, задубев лишь под утро. Выбравшись из одеяльного кокона, добрался до ночного горшка, отлил, после чего понял, что страшно голоден. А дома, как назло, шаром покати.

Бяо у себя не оказалось. Каждые несколько дней даос уходил из дома еще ночью. Возвращался за полдень с несколькими флягами воды. Эту воду он набирал в специальном месте, и чай заваривал только на ней. По словам надзирателя, это была единственная правильная вода во всём Пекине. Но где именно она проистекает — не признавался.

У Ялишанды в голове зародилась крамольная мысль: вода эта самая обычная, просто освященная в храме Белых Облаков. А в последнем Бяо ни за что вслух не признается. Храм этот — общенациональная даосская святыня. Построили его еще в эпоху Тан, а в XIII веке здесь командовал Цю Чанчунь — это практически апостол Павел для всех даосов, любых школ и направлений. Даже для Хун Бяо с его экзотическими воззрениями. Так вот, лет 15 назад Цины позволили возродить этот храм, и там сейчас командовал Ван Чанъюэ из школы Драконовых Врат.

Бяо негодующе фыркал каждый раз, когда слышал о нем, о школе и, особенно, о храме, который стал форменным монастырем.

«Набрались у буддистов, — закатывал глаза даос. — Мучают, изнуряют себя. Идут строго по догматам».

«Неверные догматы?» — поддерживал вежливый разговор Ялишанда.

«Любой догмат истинен и неистинен одновременно, — совершенно в восточном духе ответил Бяо. — Истина не может быть абсолютной. В каждом конкретном случае ее надо проверять — работает ли она? И у каждого человека в итоге свой Путь к Драконьим Вратам. А монахов там гоняют по одной дорожке, не задумываясь… Понимаешь? Вот я учу тебя не совсем тому и не совсем так, как учился сам — ведь ты другой человек. У тебя другое тело со своим прошлым, другой разум. Ты вообще олосы!».

«А я думал, ты так делаешь, потому что я тупой» — улыбнулся пленник.

«Ну… и это тоже» — кивнул китаец, испортив Дурнову настроение до конца дня.

В любом случае, политику Храма Белых Облаков Бяо не принимал категорически. Но… Но ведь это был духовный дом самого Цю Чанчуня! Не мог Бяо не испытывать трепета перед этим местом. И наверняка время от времени хаживал во внешний город, дабы припасть…

«Еда» — вернул себя пленник к насущному. Быстро натянул на продрогшие ноги тапочки и двинулся в пекарню. В такую рань дать ему еду могли только там. Лепешки — бесценный ресурс! Дешево, сытно и хранятся долго.

Улочка, несмотря на ранее время, уже была полна народу — люди спешили к Запретному городу, чтобы у государевых людей, которые только откроют глаза поутру, уже было всё: питье и еда, одежда и тепло, а также верные слуги и помощники, которые являются кровеносной системой этого огромного организма. Пленник осторожно шел то в общем потоке, то против утреннего течения, пока, наконец, не достиг цели утреннего похода…

Да и застыл столбом.

В голове тревожно зашумело, горло резко пересохло, а руки стали мелко-мелко дрожать. Многочисленные китайцы неловко тыкались в застрявшего посреди дорожки варвара, но у того не было сил шагнуть в сторону. Потрясенный лоча смотрел на такую знакомую стенку пекарни… С тем же детским оскорбительным рисунком и ругательством… Под которым появилась новая надпись, которой не было еще вчера…

«Чорнарека».

Грубо, угольком и в одно слово. Значки издалека даже можно принять за какое-нибудь небрежное червячковое письмо… но это точно кириллица! И ею явно написано прочно забытое, но такое родное: Черная Река. Боевой клич Темноводья!

Ялишанда вдруг испуганно попятился, вжался в противоположную стенку и быстро-быстро засеменил вдоль нее назад. Назад! В привычную скорлупу! Но на полпути замер. Постоял пару минут и еще быстрее пошел обратно. Почти побежал.

