Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы не правы, Ваше Высочество! — заметила Александра Васильевна. — От него многое осталось. Посмотрите вокруг! Это не допетровская Русь.
— Ампир, классика, барокко… что там ещё? Да, окно в Европу пока функционирует, и по балтическим волнам за лес и сало к нам еще что-то возят. Но не сомневаюсь, что со временем найдется человек, который заколотит его обратно. Ибо наносное.
— Почему вы так думаете?
— Потому что Европа — это не мебель с кривыми ножками, не кринолины под юбками и даже не сортиры со спуском. Это государственные институты, гражданские свободы и доверие друг к другу.
— Я читала вашу конституцию, — тихо сказала Жуковская.
— Рукописный вариант?
— Да.
— Интересно, сколько их… и как?
— Очень радикально.
— Это сейчас так кажется. Лет через десять лежания в пыли будет смотреться махровым монархизмом.
— Мой отец всегда был сторонником самодержавия, — заметила Жуковская, — но не самовластья.
— И в чем тонкая разница?
— Самодержец может принимать любые законы, но обязан сам им следовать.
— Слишком велик соблазн в каждом неудобном случае принимать новый закон. Впрочем, для этого необязательно самодержавие, и ручные парламенты бывают. Но самодержавие значительно ускоряет процесс.
— Не всегда. Честный человек не будет этого делать.
— Честным людям вообще не нужны законы. Как говорится, церковь для грешников.
— Вы часом не анархист? — усмехнулась Жуковская.
— В анархизме есть рациональное зерно, в том, что касается самоорганизации общества. Но воры и обманщики не позволят нам обойтись без власти. Я недостаточно верю в человечество, чтобы быть анархистом.
Небо за окном из лимонного и бирюзового стало синем, и хозяйка зажгла свечи, белые и коптящие. В комнате запахло горелым жиром. Саша поморщился.
— Я много читаю, — извиняющимся тоном сказала Жуковская, — и мне не хватает восковых свечей. Вы не думайте, нам их выдают. Четыре белых, одну желтую и три сальных на день.
— Потерплю, — сказал Саша. — А что же в крестьянских домах жгут? Лучины?
— Не только в крестьянских.
Жуковская села за секретер и взяла примерно такой же письменный прибор, который Саше на гауптвахту передала Мама́. Написала немецкий вариант письма Ленцу и отдала Саше.
Он пробежал глазами, понял процентов десять, но решил довериться переводчице.
— Да, есть в этом мире вещи совершенно для меня недоступные, — заметил он.
— Почему недоступные? — спросила она. — Я не сомневаюсь, что вы выучите немецкий.
— Немецкий выучу. Но почерк! Уважаемый учитель Лагузен, конечно, несколько поправил дело, но все равно кощунство подписывать этот каллиграфический шедевр моими недостойными каракулями.
— Не такой уж хороший у меня почерк, — скромно улыбнулась Жуковская.
— Все познается в сравнении, — вздохнул Саша.
И подписал: «Всегда ваш, с неизменным почтением Вел. кн. Александр Александрович».
Она взглянула, подавила смешок, но глаза засмеялись.
— Во-от, — сказал он.
— Важно не как подписывают, а кто подписывает, — серьезно возразила она.
Перешли к письму к профессорам Туринского университета. Жуковская написала оба варианта: на французском и на немецком, а Саша коряво подписал.
— Мне кажется, вы чем-то расстроены, — заметила она. — Это из-за сальных свечей?
— Бросьте! Как может расстроить такая мелочь? Если я вас не очень обременяю, давайте еще чаю попьем.
И они вернулись за чайный столик.
— Александра Васильевна, чем делать, если твоя страна не права? — спросил он.
— Что вы имеете в виду?
И он рассказал ей историю штурма Герменчука.
— Я вас не шокировал?
— Я кажется слышала о ней. Но это ведь дела давно минувших дней.
— Прошло чуть больше четверти века. Еще живы свидетели и участники. Еще ходят по земле те, кто поджигал и, кто отдавал приказы, еще живы те, чьи родственники погибли в огне.
— Я уверена, что больше такого не было, — сказала она, — и не будет.
— Может быть и не было, — согласился Саша. — А вот насчет не будет…
Он задумался.
В свое время он вполне обывательски воспринимал Чеченскую войну. Да, конечно, ничего хорошего в этом нет, и его старые друзья, выходящие с плакатиками «Нет войне», имеют на это право. Но чеченцы же взорвали дома!
Саша конечно читал расследование «Московского комсомольца» про то, что дома взорвал Лужков, но это казалось полным абсурдом. Потом появилось еще одно тут же запрещенное расследование на ту же тему, но у Саши все руки не доходили его прочитать, но он его, конечно, скачал и на ноут сохранил. Потом автор сего был убит весьма оригинальным способом, что придало веса расследованию.
Но времени прочитать так и не нашлось. Да и не хотелось тратить время на явную конспирологию.