Надпись никуда не делась.

Дурной пристально всмотрелся в обе стороны, вихрь надежды плескался в его глазах! А потом снова огляделся — уже со страхом. С чего это ты взял, дружочек, что буковки написали друзья, а не враги? Глаза метались от одного лица к другому, но пленник не заметил ни первых, ни вторых. Только бесконечная череда безликих китайцев, спешивших на службу великой империи. Совершенно опустошенный Ялишанда поплелся к себе домой.

До полудня он дважды снова ходил к стенке с пугающе-манящим «заклинанием», однако ничего не менялось. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. Потом пришел сосед. У Хун Бяо кроме нескольких баклаг с исключительной водой была длинная связка сладкого лука.

— Новый год пришел, — весело пояснил щуплый китаец. — Надо есть лук каждый день, пока не проклюнутся первые ростки риса.

Тут только Ялишанда понял, что до сих пор ничего не ел. И жадно сточил целую головку лука. Весь остаток дня его тянуло к пекарне, но панический ужас выдать тайну надзирателю (каким бы тот ни был другом) сковал его по рукам и ногам. Пленник нарочито сидел во дворе и грелся на солнышке.

— Сегодня к проституткам пойду, — спокойно протянул Хун Бяо, как будто говорил о цирюльне или бане. — Может, все-таки со мной?

Как всякий уважающий себя даос, он принципиально отрицал брак и семью. Все 18 аргументов, доказывающих, что супружество губит тело и портит душу, китаец знал назубок. Однако, и полное отрицание половой жизни Бяо считал глупостью и буддистским вредным поветрием.

«Им бы только от всего отказаться, — привычно закатывал глаза маленький даос. — Усмирители плоти!.. Посадите рис в пустыне и попробуйте дождаться от него зерна».

Бяо считал секс важной физиологической потребностью для работы внутренней алхимии. Но только физиологической. Как испражнение. Ни там, ни тут долго терпеть нельзя. Поэтому периодически он шел к проституткам и…

Дурнова, когда тот уже почти полностью оклемался, китаец тоже звал с собой. Тот даже один раз согласился — но это было так… не сказать, чтобы отвратительно. Но пробудилось столько болезненных воспоминаний! Которые не отпускали его даже во время порева. Ялишанда почувствовал себя скотом, разболелась голова. Он понял, что хочет не кончить, а просто опять всё забыть…

Так что ходить к чистеньким китайским шлюхам перестал. Ну, а что: возраст приближался к сорока, можно и перетерпеть зов плоти.

— Не пойду, — ответил лоча, и, как только Бяо двинулся в квартал увеселений, стремглав побежал к пекарне.

Солнце уже садилось, но было довольно светло. Надпись загородили с десяток нищебродов, которые рассчитывали заполучить нераспроданный хлеб по дешевке или вообще бесплатно. Чуть в сторонке сидел крестьянин в широкополой шляпе и торговал связками сушеных овощей. Таких в Императорском городе стража обычно гоняет, но вот в подобных тесных кварталах селянам удавалось расторговаться.

Дурной с заледеневшими пальцами рук двинулся к этому крестьянину. Шляпа скрывала лицо незнакомца, и пленник изо всех сил запрещал себе надеяться. Но не мог не делать этого.

— Почем?.. — севшим голосом спросил он, указывая на овощи.

— Поздорову, атаман.

Глава 8

Господи Исусе!.. Два перста поневоле потянулись ко лбу, но рука застыла. Край крестьянской соломенной шляпы мучительно медленно стал подниматься вверх, обнажая черты, одновременно знакомые и чужие.

Да? Нет?

Ни в чем нельзя быть уверенным… Ни в чем, кроме глаз.

— Постарели мы с тобой, Сашика? — то ли спросил, то ли сделал вывод улыбающийся Аратан.

Господи, Аратан! Тот самый… Да, давно переставший быть юношей, с полуседой щетиной — но Аратан! И главное — живой!

— Ты? Здесь? Как?

— Отойдем в сторонку?

Маленький тигр встал и, увлеченно размахивая снизками овощей, повел старого товарища в подворотню. Там, скинув на спину шляпу, он вдруг обхватил Дурнова и крепко обнял. Тот замер. А потом распахнул руки и обхватил Аратана — почти такого же маленького, как и 13 лет назад.

— Я уже думал, не получится, — сказал даур, оторвавшись от объятий. — Второй месяц в Пекине — никак тебя не найти. И надо же — надписи сработали!

— Подожди! — сердце пленника всё еще бестолково долбилось перепуганным голубем о грудную клетку. — Но как?! Как ты нашел меня? Почему здесь? Почему сейчас?

— Мы не знали, Сашика, — не отводя глаз, ответил Аратан. — Прости, но слишком многие видели, как тебя убили в том бою. Все думали, что ты мертв. Что всё пропало… Много лет прошло. А потом Фейхун на ярмарке кому-то рассказал, что по Пекину гуляют сплетни, будто при императоре держат пленного лоча с севера. Купец сам случайно узнал — годы спустя. Пока до нас дошло — он уж уехал. Через год только мы его увидели, отсыпали ему шапку золота, но чтобы Су всё точно разузнал.

Аратан улыбнулся.

— Тяжелый то был год. Ждать и не давать волю надеждам. Мало ли кого могли держать в Пекине. Но Фейхун всё подтвердил: это ты. Живой. И что держат тебя в самом сердце богдойской столицы… Куда немногие могут попасть.

— Мы так обрадовались! — маленький тигр хлопнул друга по плечу. — Евтихий с Науръылгой стали говорить о чуде. И я тогда решил попробовать попасть сюда. Как мы уламывали Фейхуна! Он очень боялся… до сих пор боится. Но все-таки прошлой осенью взял меня с собой. И вот я уже два месяца здесь. Сначала искал, как пробраться в императорский город. Потом искал тебя. Последнее оказалось труднее.

— Ты говоришь «мы». Значит, кто-то еще выжил в той бойне? Кто еще жив?

— Кое-кто выжил. Сорокин с Индигой в боях вообще не участвовали, Мотус раненых увез до битвы. Ивашка с Бориской Бутаковым на лодках выжили.

— Бутаков? — вздел брови Дурной.

— Ну, дылда пашковская. Ты с ним переговоры еще вел.

С трудом, но пленник вспомнил долговязого пятидесятника.

— Они сначала палили с кораблей, но монголы засыпали их стрелами. Речка-то маленькая, полностью перестреливается — вот Ивашка и ушел.

— А дауры?

— Тяжко пришлось нам, атаман. Делгоро погиб. Много батаров полегло. Но мы прорвались. Сотни две вырвались. Я хотел монголам в спину ударить, но мало кто слушался меня… Почти все нахлестывали коней и мчались на север без оглядки. А тут уже и пехота казацкая опрокинулась, все побежали… Ну… Когда тебя убили. Некого было спасать. Мало кто из тех казаков выжил: и темноводцев, и албазинцев, и, особенно, пашковцев. Потом, правда, узнали мы, что часть албазинцев смогла убежать. Их Петриловский вывел.

«Иногда история повторяется с пугающей точностью» — покачал головой Дурной, вспомнив, что и в реальной истории, после разгрома полка Кузнеца, небольшую часть казаков вывел именно племянник Хабарова.

Он слушал рассказ маленького тигра, но всё это время его по-настоящему волновала судьба только одного человека. Однако, прямо спросить оказалось так трудно! Он всё ждал, всё надеялся, что Аратан сам скажет про… нее. Но даур упорно перечислял лишь воинов, что смогли вырваться из бойни.

И от этого становилось еще страшнее.

— А Чакилган? — не выдержал, наконец, Дурной ужаса неизвестности.

Маленький тигр, будто, запнулся.

— Она жива, Сашика. Жива и здорова. По крайней мере, так было осенью, когда я уехал.