А потом стали просачиваться другие факты. Удар ракетой «Точка У» центру Грозного осенью 1999-го. С погибшими на центральном рынке, у почты, в мечети, на автостоянке и в роддоме. Удар в январе 2000-го по городу Шали, где чеченцы собрались на митинг, тоже «Точкой У».
Гибель сотен людей. Не 72-х комбатантов. Сотен. В том числе мирных жителей.
Почему он тогда не знал об этом? Почему узнал много позже и случайно? Ведь всегда новости читал. Неужели просто не хотел впускать в свой информационный пузырь то, что никак не соответствовало его представлениям не о морали даже, просто о норме.
Неужели принял на веру фразы про то, что там были боевики и сочувствующие? Про то, что на рынке был тайный склад боеприпасов? Неужели эмоционально отреагировал на словосочетание «антироссийский митинг» и вытеснил в подсознание.
Ну, конечно антироссийский. Какой же еще, если война?
Или все затмила победа? Через несколько дней город Шали перешел под контроль федеральных войск. И сейчас поискать ещё эту инфу. Словно не было.
Но тот, кто может сжечь чужих, и своих сожжет, не поморщившись.
— Это, наверное, один из вечных русских вопросов, — предположил Саша. — «Кто виноват?», «Что делать?» и более конкретно: «Что делать, если твоя страна не права?». Частный случай предпоследнего. На митинг выйти, точно зная, что тебя посадят на многие годы? Отказаться выполнять приказ? Закрыть собой? Красноречиво замолчать? Громко уехать?
Глава 3
— Не стоит, — сказала Жуковская.
— Конечно не стоит. Потому что саморазрушение все это. Или как минимум самоустранение. Так что? Молчать и ждать?
— Что-то делать, — сказала хозяйка. — Без саморазрушения.
— Ну, да. Теория малых дел. Открывать физмат школы. Пока не закроют.
— Вы читали Торквато Тассо? — спросила она.
— Нет, хотя много слышал. «Освобожденный Иерусалим»?
— Да.
— И что там натворили «освободители»?
— Ворвались в город и перебили всех жителей без различия народностей и вер: мусульман, евреев, православных. Есть средневековая миниатюра с кровавой рекой, которая вытекает из ворот Иерусалима. Крестоносец вешал на дверь дома щит, что означало: внутри — только его добыча. И никто больше не смел туда войти. Завоеватели врывались в дома, закалывали хозяев, с женщинами и детьми, или сбрасывали их с крепостных стен. На улицах лежали груды тел: мертвые вместе с живыми. Улицы и площади были усеяны обезображенными трупами с отрубленными головами. Одну синагогу сожгли со всеми, кто в ней был.
— И автор, который полностью на стороне крестоносцев. Как он выкручивается? Замалчивает?
— Нет. Совсем нет:
Жуковская процитировала это по-французски.
— Мне перевести? — спросила она.
— Нет, я понял, — сказал Саша. — По крайней мере, основной смысл. С французским у меня все-таки несколько лучше, чем с немецким. Я всегда мечтал о девушке, которая бы знала, кто такой Торквато Тассо, могла пересказывать его, не бледнея, и цитировать по-французски.
— Здесь все знают, кто такой Торквато Тассо, — заметила она, слегка покраснев.
— Этого совершенно не может быть, — возразил он. — В Байрона я еще поверю, в Шекспира — тоже. Я поверю даже в Данте и Петрарку. Но не в Торквато Тассо! Так как он оправдывается?
— Это Божья кара за вероотступничество, а крестоносцы — только орудия в руках Господа:
— На Бога вину переложить — это, конечно, остроумно, — заметил Саша. — Господь все стерпит. Ну, да! Ну, да! Иуда — тоже только орудие в руках Божьих, ведь без него не было бы ни крестной жертвы, ни спасения человечества. Непонятно только, почему он проклят, а не прославлен как святой.
— Вы очень странно все трактуете, — заметила Жуковская. — Я никогда такого не слышала.
— Просто довожу эту логику до конца.
— Да, — кивнула она. — Божий промысел не снимает вины.
Послышался стук в дверь. И в комнате возникла Глаша.
— Барышня, мне открывать?
Жуковская, кажется, растерялась и вопросительно взглянула на Сашу.
— Мы ничего предосудительным не занимаемся, — заметил он, — так что не вижу оснований прятать меня в шкафу.
— Посмотри, кто там! — бросила она служанке.
Глаша ретировалась к двери и открыла.
— Ваше превосходительство! — послышалось из прихожей.
— Это генерал Гогель, — доложила служанка.
Саша встал и вышел навстречу Григорию Федоровичу.
— Вас обыскались, — пожаловался гувернер. — Что вы здесь делаете?
— Ну, что могут делать вместе мальчик и девочка гимназического возраста? — поинтересовался Саша. — Обсуждаем Торквато Тассо естественно. Поэму «Освобожденный Иерусалим».
Гогель посмотрел внимательно, видимо, чтобы убедиться, что возраст действительно гимназический.
— А! — сказал он. — И всё?
Поделиться книгой: